Порошок

Помнишь, о чём мы мечтали? Воспоминания возвращаются ко мне, как призраки. Наше прощание было неизбежно. При всех наших отчаянных попыток, ничего всё равно бы не вышло. Мы не смогли бы идти до конца.

***

Звонки продолжали игнорироваться в этой затхлой квартире до противного скрежета в дверях. Все стены пропитались тренькающим звуком, голова гудела, ходила кругом, наматывая марафоны. Пробивало плакать. Слёзы не шли, ну просто не наполняли красные глаза, не скатывались по холодным скулам, пытаясь согреть внутренним теплом, пропали. Не понятно почему, из-за чего, и как. Засохли, растворившись в прошлом. Падали какие-то осколки в ванне, а в память выстрелом проникала сцена плачущей Черён перед зеркалом, которая зачем-то в двенадцатый раз держала в руках резчатое стекло и проводила вдоль запястья до самого основания, не так глубоко, потому что сил не было. Её вены были не живыми, будто в них были спицы, или вовсе ни капельки крови. Она истощённая — всё так же прекрасна. Сонхун запомнил. Сонхун так же запомнил, что ноги Черён длинные, без ссадин, синяков, порезов и ожогов. Они красивые, как с обложки модного журнала про моделей. Но сейчас не об этом. Сону уронил в ванну тяжеленный домашний телефон, откололся кусок акрила, а вот аппарат остался нетронутый. Уронил или специально выбросил — Сонхун не знал, лишь догадывался. В голову пришла мысль спросить, что случилось, почему он так вспыльчиво реагирует на звонок, но Сонхун отлёживался на диване, смотря чёрно-белую мелодраму, и изредка попивал коробочный апельсиновый сок из трубочки. На упаковке был нарисован весёлый цитрус, который давал какой-то жизненно важный совет о здоровье детям от полутора до семи лет. Сонхуну через полгода будет двадцать два. Сок ему безумно нравился, правда, о здоровье он думать не собирался. Сонхун не знает, что происходило с его воспоминаниями, но они исчезали, как прожектор при свете дня. Ночью на него накатывала дикая тревожность и потребность чего-то наглотаться до потери памяти. Обычно так и было, Сонхун закидывался успокоительным и снотворным, чтобы не мучила бессонница, и эти проворные мысли, что лезли отовсюду. Наверное, именно из-за этого его воспоминания блекли на фоне удручающей реальности. Сону перестал замечать его через неделю совместной жизни, считал за призрака или домашнего питомца, который сам может и накормиться, и умыться. Стало паршиво и гадко. Сонхун давно потерял связь с реальностью, телефон был вечно разряжен, а на улицу выходить совсем не хотелось, да и смысла не было. Всё необходимое покупал Сону и клал перед носом, возле корзины разноцветных носков или слева в шкафу от тумбочки для обуви и ложек. Разговаривают они два раза в день: в полдень, когда Сону срывается на Сонхуна за то, что тот вновь не убрал кружку со стола, и там остался след; вечером, когда Сону не может уснуть без объятий и размышлений о будущем. Почему всё так поменялось? В один день Сонхун замолчал. Окончательно. Не произнёс ни слова и застыл. Казалось, будто он вдруг потерял голос, проглотил язык или того хуже разучился разговаривать. Сонхун потерял смысл, что-либо говорить, потерял смысл что-то делать, словно ждал чего-то неопределённого, загадочного, после которого он обязательно встанет и начнёт жить дальше. Сону мог целовать его, трогать, где захочет, а Сонхун всё молчит, только звуки издаёт. Сначала были какие-то попытки выжать из него хоть слово, но Сону быстро потерял к этому рвение, как будто было достаточно того, что он здесь, с ним, а не в неизвестности. — Я не понимаю! — кричит раздражённый Сону из ванны. Слышны стуки по плиточным стенам и звук падающих зубных щёток. Что не понимает Сону — непонятно. Он заглушал мелодраму, что расстраивало Сонхуна выпившего весь сок. Мелодрама не была интересной, просто актриса, которая играла в фильме до боли, напоминала кого-то миловидного и круглолицего. — Сонхун! Сонхун знал, что обращаются не к нему, потому что бесполезно, так как не ответит, глупо поморгает ресницами, а затем отведёт взгляд и будет долго-долго думать. Думал Сонхун о жарком лете за окном, певчих цикадах, день рождении Сону, о бабушкином компоте и маминых сказках Рей Бредбери. Тот самый «Всё лето в один день» в сезон дождей и тёплое цветочное одеяло у ног. Безумно хотелось почувствовать запах индийской сирени и вспомнить улыбку мамы. Не вспоминалась. — Мне надоело, слышишь! — в гостиной появляется Сону в сером свитере. У того волосы, как древесный уголь, ещё жёсткие наощупь, неприятно трогать, когда пытаешься заснуть, но Сонхуну всё равно нравилось. Наверное, опять надоело, что Сонхун по случайности спросонья воспользовался его щёткой. Такое было уже шесть раз, а может одиннадцать. Сонхун сбился со счёта на третьем. — Фильм смотришь… Интересный хотя бы? — резко успокаивается Сону, когда видит болезненное лицо Сонхуна, который не понимал, за что он сейчас чуть не получил. — Эта актриса похожа на Бомгю, да? Её скулы слишком идеальные, а нос, словно линейка — засмотреться можно, ну, богиня. Точно, мама Бомгю. Красавица, актриса и мать человека, который пытался достать Сонхуна со дна. Сону бросил университет, бросил попытки стать лучше, начал думать, что и так всё хорошо, но по ночам плакал, сжимая тело Сонхуна до зелёных пятен. Сонхун правда надеялся, что тот плакал, а не смеялся над его (или своим) ничтожеством. Для чего они существуют? Для чего врут, любят, безнадёжно мечтают, доверяют и убивают? Почему кто-то двадцать пять лет назад посчитал отличной идеей завести семью, не задумываясь, что будет в будущем, ведь это маленькая прихоть, что-то типа временного увлечения, а потом, как птенчика из гнезда выбрасывают, не научив того летать, понимать других птиц и выживать. Сонхуна не научили любить, он смог взлететь, но понять — невыполнимая задача для его раненой души. Выживать? Старается изо всех сил. Вытягивает себя как может, ищет непростые лазейки, при которых он будет чувствовать себя немного лучше, чем раньше. Несколькими днями ранее Сонхун принял решение, что лучший выход сейчас — ждать. Год, пять, десять — всё равно. Он дождётся, когда его поднимут и затащат обратно в уютное гнездо, где друзья — родные люди, родители — Джису с Хисыном, а домашний питомец — Кай, резвящийся под лучами солнца вместе с Бомгю. — Сонхуна… Посмотри на меня, — просит Сону, делая звук зомби-ящика пониже. Счастливая улыбка актрисы и впрямь была копией медвежьей улыбки Бомгю. Сонхун глядит, как зелёная полоска звука уменьшается, а затем выжидающе поворачивается на Сону, который нервно кусал уголок нижней губы. Оттуда сочилась кровь. — Я старался делать вид, что тебя здесь нет, потому что думал «так лучше, так вернее, Сону, дай ему оправится, отдохнуть наедине с собой», но что-то не так. Ты замолчал, а мне стало казаться, что я говорю сам собой… схожу с ума и всё такое, но ты мне нужен! Моя голова гудит каждый день всё больнее, ужаснее, скрючивает меня всего, не даёт нормально мыслить, хочется выстрелить в неё. В интернете