Иллюзия

Некоторые воспоминания оставляют следы, которые больно жгут, пробираясь в самые глубокие уголки души. Это такая боль, что маски, за которыми приходится прятаться, начинают трескаться, и намного проще заменить их новыми, чем пытаться латать старые трещины. Натаниэль уже не помнил, каким он был год назад, каким был в детстве. Он забыл, каким был вообще и что теперь собой представляет. Наверное, когда-то он был маленьким и наивным мальчиком, который с обожанием следовал за своим старшим братом, подшучивал, дразнил его, но никогда не понимал, что его тихое восхищение и желание быть рядом для брата лишь раздражают. А теперь… Теперь он уже не мог вспомнить, что чувствовал тогда, и как давно это было. Возможно, он давно научился скрывать все чувства. Сколько бы он ни пытался, он не мог вырваться из этого бесконечного круговорота разрушения. Он вспомнил, как раньше, каждый день под звуки безразличия натягивал на себя новую маску. Маску спокойствия, которая казалась неумолимо тяжёлой, но именно она помогала ему выживать. С каждым утром он, словно автоматом, застёгивал свой столетний галстук — который, несмотря на старость, всё же оставался приличным и выглядел вполне достойно — и, едва дрожащими руками, аккуратно завязывал на нём узел. Каждое утро — та же процедура. Но внутреннее напряжение не отпускало. Это было его единственным шансом скрыть всё, что он чувствовал. Натаниэль вышел из комнаты, и каждый его шаг по лестнице был словно шагом в пустоту. Он не знал, что именно его ждёт. Только одно было ясно — этот день будет ничем не лучше предыдущего. Внизу его уже ждал отец. И, как только Натаниэль вошёл в комнату, сердце болезненно рухнуло как камень, упавший в омут. Он ненавидел это чувство. Ощущение безнадёжности, которое съедало его изнутри каждый день. — Садись, Натаниэль, — грубо произнёс отец, даже не подняв взгляд. Это было не просто равнодушие, это был приговор. Натаниэль послушно подошёл к столу и сел, привычно отстранившись подальше от старого, тяжёлого взгляда. На его лице не было ни страха, ни волнения — только пустота.   — И где же твой брат с матерью? — спросил отец. Голос был спокойным, но в нём звучала такая издёвка, что её не мог не услышать и сам Натаниэль. Он знал, что отец прекрасно осведомлён — они сбежали давно, может быть, даже лет пять назад. Они покинули его, оставив наедине с этим мужчиной, с этим чудовищем. — Я… Я не знаю, — выдохнул он, с трудом подавляя комок в горле. Пустота, что его съедала, снова настигла его. Она была такой мерзкой, такой иссушающей, что в какой-то момент Натаниэль стал думать, что она поглотит его до конца. Не осталось слов, чтобы передать эту бездну, которая постепенно съедала его. Он чувствовал, как это выжигает его изнутри, словно спичка, сжигающая пергамент, — безжалостно, до самого основания. Его глаза невольно взглянули на свои руки — уродливые, покрытые полосами от старых и свежих ран. Руки чесались от боли, из-за скрытых под бинтами свежих повреждений, оставленных каждым жестом, каждым шагом в этом аду. Он больше не хотел их видеть, не хотел чувствовать, как кровь застывает под бинтами, но это было невозможно избежать. Он пытался скрывать эти метки от других, пряча их под рукавами, но сам прекрасно знал, что никуда не уйдёт от того, что они означали. «Твой отец тоже бы смеялся», — звучал в голове его собственный злобный смех. Но теперь это было уже не важно. — Ладно, не будем о печальном, — наконец-то сказал отец, и это было похоже на откровение. Он наконец-то взглянул на своего сына, но в его глазах был лишь презрительный холод. — У меня всегда были надежды на тебя, а не на этого ублюдка. Так что через полчаса тебя ждёт тренировка с Лолой. — Он произнёс это без всякого интереса, скучающим тоном, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. И затем, спокойно ушёл, оставив его одного. Натаниэль не мог не вздохнуть. Он знал, что тренировки с Лолой никогда не бывают лёгкими. Она никогда не упускала случая унизить его, измотать его тело, заставить его терпеть боль, пока он не падал от усталости. Но его тело уже привыкло к этому. Боль стала частью его жизни. Всё, что оставалось — это продолжать. Когда он покончил с едой, то без каких-либо эмоций встал, вытер рот салфеткой и направился в свою комнату. Нужно было готовиться. К худшему. Веснински захватил с собой кухонный нож и зашел в ванную. Он поднял руку и закатал рукав, чтобы сделать несколько порезов.  Большая капля крови падала на белую ткань, совершенно портя рубашку. Натаниэль так и застыл, пока кровь тонкими струями текла по его запястью. В холодных голубых глазах туман, который тут же заволакивает остатки разума. Звон в ушах оглушает, мысли кинопленкой мелькают перед глазами. Невидимая крепкая рука ползет вверх от живота к горлу, хватая так, что невозможно сделать глоток воздуха. — Эль, что ты делаешь, сам себе причиняешь боль? Ты же обещал, что больше такого не повторится. Веснински вздрогнул от нежного голоса брата, а нож в руках упал со звоном прямо ему под ноги. Он посмотрел на своё запястье, истерически посмеявшись. Ему вовсе не больно, нет, а как раз наоборот, он чувствует, что это успокаивало его. Где-то в десять лет Натаниэль понял, что он нечувствительный к некоторой боли, теплу и холоду. Конечно, он первым делом рассказал это брату. И когда тот об этом услышал, он начал смеяться, не веря в этот бред, и кинул в него вазу, чтобы проверить. Осколок попал ему в шею, нормальные люди уже кричали бы от боли, но Натаниэль стоял, даже не сдвинувшись с места. Он стоял и смотрел на своего брата, который хотел причинить ему боль.. Никто не знает о его секрете, даже мать, которая струсила и сбежала только с одним. Натаниэль каждый день жалел, что рассказал об этом брату. Тошнота подкатывает к горлу. Натаниэль уже не слышал этот голос, он вновь берет нож с пола и останавливается, парень внимательно смотрит на свою вену, новая волна мыслей налетела на него, заставляя так и наблюдать.  Как вдруг с гостиной он услышал рычание, глухие удары, громкие взрывы. Натаниэль резко вскочил, стягивая вниз рукава рубашки и побежал на звуки. Там его отец, а возле него - на коленях стоял молодой мужчина, и, видимо, он в чём-то провинился. Даже если и нет, ему всë равно, сейчас главное хотя бы свою жизнь спасти. Он тихо повернулся, чтобы незаметно ускользнуть назад, но его заметил мясник. — Эй, Натаниэль, подойди сюда, — Веснински указательным пальцем показал в воздухе на сына. Парень вздрогнул и замер на месте, ожидая, что ему всё же показалось. Но нет, Натан смотрел прямо на него и ждал, пока он подойдёт. Он сглотнул и направился прямиком к своей смерти. — Натаниэль, возьми, — мясник вытащил с кармана пистолет и вложил в руки сына, как будто это привычное дело. — Зачем мне это? — наконец-то удалось хоть что-то сказать ему.  Веснински ухмыльнулся. Он сложил пальцы в виде пистолета и направил на голову мужчинеюы, который все ещё сидел перед ними. — Натаниэль, он предатель. Когда парень услышал эти слова, у него появилась паника, руки начали дрожать, а сердце биться с бешеной скоростью. 

