Стеклянная корона

      Мне холодно.       Кажется, еще немного, и я превращусь в лед, покроюсь инеем, затем – сетью трещин и распадусь на куски льда: равнодушные и безжизненные. Я сижу на кровати, подтянув колени к груди, и безразлично смотрю в окно. Меня окружает серость, бесконечная серость, я не слышу, не вижу и не говорю; где-то там, глубоко в груди оседает пепел на месте Связи, которая когда-то звенела и пела, налитая силой чувств. Нож тускло мерцает в полумраке, не чета его обычному поведению, игривому и кровожадному одновременно; Ножу больше не перед кем выписывать соблазнительные восьмерки и хвастаться количеством убитых нимоно.       Нож, моя неизменная составляющая, тоскует и горюет по тому, к кому успел привязаться за дни, проведенные бок о бок. Мое сердце – глупое человеческое сердце – болит и плачет, обливаясь кровавыми слезами.       Онемение сковывает по рукам и ногам, жестко хватает за горло, мешая дышать, и вторгается в мысли. Мне холодно, но я не предпринимаю ни единой попытки одеться потеплее или чем-то укрыться, зачем? Мир кажется бессмысленным, мое существование – тоже. Я почему-то дышу и двигаюсь, продолжая быть инструментом в руках человечества, – да только исправности во мне ни на грамм, потому что я испорченная.       Перекореженная.       Сломанная.       Я держусь за грудь, словно стараясь нащупать отголоски Связи с тем, кто заменял мне воздух и когда-то был дороже жизни, с кем я готова была сбежать и выстоять против всего мира и кому отдала свое сердце. Глупо? Не то слово. Мне хочется жалеть о том, что я привязалась, о том, что сделала неправильный выбор, что стала человеком, но у меня не получается.       Мне не жаль себя, мне жаль упущенного времени, которое мне уже никогда не удастся наверстать.       Мне жаль, что я не смогла защитить Чжун Ли, и это мысль разъедает меня изнутри, как соленая вода – дешевый металл. Я из раза в раз прокручиваю в голове бой, разбираю его по крупицам снова и снова, потому что что-то во мне-человеке до сих пор остается от меня-шриэ: это необходимость анализировать каждый свой шаг для достижения лучшего результата. Лучшего результата уже не будет никогда и ни для кого: мне просто незачем сопротивляться, незачем бороться и незачем жалеть себя.       Прошлого это не исправит, будущего не изменит.       Я не смогла попрощаться с Чжун Ли. Более того, я даже не видела, как он погиб: мне хочется верить, что он умер достойно, потому что это же Чжун Ли, мой Мастер, он не умеет по-другому. Никто не говорил мне, как Чжун Ли умер, все лишь стыдливо отводили глаза, стоило им только заглянуть мне в лицо, будто они лично его убили; лишь Венти, болезненно и ломко улыбаясь, обронил как-то раз, придя к моей койке в лазарете:       – Он бился до последнего. Он погиб как Мастер: защищая то, что ему дорого.       «Тебя», – повисло в воздухе, и я утомленно зажмурилась, чувствуя странное жжение. Партнер Венти, Сяо, с которым он провел большую часть своей жизни как Мастер, тоже погиб на зачистке этой Волны, и изумрудные глаза Венти больше не блестели двумя драгоценными камнями.       Но тогда мне было плевать. Мне и сейчас плевать: холод обнимает меня с головы до пят, кутает в морозное одеяло, и онемение распространяется по всему телу. Если бы я была сильнее, если бы я была быстрее, лучше, умнее, если бы я не отходила от Чжун Ли, если бы мы решили отделиться от группы сразу, а не в конце Волны, если бы я держала свои эмоции в узде и не давала им волю, Чжун Ли остался бы жив?       Смотрел бы на меня сейчас с улыбкой?       Пытался бы согреть мои руки дыханием?       Обнимал бы?       Говорил бы со мной?       Но все это неважно. Теперь неважно. Быть человеком – неразумно и глупо, потому что люди привязываются к чему попало, а потом страдают, когда теряют. Люди мечтают, надеются, ждут и верят, а потом у них сильно-сильно болит сердце, когда их чаяния не становятся реальностью. Мне хочется вырвать из груди этот идиотский орган и растоптать, потому что мне невыносимо, невыносимо, невыносимо больно, и мне хочется разодрать себе шею и живот, чтобы эта боль больше меня не терзала.       