пишут, что это мигрень и стоит сходить к врачу, чтобы выписали какие-то таблетки типа обезбола или антидепрессантов, но я не могу оставить тебя дома одного больше, чем на полдня… После своего монолога Сону тяжело вздыхает, трёт глаза и жалеет о всём сказанном. — Думаешь, наверное, что я с тобой как с младенцем, но это не так. Я боюсь, что ты можешь уйти. Сонхун знает, что тот не зря боится. Уже были попытки, но его останавливало то, что он без понятия, куда ему идти, где взять деньги, как жить, что делать и ещё миллион непонятных вопросов, а что, а зачем. Сонхуну жаль, что он не смог раствориться в счастье, которое ему предлагал Сону. Надо было ухватиться, взять полностью, принять в себя и наконец успокоиться, однако, что от этого бы поменялось? Юна бы вспомнила о том, как им дорога в любом виде? Джейк бы доверился Сонхуну во второй раз? Тэхён бы повзрослел? Смогла бы Черён простить Рюджин и остаться, вылечиться, жить, как полноценная художница, открывать выставки, получать славу за саму себя? Они бы все были довольны своей жизнью? Глотать таблетки, запивать спиртовым напитком, блевать в биотуалете, пока держат твои волосы, просящие побыть на лице и посмотреть, что происходит — лучше? Что вообще для них лучше? Для них всех, не именно для одного Сонхуна например, а для Ёнджуна, Бомгю, Кая, Ники, Джейка, Джису, Хисына и Сону. Где они сейчас? Все наверняка порознь обедают, слушают любимую музыку, заливают свои проблемы алкоголем, встают рано, чтобы заняться тем, что продолжает их бессмысленную жизнь, может, даже заведут семью… Джису была бы отличной мамой. — Пожалуйста… Сону поднимает голову и смотрит на лицо, что выражало ничего, абсолютную пустоту, но голос… его голос говорил о том, что настала последняя капля его желания жить. И эта капля растягивается, дожидаясь момента упасть с громким эхом, чтобы услышал весь мир и узнал, что Сонхун сдался. — Просто, позволь мне уйти… Сону был спусковым крючком с полной обоймой в жизни Сонхуна. Как бы ни хотел, чтобы выстрелили, всё равно, раз за разом сквозь, почти летально. Остался последний, контрольный, который решит всё. — Прости, — стреляет Сону. И чего ожидал Сонхун?

***

— Ну, просил же тебя! — снова и снова кричит Сону, не выдерживает, бьёт часы с кошачьими ушками об стену и падает на пол, закрывая ладонями лицо. Плачет. Плачет пятый раз за день. Сонхуну жаль. Сонхуну противно от себя. Он хочет подойти и обнять, но не может, просто… не способен на это. Зачем он показал ему любовь? Зачем дал почувствовать себя нужным? Зачем…? Корит себя за то, что не знает, что такое любовь в действительности, что хочет что-то сделать для Сону, но не понимает, а правильно ли это будет? Он думает, что любовь выведет их на правильную дорогу, но она всё сидит глубоко внутри и, кажется, выходить не собирается. Сонхун не чувствует себя виноватым щенком, который не понимает за что провинился, но точно знает, что есть за что. Ему просто жаль, не потому что виноват или искренне сожалеет. Жаль, что Сону сломался из-за него, ведь тот лишь хотел поиграть и насладится чувствами Сонхуна, а в итоге попал в какую-то непонятную временную петлю. Жаль, что Сону слишком заврался и теперь не может поверить, где реальность, а где его жизнь с деньгами папочки. Думал, что любовь — это когда человек ждёт, что ему отдадут всего себя без остатка, а на деле, поняв, что любовь — это когда ты ничего не ждёшь в ответ, а бездумно отдаёшь самого себя — провалился в пропасть. Для них двоих любовь настолько простое чувство, что они не знают, где она, а где какая-то наигранная нужда, привязанность и зависимость. Оба не умеют любить, поэтому пытаются играть в любовь. Со стороны, может, это и кажется реалистичным, но оба под жилками сердца чувствуют, что это не так. Когда фееричный, зефирный и воздушный Сону стал походить на игру в сапёра? — Я люблю тебя… — со всхлипами шепчет Сону в мокрые ладони. Сонхун сидит прямо перед ним, сложив руки на своих коленях. Не смеет прикоснуться, боится обжечься, взорваться на мелкие кусочки, без надежды на восстановление. Плачущий Сону заставлял чувствовать ненависть ко всему миру. — Знаю, что ты всё понимаешь, знаю, что догадался обо всём, но не могу! Всё равно не могу бросить тебя! — звучит отчаянно. Догадался о том, что нет никакой любви? Или о том, что он наврал обо всём, начиная с отца, заканчивая своим образом милого мальчишки? Отца нет — был богатый отчим — отчима не стало — не получил наследства — разозлился. Хотел заставить сомневаться в других, а в итоге Сонхун только сильнее закопался в себя и не желал вылезать из панциря. Был уверен, что перепутал свои воспоминания, сходил с ума, а Сону наблюдал, думая, что имеет огромную власть над таким брошенным Сонхуном, но он плохо его знал. — Ты же идеальный, понимаешь? Хочу любить тебя, хочу быть любимым тобой. Ты такой невероятный, что я путаюсь, мешкаюсь, виню себя за всё произошедшее с тобой, — звучит искренне, и Сонхун верит, но, что он нашёл в нём идеального? Вопрос остаётся не озвучен. — Когда я только увидел тебя, то подумал, что вот он — мой шанс стать счастливым, но потом меня начало что-то отталкивать… Не хотелось разрушать тебя, совсем не хотелось, чтобы ты стал зависимым, я ведь сам знаю, что это за чувство постоянной нужды в человеке. Я стал желать невозможного, в один момент подумал, что терять нечего и надломил. Гнилое у меня сердце, да? Когда ты предложил встречаться, я хотел отказаться, правда хотел всё без обязательств, потому что боялся самого себя, ну, вот результат, — улыбается Сону. В этой улыбке нет ничего, кроме сожаления. — Ты лучше всех разбираешься в людях, но разобраться во мне было трудно, правда? Прости… Ты ведь мне правда понравился, Сонхуна, жаль, что любить я совсем не умею. — Ещё не поздно научиться. Эта фраза, словно глоток свежего воздуха человеку без лёгких. Никчёмная, но такая нужная в этот момент. Сону улыбнулся своей привычной улыбкой, нос сморщился, смотря вниз, а глаза сделались лисьими месяцами. Недосягаемый. Его никто не заслуживает, так же, как и он сам никого не заслуживает. — Радуюсь, как ребенок, когда ты говоришь, — смеётся так, что в ушах отдаётся, хочется запомнить это мгновение. — Извини, — поджимая губы, просит прощение Сонхун и осторожно кладёт свои руки во всё ещё мокрые ладони Сону. — Примем тот факт, что мы не любим друг друга? — с невообразимым трепетом спрашивает Сону, гладя большим пальцем запястье Сонхуна. Сонхуну от чего-то грустно. Наверное, потому что принимать этот факт он наотрез отказывается, так как он принял их любовь за данное, что отменить нельзя, а забрать тем более. Хоть он и первым догадался, что ими движет вовсе не любовь, отпускать этого не хотелось. — Если примем, что будем делать? Сону отводит взгляд на закатные лучи солнца, что отдыхали на ковре, медленно исчезая. Думает, а затем невесомо произносит: — Учиться. Оба знали, что это провальная идея, ведь это то же самое, что дать обезболивающее человеку с пулей в сердце. Бесполезно.