***

Когда Натаниэль был ещё маленьким, его отец для него олицетворял силу. И это он думал только в плохом смысле. Натан учил его не только орудовать ножом и разделывать мясо, но и понимать, что в жизни есть предатели. Его отец никогда не скрывал своих жестоких принципов. Однажды вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, в дом вошёл человек, которого Натаниэль видел впервые. Отец, как всегда без лишних слов закрыл за ним дверь и отвёл его в одну из комнат, откуда не доносились голоса. Мальчик, вечно любопытный, тихо проскользнул за ними, решив подслушать, что происходит. Натаниэль прижался к двери и заглянул в щель. Он видел, как его отец, стоящий на фоне тусклого света, сжимает в руках старый, затупленный нож, а незнакомец сидит напротив, нервно перебирая пальцами что-то на столе. Напряжение в комнате было таким, что, казалось, воздух пропитан предвкушением. Но вдруг он услышал голос отца — громкий, как удар молота: — Натаниэль, — сказал он, обернувшись и глядя прямо в глаза сына, который, как он уже понял, был рядом. — Он предатель. Слова Натана повисли в воздухе, и мальчик почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Предатель. Это слово звучало так тяжело и страшно, что сразу стало ясно: оно не о простых поступках, а о чём-то намного большем. Отец шагнул к двери и, словно в наказание, вытащил мальчика из укрытия, заставив его встать прямо перед тем человеком. Из глаз незнакомца блеснула паника, но он молчал. Отец сжал плечи сына и посмотрел на него жёстким взглядом. — Ты научишься как справляться с такими людьми, — сказал он, почти шёпотом. — Иначе не выживешь. Тот, кто предаёт, не заслуживает жалости. Затем отец заставил мальчика стиснуть нож, который он держал в руках. С каждым словом его голос становился всё более угрожающим: — Это твой урок. Сделай это. Натаниэль, дрожа, но всё-таки послушно взял нож. Ему было всего восемь лет и ему казалось, что этот момент определит его будущее. Он был подавлен, но не мог ослушаться. Человек напротив него не двигался, взгляд его был стеклянным. Отец продолжит: — Докажи, что ты способен наказать предателя. Мальчик сделал шаг вперёд, но в момент, когда его рука замерла в воздухе, его взгляд встретился с глазами незнакомца. В этих глазах было что-то такое… отчаянное. И, возможно, сожаление. Это мгновение колебания заставило мальчика замереть, не в силах двигаться дальше. В этот момент Натан вскрикнул: — Что ты стоишь, иди! Ты должен понять, что предатели не имеют права жить! И всё же, несмотря на давление, Натаниэль не смог выполнить приказ, за что получил худшее наказание. А этот момент стал для него одним из самых тёмных и значимых в его детской памяти — испытанием на грани между тем, что он знал о мире, и тем, что он должен был стать таким же, как Натан. 