Последние две Волны мы с Венти работаем как боевая двойка, но что-то внутри меня противится такому раскладу. Все это не то и не так, так быть не должно, никто не может занимать место моего Мастера, как никто не может занимать место подопечного шриэ Венти. Связь с Венти слабая, практически незаметная, ее даже нельзя толком ощутить: достаточно того, что Венти может отслеживать мое самочувствие и не давать мне натворить глупостей, когда мою сущность чудовища заносит слишком сильно.       Это вынужденный тандем, построенный чисто ради повышения боевой эффективности; никаким крепким здоровым союзом здесь и не пахнет. Мы с Венти оба потеряли тех, кем дорожили больше жизней, но это не делает нас ближе, наоборот – отдаляет с каждой Волной все сильнее и сильнее.       Венти не претендует на место моего Мастера, я не претендую на место его шриэ. Это и к лучшему, потому что избирательная невнимательность Венти дает мне ценнейший подарок.       Уродливая бугристая царапина на левом бедре еще не сочится неоновым гноем, но скоро начнет. Яд нимоно – главный убийца шриэ, он с невероятной скоростью распространяется по телу и превращает зараженного в безмозглое, жаждущее крови чудовище, в котором от человека – лишь подобие внешности. Стоит мне только подковырнуть кожу, слабо переливающуюся неоновым светом, как процесс пойдет быстрее.       Мне не страшно осознавать, что вскоре я потеряю остатки разума и стану той самой тварью, которой меня называли всю жизнь. Еще недавно мне не хотелось выходить на зачистку Волны, жертвовать своей жизнью ради других людей, живущих в тепле и сытости, потому что меня сковывал человеческий ужас и инстинктивное желание спрятаться где-то глубоко в норе, чтобы никто-никто не нашел.       Но сейчас мне все равно, и это ледяное равнодушие крепко держит меня за горло костлявыми пальцами. Сердце истекает кровью где-то под ребрами, и я продолжаю безразлично смотреть на тусклые всполохи голубого света Купола, мерцающего сотами где-то далеко-далеко.       Я больше не смогу взять Чжун Ли за руку, заглянуть ему в глаза и улыбнуться в ответ. Он больше не сможет укрывать меня по утрам одеялом, сбившимся за ночь, и прижимать к себе, целуя в макушку. Я больше не почувствую биение его пульса под пальцами, не смогу оседлать его бедра и прижаться обнаженной грудью к груди. Он больше не назовет меня своей драгоценной, не пошлет по Связи волну нежности и не шепнет на ухо: «Будь осторожна». Я больше не увижу, как ловко он управляется со Струнами, как сияют на руках нити золотых вен и как он сражается, не подпуская ко мне нимоно на расстоянии.       Он больше не скажет мне о том, как сильно меня любит, и я не смогу сказать о своей любви – огромной, необъятной, вытесняющей все остальные чувства и рассудок в том числе – в ответ.       Мой Нож удивительно удачно ложится в ладонь, я некоторое время рассматриваю блеклые пятна света, играющие на белом лезвии. Где-то вдалеке безразлично блестит Купол, смеются люди, не знающие бед, и готовятся к очередной зачистке Волны шриэ: все покорные инструменты как один. Одна я отличилась, «очеловечилась» и не справилась со своей новой ипостасью, обрела столь многое и потеряла все, что имела.       Я не жалею, что стала человеком, но жалею, что потратила так много времени, чтобы это осознать. А теперь уже поздно: я перехватываю безвольный Нож поудобнее и с силой вонзаю его прямо в рану на бедре, но с губ не срывается ни стона. Я надавливаю лезвием чуть в сторону, тонкая кожа лопается, и вниз стекает неоновый гной.       Тарталья убил Эфира, когда тот еще был человеком. Я постараюсь сделать все для того, чтобы умереть чудовищем, потому что с единственным, смерть от чьей руки я бы приняла, мне не дали даже попрощаться. Я затыкаю глупое человеческое сердце, рыдающее от боли, и снимаю поводок с чудовища, надежно запертого где-то под ребрами.       Все становится неважным, когда сознание меркнет и взрывается россыпью неоново-черных огней.       Чжун Ли больше нет.       Меня нет тоже.