***

Жизнь в четырех стенах, кажется, не такая уж и плохая, ведь других людей нет, шум далёкий, за окном в километре от коробки — даже отчасти приятный. В час пик, когда солнце не оставляет теней, дышится тяжко и душно, но по вечерам настолько легко, что хочется сидеть на подоконнике, есть листья мяты и вдыхать свежий воздух, пропитанный травой, цветами, деревьями и мясом, что жарилось где-то по соседству. Сонхун выглядывал в окно, жевал глазированный цветной арахис и думал, как сбежать, выпрыгнув в окно, не сломав все конечности напополам, а как в игре, чтобы кувырком и в строй. На кухне играла японская песня популярной певицы, там звуки флейты, колокольчиков, что бились друг об друга, китайский гуцинь и сверчки. Сонхуну думалось, что под такую музыку романтично скинуться с окна на мусорный бак и убежать в закат, дожёвывая сладкие орехи, но он облизывал пальцы и тяжело вздыхал, когда передумывал, ведь… а с кем останется Сону? Он убеждал себя в том, что любит до беспамятства и головокружения, до звёздочек в глазах и подкашивания ног. Ноги и вправду косились, но в глазах хоть и было иногда мутно, но до звёзд не доходило. Либо он привык игнорировать их, потому что не достоин, потому что не имеет право на любовь, потому что боится. А получится ли добиться таких же ощущений с кем-то кроме Сону? Этот вопрос он задавал себе каждый раз, просыпаясь в крепких объятиях, смотря в сияющие глаза из-за настольной лампы, чувствуя его сухие, но чуткие губы на своих, зная, что тот точно не равнодушен к нему. Ничто так не пугает, как осознание, что Сону создал такие ощущения и чувства, что больше ни у кого не получится дать то, что давал ему этот лис с гнилым сердцем, но такой глубокой душой, что до ядра земли достаёт и дарит тепло одним лишь прикосновением. Сонхуна ломает пополам и без выпадения из окна. Он поворачивается на шум в дверной проёме, откуда на него смотрел Сону с тоскливой улыбкой и кровью на запястье. — Я порезался, — просто произнёс Сону, и по его щеке скатилась сверкающая слезинка. — Случайно? Неожиданно для себя спросил Сонхун и усмехнулся. Тоскливая улыбка пропала, яблочки вернулись на свои места, порезанная рука хваталась за край плюшевой футболки, нервно мяла её. Сону смотрел внутрь Сонхуна, натыкаясь на отрицательные чувства, уничтожал их и лез к тем, что помогали Сонхуну держаться на плаву. Плохо с ним, плохо без него. Спасает и ломает. Сонхуну хочется считать, что это нормально, ведь любовь не подарок. — Нет. — Зачем? — Внезапно в голову взбрело, вот и дёрнул. — Для чего? Обыденный разговор с кровью и крошками от арахиса. Атмосфера убивала настроение, а почти застывшая кровь показывала, что Сону всё ещё жив — значит беспокоится не о чем, так? Но Сонхуну было неспокойно, он отошёл от подоконника, пиная ногой пернатую подушку на полу мешающую пройти к его Сону. — Я не понимаю! — воскликнул Сону, выдвинув прямо руку, в которой был кухонный нож. Сонхун не заметил его поначалу, или не хотел замечать. Их сказки перепутались, стали перемешиваться с совсем другими жанрами. Эта смена температурами, временами года, характерами, внешностью — причиняла боль, как ни крути, не поверни, не разверни, ни посмотри — тщетно. Кровоточит и скулит. Кто-то даже кричит внутри, чтобы это всё прекратилось, но его голос слишком тонкий и тихий, что тоже грустно. Похоже, сегодня именно тот день, когда одному из них придётся уйти. Или же оба умрут. Возможно, один. — Не получается, да? — улыбается Сону, пока на его губы скатывается слёзы, и он спешит их облизать. — Не получается…? — Любить. Любить, Сонхун. Не получается… — Не получается правильно, — говорит Сонхун, и Сону теряется. — Ты любишь меня, да? — Сону кивает. — Если правильно любишь, то отпусти меня. А Сону проглатывает язык, пережевывая вместе со сказанными словами Сонхуна. Пытается что-то сказать, но не выходит, он глотает свои слова тоже. На самом деле, думает, взвешивает все «за» и «против», расставляет точки над «i», ломает свои принципы, переходит границы тысячу раз, но всё же останавливается на одном и том же месте, не смеет двигаться ни вперёд, ни назад. Не изменяет себе. — Ты же знаешь, что я не могу, — на выдохе произносит Сону, и Сонхун держится изо всех сил, чтобы не заплакать. Сонхун безумно любит море, но не тогда, когда оно льётся из его глаз. — Говоришь, что не сможешь без меня, что не видишь ничего вокруг кроме меня, а в итоге не позволяешь мне выбраться из этой ебаной клетки. Как мне жить, если из-за тебя я даже существовать не могу? — А что ещё я должен делать?! — кричит Сону, разбрасывая руки с ножом. — Ты чёртов наркоман, Сонхун! Посмотри на себя! Что ты сделал со своей жизнью? Я же боюсь, что как только ты ступишь за порог квартиры всё вновь вернётся на свои своя… Ты в завязке, но нет гарантии что, выйдя в свет, тебе не захочется побежать в контейнеры, чтобы достать очередные таблетки, делающие твою жизнь бессмысленной и ничтожной. Ты думаешь, я не выпускаю тебя, потому что я чокнутый абьюзер? Я не хочу видеть, как тебя трясёт, ломает, как водопадом льются твои сопли из прожжённого носа. Боюсь, блять, до безумия боюсь, что ты можешь умереть… потому что я люблю тебя, слышишь?! Люблю! Говоришь, что нет, что неправильно, а сердце в пятки уходит, когда ты отвечаешь мне на поцелуи, когда просто смотришь на меня, когда сам обнимаешь без причин. Когда ты сказал, что я не умею любить, я поверил. Правда поверил, потому что я тебе доверяю, и ты хорошо разбираешься в чувствах, но как ты можешь знать, что у меня внутри, Сонхун? Ты живёшь мной? Нет. Ты любишь меня? Тоже нет. Ты на все сто знаешь меня? Нет! Ты ни черта не знаешь, что я чувствую к тебе, только я могу знать свои истинные намерения. И ты должен мне верить. Ты должен поверить, что я люблю тебя! — Как я могу верить тебе, если ты держишь меня взаперти?! — Я делаю это ради тебя! Сонхун закипает, словно чайник. Ещё чуть-чуть и вся вода оттуда испарится, останется осадок и пустота. — Кстати… — добавляет Сону. — Ты сотню раз мог сбежать, но всё равно не делал этого. Значит, что-то заставляло тебя оставаться. Солнце село. В комнате стоял полумрак, и