***

Отец всё так же следил за ним, требуя от сына быть жестоким и безжалостным. Слово “предатель” было как острие ножа, готовое вонзиться в его душу, чтобы напомнить, что слабость — это не вариант. И вот снова этот момент. Снова этот взгляд отца, который был готов на всё.  Натаниэль хотел бы забыть. Тот самый стол, тот самый свет, тускло освещающий комнату. И снова перед ним стоял человек. Человек, которого на этот раз он знал. Его лицо было знакомо, приходил пару раз из-за бизнеса Натана. Но сейчас он был… предателем. Это слово отца висело в воздухе, как неизбежный приговор. — Натаниэль, — произнёс отец, его голос, как всегда, был жёстким, твёрдым, не оставляющим места для сомнений. Он стоял рядом, с выражением лица, которое не оставляло выбора. Он положил руку на плечо сына, однозначно почувствовав, как тот вздрогнул от его прикосновения. — Ты знаешь, что делать. Натаниэль не мог вспомнить, когда в последний раз его сердце не билось так быстро. Кажется, что эта трясущаяся рука уже была частью него. Он не мог отпустить её, не мог позволить себе показаться слабым. Но с каждым мгновением его руки становились всё тяжелее. Его взгляд задержался на предателе, который стоял перед ним, опустив голову. Он знал, что тот чувствует приближение своей смерти. И хотя его лицо оставалось спокойным, глаза выдали страх. Парень даже не смел думать о новом наказании. Эта мысль внезапно прорвалась, как сдавленный крик. Он снова оказался мальчиком, тем мальчиком, который в детстве стоял перед чужим человеком, не в силах убить, не в силах понять, что он должен был делать. Но теперь он не мог позволить себе слабость. Он был взрослым. Он не уже был тем мальчиком. Он был слишком далеко, чтобы отступить. “Не показывай слабость”, — снова звучал голос отца в его голове, как приговор, который был неизбежен. Его ладонь потела. Он ощущал, как пистолет в его руке становится холодным, как лед, и каждая его мышца будто бы сжималась в одно напряжённое облако страха и паралича. Он поднёс пистолет к голове мужчины, и на мгновение его взгляд снова встретился с его глазами. В этих глазах не было агрессии, не было ненависти. Там было только молчание, принятие, и, возможно, понимание. «Ты должен сделать это», — снова услышал он в своей голове отца. Это слово, это требование, не дававшее выбора. Натаниэль закрыл глаза. Он не хотел этого, не хотел быть тем, кто вновь будет втянут в этот ужас. Он не хотел быть тем, кто совершит убийство. Но он понимал, что если он не сделает этого, то мир вокруг него рухнет. Отец, который всегда видел в нём только инструмент, не поймёт. И его жизнь, и жизнь того, кто стоял перед ним, обрывается в страдании, если он не выполнит приказ. Он сделал шаг вперёд, его пальцы сжались на своей рубашке. Внутри всё кричало, но внешне он был каменным. С каждым вздохом воздух становился всё гуще, а в голове крутился лишь один вопрос: Что будет, если я это сделаю? Что будет с ним после этого? С каждым мгновением этот вопрос становился невыносимым. Но нужно было действовать. Нужно было закончить. Звук выстрела разорвал тишину комнаты, как удар молота по камню. В тот момент Натаниэль почувствовал, как его мир рассыпается. В его груди всё сжалось. Он не видел, как человек падал, не слышал его последнего вздоха. Он только чувствовал, как внутри всё исчезает, оставаясь пустым, обрушенным. С этим выстрелом исчезла вся надежда на освобождение. Всё стало тяжёлым и холодным. Он всё ещё держал пистолет, его рука не отпускала его, и это ощущение будто пыталось вырвать его душу. — Ты сделал это, — сказал отец, и его голос был не тёплым. — Можешь сегодня не идти на тренировку, — хмыкнул Натан и помахал рукой, чтобы всë убрали.