только глаза Сону светились от невидимого света. — Ты не думал, что я боюсь тебя? Кажется, на запястье Сону появился ещё один глубокий порез, словно его рука была местом для игры в бильярд. — Невозможно, — тихо произносит Сону. — Не может быть, — повторяет он, улыбаясь. — Как ты можешь бояться меня? Эти оправдания делают мне больно, Сонхун, я же знаю, что это не так. Да, Сонхун не боится его. Он боится потерять эту яркую, немного кривую, но самую сияющую улыбку. Боится, проснувшись, понять, что на второй половине покоится аккуратная нелепо жёлтая подушка, к которой никто не притрагивался, и пахнет она не манго с мятой. Боится узнать, что всё это лишь кошмар, и он выйдет из игры, нажмёт «удалить сохранения» и начнёт с самого начала, с того самого дня, когда папа решил вернуться с работы пораньше. Боится, что правда влюблён. Нет, скорей, боится, что по-настоящему любит. — Ты сделал что-то с отчимом, ты игрался с моими чувствами, ты сделал так, что у меня больше никого нет кроме тебя, ты заставил меня нуждаться в тебе, ты… — замолчал Сонхун, видя то самое ненавистно-любимое море в глазах напротив. В них, кажется, была тяжёлая искренность, которая сейчас далась настолько легко, что слёзы брызнули и быстрым стартом стекали на подбородок. — Ты влюбил меня в себя. — Я не верю, — тут же стреляет Сону. Уже во второй раз. — Не веришь… — усмехается Сонхун. — Сказал же, что доверяешь мне, так почему не веришь?! Крики были бы не такими громкими, если бы не их уши, привыкшие к тишине. — Как я могу верить, что ты любишь меня, если я не вижу этого в твоих глазах? Там ничего, Сонхун, там пусто. Ты будто всё время просишь убить себя. Я тебе верю, но только в это я поверить не могу, — третий раз стреляет Сону. Хочется тут же возразить, поцеловать, показать всю любовь в глазах, остаться навеки рядом с ним, лишь бы Сону не плакал, не веря в любовь. У него действительно внутри что-то невероятное, позволяющее чувствоваться слишком много, заставляющее нуждаться в этом больше, чем в наркотиках. И это «невероятное» — любовь. — Но… — Не любишь. — Люблю, не говори так, — всё пытается. — Посмотри на меня и скажи это! — взглядом умоляет Сону, глотает кровь с губы и вечность ждёт. — Прошу тебя… Я так устал… Нож падает с ужаснейшим звуком, будто что-то сломалось, но с ножом было всё в порядке, а вот Сону, облокотившись о дверь, скатился вниз. Он трясся так, словно по нему прошлась буря, и он мечтал задохнуться в собственных слезах. Его гнилое сердце дало трещину. Черви наконец смогли прогрызть путь наружу спустя столько времени. Если ли шанс вернуть их обратно? — Я люблю тебя, — твёрдо признаётся Сонхун. — Мне тяжело любить тебя, ещё тяжелее разрешать себе дотрагиваться до тебя, да и вообще чувствовать столь светлые чувства к тебе, потому что я привык к тому, что все вокруг меня — враги. Я принял сразу то, что ты мне нравишься, но это мягко сказано. Я чертовски глубоко застрял в твоих глазах, мышлении, в голосе, просто, в тебе. Я люблю то, что ты рядом. Люблю твой смех, когда я не смешно шучу. Люблю твои объятия, — Сонхун падает на колени перед ним, берет его изрезанные руки в свои, гладит, смотрит далеко в глаза, в душу, ищет путь до сердца, старается склеить его. Сону не смеет поднять голову. — Люблю твои миленькие прикиды, ненастоящие бусы, браслеты, кольца, твои самые-самые вкусные цитрусовые чизкейки. Люблю твои руки и твои поцелуи в шею, а самое главное, что я люблю целовать тебя. Обнимать, трогать, смотреть, слышать, чувствовать всего тебя. Как бы я ни старался бояться тебя. Как бы я ни желал, чтобы тебя не было в моей жизни, я всегда ищу причины того, что с тобой всё равно лучше, чем раньше. Знаешь, то, что я чувствую рядом с тобой можно сравнить с резким выбросом в космос, буквально на мгновение, но эмоции и чувства в этот момент незабываемые. Но между этим есть небольшое различие, понимаешь какое? — спрашивает Сонхун, стараясь улыбаться. Сердце не получается склеить, пока он не смотрит на него. Сону нехотя поднимает голову и замирает так же на мгновение, наверное, всё поняв. — Наши ощущения держатся намного дольше, чем мгновение. — Дольше, чем бесконечность? — совсем невесомо спрашивает Сону, сжимая руки Сонхуна в ответ. Из запястья немного сочится кровь, но это не страшно. Сонхун прямо сейчас залечивает все раны. — Чуть-чуть. Этого ведь достаточно? — и улыбается. — Достаточно. — Я люблю тебя. Он смог. Черви выбрались, и сердце осталось невредимо. — Спасибо тебе за всё, — шепчет Сону сквозь тяжёлый воздух из шоколадных сигарет и пыли. Он будет скучать по засохшим разлагающимся листьям, старинной шкатулке и счастливым фотографиям в золотых рамочках. — Прощай? Сонхун клянётся, что держался изо всех сил, но он всё же позволил морю выйти за края. Сердце неприятно кольнуло, его нахлынуло, правда знал, что потом, совсем скоро будет в миллион раз хуже, чем сейчас. Нахлынет позже более крупной волной, настанет настоящее стихийное бедствие, цунами и тайфуны. То, чего он так хотел, теперь сбылось, но почему он не чувствует радости и счастья от обретенной свободы? Может ли быть, что Черён тоже её не почувствовала тогда? — Что…? — трясущимся голосом спрашивает Сонхун. — Я отпускаю тебя. Только вещи соберу… — Что? — переспрашивает Сонхун, не до конца понимая, что сейчас происходит. Он останавливает пытавшегося встать Сону, тот вытирает нос и подбородок ладошками, кровь чуть размокла и размазалась по лицу. Безобразие, но так несчастно красиво. — Я ухожу, — оглушило на всю жизнь. Сону всё-таки прав. Сонхун мог сотни раз уйти, заявить в полицию, сделать что угодно, но он топтался на месте, глупо чего-то ждав. Ждал, что это всё закончится. Сонхун честно думал, что был готов к этому, ведь он хотел, желал, мечтал, что станет свободным, а его растоптали и вновь сделали его жизнь бессмысленной. Он рассчитывал на то, что Сону ему поможет, покажет ему счастье, любовь без тревоги и боязни показать самого себя. Хотел научиться летать не в дыму из сигарет и косяков, а в тёплых руках Сону. Сонхун любит и жалеет обо всём, но не хочет расставаться. Сонхун стерпит и смирится, но никогда не забудет. Сонхун станет другим человеком и поменяет круг своего общения, но вечность будет помнить светлые розовые волосы, звенящие украшения на теле, блестящие тени, часы в виде кошачьих ушек, мягкие-мягкие полосатые кофточки, длинные струнные ресницы, вкус цитрусовых чизкейков, сладкий и тянущийся, как костровый зефир голос и чудесные песнопения под попсовых певиц. Крики срывались на хрип, глаза до ужаса пульсировали из-за бесконечно льющихся слёз, в голове каша, отвратительное давление, словно это плохой конец только для него. Сонхун орёт, что не хочет этого, останавливает Сону, когда тот достаёт большую асфальтовую сумку со шкафа, и со старающимся стеклянным взглядом сгребает туда все свои вещи, игнорируя Сонхуна, который дёргал его за руки и пытался заглянуть в глаза, говоря, что: «Нет, Сону, прекрати, я всё понял!»; «Я люблю тебя, не уходи, я передумал!»; «Давай останемся вместе ещё на чуть-чуть, Сону, я не смогу без тебя». Сону опять же таки думал про себя, что так будет лучше, уйдёт — Сонхун обретёт свободу и станет самим собой, молчит — даст понять, что это первое их взрослое и серьёзное решение в жизни, которое должно пойти им, двоим на пользу. Никогда нет пути обратно, только вперёд, а в случае с Сонхуном Сону будет стоять на своём, пока не убедится, что это всё была плохая идея, однако этого, скорей всего, не произойдёт. Дать Сонхуну стать самостоятельным должны были родители, но, кажется, даже родители не смогли бы с этим справиться. Джей бы в любом случае умер. Это его судьба — не Сонхуна. Только сам Джей и его родители могли изменить тот исход, к которому их привела гордыня, занятность и полное равнодушие к жизни мальчишки, что появился на свет, не давая на это своего разрешения. Их не за что благодарить, но Сонхун всё же благодарен им за то, что в его жизни был человек, который помог ему полностью пережить потерю родного человека, который всегда был рядом, несмотря ни на что, который был готов на что угодно, лишь их общая боль ушла, и они стали счастливыми. Вопрос: «А что было бы?» останется открытым до конца их вечности. После нескольких часов истерики Сону ушёл. Сонхун всеми кромками своего тела чувствовал, как его душа наполняется пустотой, разлагая всё на своём пути и пронизывая каждый уголок. Он упал без сил возле тумбочки, смотря на свои красные руки от попыток удержать Сону, которые ещё вечером гладили его ладони со всей нежностью и не притворной любовью. Это утро было самое отвратительное в его жизни. Намного хуже, чем просыпаться от жуткой ломки и желании поскорей сходить в туалет, а затем не умереть и добраться до заначки под подошвой кед. Уж точно намного хуже того утра, когда он узнал, что ещё одна дорожка, и он бы оказался на том свете со всеми своими родными. Он так старался умереть, чтобы этого никто не заметил, но вышло только хуже. Солнце не светило из окон и щелей, оно устало, истратило все свои силы, а всё потому, что Сонхун повесил плотные серые шторы, которые стойко не пропускали ни единого луча. Они дешевые, купленные на барахолке, где одни ловцы снов с битыми стёклами и коллекционные фигурки Dragon Ball и Блича, давно забытые, но ценные, как мамины духи с запахом муската и цветов сирени. Комната стала похожа на развалины, куда ни погляди: бычки от шоколадных сигарет, бисер ручной делки прямиком из Японии и засохшие листья папоротника. На полке стекло от рамки, покрытое блестящим клеем, а рядом деревянная шкатулка, в которой не дай бог — кости, оставшиеся от мёртвых крыс, поселившихся в стенах. В небольшой клетке хомячье колесо оставалось без движения, гранулы непонятных зёрен в кормушке набиты до краёв, а вода высохла, оставив после себя ржавый осадок. Хомяк, что принёс Сону — умер. Захотелось позвонить Ёнджуну, сказать, что сдаётся и не может выполнить то, что тот написал в прощальном письме. Почему-то именно в этот момент ему показалось, что рассказать всё старшему будет правильно и завершающем его путь. — Сонхун! Казалось бы, откуда могут взяться слёзы из совершенно пустых засохших глаз, но услышав родной голос, он в миллионный раз не смог сдержаться и всхлипнул прямо в трубку. — Эй, Сонхун, ты как? — спрашивает томный голос, немного охрипший и тоскливый. — Всё отлично. Сону ушёл. Я теперь один, мне больше некого терять. Из трубки раздаётся тяжёлый вздох. — Если бы я мог, я бы тут же приехал к тебе. И хочется верить, правда верить, что его ещё не все окончательно бросили, и у него есть к кому пойти, есть кого обнять и назвать родным. В голове редкостная мешанина из людей и фраз про медленную мучительную смерть, что прилетала ему в лоб от ребят в контейнерах, которые не знали его, но Ёнджун и остальные всё время обещали ему, что они совместными силами справятся со всем. Правда, Сонхун не ценил этого и продолжал отгораживать себя от их реального мира, прячась в сказках про возрождение близких, и не считая никого за друзей. Он ведь наблюдатель, сам по себе, и не подпускает никого ближе, чем только на метр физического расстояния. На миг появляется желание извинится за всё перед Ёнджуном, Бомгю, Каем, Джису, Хисыном и мёртвым Тэхёном. Но он никогда не сможет извиниться перед Джейком, потому что не достоин просто сказать «прости», а если ещё он простит, то Сонхун на месте застрелится от растущего со скоростью света чувства вины. Ему все пытались помочь. Короткий звонок в дверь. Стены трещат, наполняются надеждой, ждут кого-то с месяцами на лице и углем на голове. Но это не он. Он больше никогда не придёт. Не сегодня, не завтра, и даже не через месяц. Только запах останется навечно в этой квадратной квартире. Запах сладких, дешёвый и памятный, такой, который никогда не забудешь, даже, если сильно захочется. В какой-то момент закончились эмоции, на лицо упала страшная ледяная тень, а на сердце нитки тоски связали такой же свитер, кажется, светло-голубой или холодный аквамарин. И каждая нитка была из крошечных минералов, весила, наверное, не меньше, чем слон, но он заслужил. Сонхун считал, что это действительно его участь, приготовленная кем-то свыше. Остаться в одиночестве. — Сонхун? Но… Может, это ещё одно начало?

***

Яркая вспышка пролетающей мимо машины, ослепила Сонхуна, заставив поморщиться и взглянуть в окно, где был тёмный сосновый бор, а впереди горы. Так зачаровано, будто в сказке. Лёгкий ветер дул из приоткрытого окна с переднего сиденья. Пахло свежестью ночи, камнями и мускатной индийской сиренью. Под колёсами гладь шоссе, в голове песня группы «Тридцать секунд до Марса», а мысль о том, что всё так, как и должно быть, крутится на повторе весь год, как новейшая пластинка, без скрипа и перебоев. Лёгкость чувствовалась везде. Воздух был наполнен непривычной мягкостью, его хотелось вдыхать, пока лёгкие полностью не насытятся и не взорвутся. Свобода. Вот, что это было. Путь казался слишком долгим и неправдивым. Камни под колёсами не чувствовались, а в машине стояла неповторимая тишина с лёгким напеванием французской песни спереди. Текст был абсолютно непонятен Сонхуну, но звучала она слишком романтично и тепло, но этот язык таков, что даже песня об убийстве детей будет звучать, как нечто дорогое и прекрасное. Произношение не было идеальным, но и нелепым его нельзя было назвать, скорей милый акцент придавал этой песни большей теплоты. Настроение точно приподнятое, но голос уставший, слегка хриплый, однако по-прежнему попадающий во все ноты. Гнетущая пустота в груди поселилась так давно, что выходить уж точно не собирается. Радует то, что это не мешает ему радоваться таким мимолётным моментам, где он чувствует себя человеком, в которого верят и, которого любят. Ведь он достоин этого. — Сколько ещё ехать? — спрашивает Сонхун, смотря в зеркало посередине, откуда на него поглядывали теперь уже родные глаза. Улыбается и с нежностью произносит: — Ещё час. Спи, Сонхуна. Как сон. Спать уже не хотелось, но его вырубило после теплоты, к которой он до сих пор не привык. Настолько банально-стандартная фраза, аж до тошноты, но время лечит, не без усилий конечно. Однако, именно время смогло полностью залечить сонхуновы руки, живот, голову, чёртов папоротник, но старый медальон он не пощадил, к сожалению. Забавно. Его руки снова начали писать, а ноги таскать в различные места, голова заработала, захотела начать искать вдохновение, а глаза — увидеть мир. Славно, что тогда, в той обветшалой квартире нашлись и пришли люди, которые ни за что и никогда не оставят его одного. Хисын и Джису оказывается долго учились и работали для того, чтобы сейчас они все вместе переехали туда, где смогут начать всё с чистого листа. На самом деле, они рассказали про некий сюрприз, который ждёт Сонхуна в столице любви. Они сразу предупредили, что не знают, как он отреагирует, потому что это может спугнуть его, или же он наконец, спустя столько времени, скажет, что он по-настоящему чувствует себя счастливым. Сонхун не ждал чего-то грандиозного и невероятного, но всё же внутри сидело детское любопытство, пытающуюся выбраться тут же с яркими всплесками эмоций о том, что он больше не может ждать. Такое же чувство у него было от того, что он уже через несколько дней будет выступать в больнице перед детьми со своим сборником глубинных рассказов. Он бросил тупые химеры о детективах и романах, потому что понял — не хватает сил, опыта и плохой памяти. Все томные прикосновения, мучительные диалоги, вычурные персонажи, постельные сцены — напоминают о нём. Больно? Не то слово, но увидеть, поговорить, обнять, хочется настолько сильно, что все внутри переворачивается вверх дном. Сонхун пытался его искать, но спустя девять месяцев после того, как его выписали из больницы, угольноволосого брусничного мальчика будто никогда не существовало. Ким Сону исчез. Иногда думалось, что тот сдался полиции. Иногда, что уехал куда подальше, а порой в голову лезло терзающее «мёртв». Весел этот заголовок в пыльной газете, каждый раз выбрасывал, но кто-то раз за разом печатал и выставлял на ветрину. Сонхун отрекал возможность этого пути. А из памяти стирались те беззаботные деньки в бабушкиной квартире. Лица родителей размытые, голоса не их, а тепло маминых рук позабыто. Словно прошлого никогда и не было. — Приехали. Ещё два года назад Сонхун бы не поверил, что когда-нибудь побывает во Франции в Париже, выучит язык и будет выступать перед детьми в больницах. Сказка — не иначе. Хотелось ещё по миру путешествовать, повидать разное, найти что-то для своих новых сочинений, а ещё найти его. — Где мы? За окном Сонхун заметил небольшое кафе с обильной растительностью на его стенах. Над дверью висела цветочная вывеска «métamorphose». Внутри тёплый свет, кусты папоротников, фикусы, деревянные столы, улыбчивые люди и миленькие десерты на их бело-голубых блюдцах. Наверное, приехали поесть. — Недалеко от отеля, — говорит Хисын и смотрит на колокольчики, свисающие с вывески. — У тебя тут встреча. Почему в таком людном месте и главное с кем, Сонхун спрашивать не стал. Понадеялся, что всё закончится быстро, и они поедут отдыхать в свои номера. Напоследок Хисын бросает что-то типо «сядь за последний столик в углу, к тебе сами подойдут». Снаружи шумно и прохладно, внутри почти так же. Сонхун ненавидит громкие звуки, так же, как и мёртвую тишину. То и то неимоверно производит ужас, что хочется выть от головных болей и кричащих мыслей. Он заказывает себе тыквенный латте с корицей и стучит ногтями по пахнущей акации. Одет совершенно просто для каких-то там встреч: широкие белые брюки на кожаном ремне, коричневый свитер мелкой вязки с дыркой в подмышке, дешёвые китайские туфли и древесное пальто на пуговицах. Пахнет, наверное, потом, но Джису сказала, что немного салоном машины, мятными леденцами, хисыновыми ментоловыми сигаретами, цедрой лимона (непойми откуда взявшейся) и дорогим морским парфюмом. Сонхун сомневается, однако всё же доверяется потрясному нюху профессиональной парфюмерши. А в голове лишь он. Сонхун так сильно увлёкся тем, что дул в трубочку ради появления пузырьков, что совсем не заметил, как к нему подсели. — Давно не виделись. Сердце замирает, дыхание учащается, кровь в венах течёт слишком чувствительно, что кидает то в радость, то в печаль. Становится слегка жарко, и хочется сбежать или обнять. Ну, точно переродился. Чхве Ёнджун. Сонхун был уверен, что тот мёртв. — У тебя такой взгляд, будто призрака увидел, — смеётся старший и выхватывает у Сонхуна стакан, пробует. — Фу, приторно. Как ты это пьёшь? На языке крутятся множество вопросов из разряда «какого чёрта?» и «что с остальными?». Стоял какой-то барьер в душе, что не позволял узнать, как сложилась жизнь других ребят, потому что уже всё равно. Какой смысл будет терзать себя ненужными знаниями. Лучше и дальше жить в неведении, потому что вдруг… он опять единственный кто смог выбраться. У Ёнджуна отросшие чёрные волосы, косметика на лице и тёплые глаза. Живые. Тёмное дорогое пальто, белая рубашка, серая тонкая жилетка, прямые брюки, высокие туфли-сапоги на каблуках — живёт здесь, соответствует. Тело наверняка подтянутое. Сонхун удивлён, как из неформала с неоновыми волосами, дырявыми джинсами и безрукавками получился этот богато выглядящий парень. Одним словом — красивый. На миг даже стало стыдно за свой внешний вид. — Я ещё не пил, — отвечает Сонхун, разглядывая каждый сантиметр старшего. — Ну и хорошо, — бросает Ёнджун и убирает стакан в сторону. — Устал? Сонхун кивает. — Ладно, не буду ходить вокруг, да около. Я здоровый. И так понятно. Ёнджун бы сейчас тут не сидел, будь не здоровым. — Я быстро пройдусь по всем, а то я в курсе того, что ты и спрашивать ничего не станешь. Молчуном каким-то стал, но главное, что говоришь хотя бы, а то Хюнин… потерял голос. Мне рассказали, что во время очередной вечеринки его не впускали домой, а была зима жуткая, холодная, прям никогда такого не было, а он кричал дурак… просил, чтоб впустили… — Ёнджун вздыхает и закрывает глаза. Сонхуну настолько жаль, что он готов попросить номер, чтобы написать Каю, объявиться, спросить, как он живёт, но нет. Зачем ворошить прошлое? — Ублюдки, — прыскает он. — Во-во! Он сейчас в Германии на лечении, там у его отца собственная клиника. Шансов, конечно, мало, но надеется маленький. Сонхун думает, что поддержать диалог всё-таки стоит, потому что не чужие друг другу, да и любопытство берёт вверх над гордостью. — А Бомгю? Секундное молчание, поникший взгляд и тут же натянутая улыбка. — В порядке. — Ты не знаешь же, — догадывается младший. — Но я уверен, что он в порядке, — эти вздохи казались настолько смирившимися, что тоска окутывала всё тело. — Почему расстались? — Эти отношения были обречены с самого начала. Понимаешь, я миллион раз повторял Гю одно и то же, что будет сложно, что на одной любви не вывезти, а он на что-то надеялся. Когда я вернулся, сказав, что принял решение лечится, всё было супер. Потом мы совсем перестали видеться. Ну, ты знаешь, что мы и раньше то особо не виделись, но тогда это был ад для Бомгю, — он больно усмехается. — Сам со мной расстался, как я и говорил. Надеялся, блять, на что-то невероятное, а в итоге… Ладно, проехали. Он у отца, скорей всего. В Пусане. Работает в рыбной лавке и учится на последнем курсе университета искусств. Планирует стать актёром, как мать. До чёртиков красивый, — Ёнджун глядит на улыбку Сонхуна и для себя кивает. — Приходится следить. Скажешь, что я с ума сошёл? Деньги позволяют, ему никак не мешаю, зато спокоен. Люблю я его. Не могу оставить. — Сильно. Характер Ёнджуна никак не изменился. — Рики живой, не беспокойся. На него все ещё можно положиться. — Семейку заложили, а его в детский дом отправили. Вот, в прошлом году выпустили, а я его сюда забрал, чтобы новую жизнь начал. Джейк, кстати, работает в какой-то крупной компании. Сначала он хотел забрать его, но побоялся, что как родители из тюрьмы выйдут, то попытаются найти Рики, мне и пришлось этого маленького сюда везти. Со мной живёт. Как сын теперь. — Собирается куда-то учиться идти? Он то не особо учёбу любит. Что делает? — Давай, вы встретитесь, мм… завтра например? И сам спросишь? Звучит заманчиво, но Сонхун не готов. Может, позже. — Дел куча. — Он знает, что я здесь с тобой. Был счастлив узнать, что ты в порядке. Рвался со мной, да я побоялся, что он сломает себе что-нибудь по пути сюда из-за своего шила в жопе. Рики хотел показать тебе, как он танцует. — Значит, танцами начал заниматься. — У него классно получается. Сонхуну тепло на душе. Вроде приятно услышать, что со всеми всё в порядке, но есть какое-то чувство, что он всё пропустил. И это чувство тревожит. — А ты? — спрашивает Сонхун и ловит зубами трубочку, чтобы вновь начать дуть пузыри. Казалось, что Ёнджун скрывает свою деятельность. — Из головы вылетело, извини, — говорит Ёнджун, а затем коротко отвечает. — Компанию открыл. Косметическую. Сонхун и не сомневался. — Ты всегда у нас был предпринимателем. — Бизнесменом, вообще-то, — поправляет его Ёнджун, и Сонхун закатывая глаза, смеётся. — Научился вкладывать деньги правильно. Ты не представляешь сколько я скопил за те года, начиная с приюта… Я сам был в ахуе, когда посчитал наличку и в банк заглянул. — Вот бы мне так, — усмехается Сонхун. — Детские писатели не так много зарабатывают? — Моими деньгами распоряжаются Джису и Хисын. Сам я никогда в лоб не видел полную сумму из редакции. С собой только карточка Хисына, а он проверяет все мои траты. Не доверяют, ну и пусть. Сонхун смирился. — Ну и хорошо. Хисын всё так же фрилансит? — спокойно продолжает Ёнджун. — Уже нет. Он на звонках вечно. — Арендатор? — Вроде бы. Ёнджун молчит какое-то время, наверное, ждёт, когда Сонхун сам заговорит, но это сложно. Поэтому он сам по-доброму спрашивает: — А все писатели в разговорах не сильны? Сонхун смеётся в сотый раз за всё время со старшим. Слишком окрылённо. Ему этого не хватало. — Мои главные ресурсы — это мозг и пальцы, но никак не язык и рот. Протяжный смех разносился по всему кафе. Не чувствовался дискомфорт из-за лет, что они не виделись, поэтому такая посиделка со старым другом удачна, хотя тревожный осадок останется в любом случае. Если они будут видеться (а Сонхун надеется на это), то та незначительная пропасть и вовсе исчезнет. А вдруг Ёнджун знает, где он. — Почему ты решил лечиться? Почему-то Сонхун боялся услышать ответ на этот вопрос. — Ответ: «Потому что передумал» тебя не устроит? — и Сонхун кивает. — После того как ты позвонил мне, я долго думал. А правильно ли это? — Ты о чём? — Моё решение было эгоистичным. Я на сто процентов был уверен, что, начав лечиться, ничего не выйдет, что я просто отсрочу свою смерть. Сонхун бы поступил так же. — Отсрочил? — спрашивает он, вновь отставляя стакан. — Вероятно.

***

— Поздороваешься с ними? — спрашивает Сонхун, глядя на машину Джису и Хисына. — Не, всё в порядке. Не буду задерживать. Езжайте отдыхать, — щурясь в сторону парковки, говорит Ёнджун. Видимо зрение село. — Ещё увидимся! Сонхун, поджимая губы, несколько раз кивает. Тревожно. Осталось чувство недосказанности. Честно говоря, он ожидал увидеть кого угодно, но не Чхве Ёнджуна, который должен был умереть пару лет назад. В глубине души с ним хотелось увидеться больше всего на земле. Не где-нибудь в небесной канцелярии заблудших душ, а на улице среди живых людей. Здорового во всех смыслах и счастливого. Возможно, вместе с Бомгю. Жаль, что всё так вышло. До отеля они доехали в полной тишине, которая била по голове камнями. Видимо они не особо были довольны тем, что Ёнджун захотел с ним встретиться. Эта детская обида витала в воздухе всю дорогу. Было за полночь. Окна тонкие, шум города проникал внутрь, помогал хоть как-то не думать о всякой неразберихи. Лежать до утра, смотря в потолок, считать невидимые чёрные звёзды — своеобразный ритуал перед попыткой вспомнить прошлое. Там запутано и нет входа. У Сонхуна нет желания разбираться в нём, но психолог, которого он посещал, сказал, что анализировать и прорабатывать травмирующие моменты — огромная часть работы над собой. Правда, как оставаться здравомыслящем и осознанным человек, когда твоё прошлое состоит из нескончаемых смертей, зависимостей и нездоровых отношений. А есть ли всё ещё любовь? Та букетная, клубничная и страстная, когда при виде друг друга бабочки в животе тянут вниз к земле, ноги подкашиваются, язык заплетается в морской узел, а желание целоваться до посинения губ всё так же сильное, как утопиться в ближайшей реке. Что он почувствует, когда наконец встретит его? Если просто на всего убежит, поняв, что это совсем не то, чего он ожидал. Главное поймёт, что это совсем не тот человек, которым он был раньше. Или поймёт, что не любит или вовсе никогда не любил. Даже секунды. Ким Сону из воспоминаний нежный, довольно сильный мальчишка, с красивой улыбкой, мягким телом и глазами месяцами. Его образ не забывается, лишь моменты с ним куда-то улетучиваются, как дым благовоний. Сказка закончилось, Сонхун это понимает, но незакрытая детская тяга к тёплому не даёт покоя. Он хочет вернуть те ощущения, чувства и эмоции, что были с тем незабываемым человеком, который оставил неисправимый след. Вряд ли это получится с кем-то другим, хотя он даже не пытался, потому что противно, так как думает, что предаёт его. Сохраняет верность даже тогда, когда всё давным-давно кончено. Но разве? Фраза «мы расстаёмся» не была озвучена в тот вечер. Хотя может Сонхун просто не помнит. Будет принадлежать лишь ему, даже когда его не станет. Дико и глупо, но по-другому он просто сойдёт с ума от ненависти к себе. Закрывать глаза было настоящей пыткой. Он всё ещё не знает, где правда, а где ложь. Предпочитает думать, что заснул вечным сном со времён орех в глазури на подоконнике. Выпал головой вниз, прямо на твёрдый камень, а затем бредил на каталке в скорой. В жутком и противном месте было так холодно, что он совсем потерял память и людей, окружающих его. Так и остался там в мёртвом холодильнике где-то в подвале, потому что везде только и повторяли. У него никого нет. Хотелось крикнуть до боли в лёгких, что вообще-то есть и за ним скоро придут. Вот увидите! Но никто не приходил. Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни через год. Единственное, что вызвало бы жалость у всех на этом бесчувственном свете, что он по-прежнему ждал эту неизвестную помощь, как когда-то отца с работы. Сонхун знает, что завтра сложный день и нужно просто закрыть глаза, дать раствориться телу в этой отельной кровати, представить незаменимое тепло рук, что теплее папиных и нежнее маминых и заснуть. И ему вновь ничего не снится.

***

— Ей было четырнадцать. Совсем маленькая, несмышлёная, желающая рассмотреть все чужие газоны и пороги. В волосах золотая пшеница запуталась, переплетала каждый сияющий волосок, потому что та всё время играла в поле в догонялки с деревенскими мальчиками. Таскала вишнёвые пироги из дома и совсем не думала о том, что будет завтра. Для неё существовало только сегодня и зелёные кислящие яблоки в саду ворчливой бабули. Она была готова на всё — лишь бы получить эти фрукты и убежать по песчаной сельской дороге, сверкая пятками, потому что опять растеряла свои резиновые босоножки. Младшие считали её авторитетом, а старшие сторонились, не дружили и говорили гадости за спиной, но она была непростой, не запугивала, только улыбалась и делилась украденными яблоками. Её бабушка тяжело болела, денег едва хватало на самые дешевые лекарства, поэтому девочка, прочитав в журнале про волшебство всяких мешочков с костями, перьями и слюнями феникса, убежала на рынок за помощью. Она купила всё, что было похоже на мистику из передач, останки животных и блестящие камни: амулеты, обереги, талисманы, ловцы для снов и японские печати. Её кошелёк-жаба был опустошён всего за полчаса. Девочка повзрослела через неделю после похода на этот заполненный духами рынок. Ничего не помогло… Дом стал пахнуть одиночеством, нескончаемым, терзающим, казалось — бесконечно-вечным, где одни страдания и заплесневелый вишнёвый пирог. Её забрала тётя в пик города, туда, где у всех есть мобильники, где газеты и журналы на каждом шагу, а не в ларьке на выезде из деревни, где люди слушают новую музыку в плеерах и на дисках, где манга и комиксы доступны для всех. Хотелось рвать и метать, облазить каждый уголок большого города, окунуться во всё движение, стать частью бегущей толпы, оставаясь вычурной, смелой и экстравагантной. Походы в винтажные магазины, барахолки, рынки-мелочёвки всё время заканчивались спонтанными знакомствами со странными людьми, гадающими, смотрящими сквозь, слепыми и немыми. Такая жизнь до безумия ей подходила. Однажды в одном из сияющих медальонами магазинов, она встретила девушку с огнём вместо волос. Та подрабатывала летом, стоя под ржавым кондиционером, продавала грязные украшения под видом старинных, винтажных и жутко дорогих. «Твои волосы, как пшеница, что будет, если сжечь их?» — первое, что произнесла огненная девчонка из прилавка. Она ответила ей: «Не знаю. Хочешь попробовать?». Она не сожгла их, оставила, наверное, на потом и вовсе не на пшеницу. Огонь бы никогда не стал совместим с золотым зерновым, но в тот сказочный миг обеим было плевать на тёмное будущее за их хрупкими плечами. К сожалению, плохой французский Сонхуна не мог передать более целостную картину этой несчастной истории. — Что было дальше? Они стали лучшими подругами и жили долго и счастливо? — спрашивает мальчишка в смешной футболке с английской надписью «Король всегда прав». Синяя при синяя и с длинными рукавами. Сонхун смеётся. Клыки на месте, здорово жёлтые и не стёртые. — Счастливо — точно. Огонёк не сожгла её несчастную пшеницу, но пламенный, облезлый и некрасивый ожог на сердце оставила, — Сонхун поджал губы, и мальчик по-взрослому кивнул, закрывая глаза. — У этой истории нет конца. — Почему?! — воскликнула девочка в длинном жёлтом парике с куклой Барби в руках, у которой все волосы были разукрашены фломастерами. — А какой вы бы хотели конец? Дети стали перешёптываться, а затем Король несмело сказал: — В котором они бы навсегда были вместе. Сонхун тяжело вздохнул и улыбнулся, закатывая рукава рубашки. — Тогда это конец истории. Они вместе и счастливы. Пламя с пшеницей смогли ужиться, но не на земле, а в космосе. Там ведь нет воздуха, вы знали? Ребята заулыбались, стали бурно обсуждать рассказ, кто-то убежал играть, а кто-то сидел и тщательно всё обдумывал. Барби в позе лотоса отчего-то грустила. Сонхун опустился к ней, сев на одно колено, взглянул в её голубые глаза и трепетно спросил: — Тебя что-то расстроило? — Они ведь не в космосе, да? Они умерли, как умру я? Всему есть конец, а у рассказа его не было, так почему? Почему, что-то вечно, как слова, а люди и их истории — нет? Сонхун видит в ней тринадцатилетнего себя. — Люди и их истории вечны, пока их помнят. К примеру, ты же знаешь, кто такой Майкл Джексон? — девочка кивает. — Его не стало три года назад, но весь мир всё ещё считает его иконой. Элвис Пресли, Эйнштейн, Андерсен — их помнят — они живы. — Но ведь они столько всего сделали для мира, конечно, их не забудут! — Был у меня лучший друг, который окутывал себя растениями и вообще прожил короткую жизнь, не успев буквально ничего, даже школу не окончил. Знаешь, почему я всё ещё его помню? — Барби мотает головой, складывая губы в трубочку и внимательно слушая. — Он столько всего сделал для меня, конечно, я его не забуду! Девочка звонко рассмеялась и покраснела ярче спелой черешни (на её бледном лице это было особенно видно). «Никогда не забуду» — подумал про себя Сонхун и застыл. Так и остался сидеть на полу. Дети играли в разноцветные кубики, раскрашивали раскраски с принцессами и покемонами, галдели о мечтах, которые можно раздавить в ладони и сдуть в окно. Барби плела браслетики своим подружкам по случаю выписки всего на месяц, но она всё рано была рада наконец вернуться домой. Девочка рассказала про свою большую собаку вроде далматинца, которого зовут Чарли. Он тоже не особо здоровый, что-то с желудком и задней лапкой, но его все любили. А Барби нет. Когда у неё только начали выпадать волосы из-за химиотерапии, то в садике её дразнили, называли уродкой и мальчишкой. С тех пор она нигде не училась. В больнице и дома она чувствовала себя в безопасности. Сонхуну нравилось наблюдать за резвящимися детьми, не смотрящими ни на что, только в настоящее. Хотя тяжело было думать о том, что эти маленькие угасающие души не подозревают, что каждый их день может стать последним. Они живут в неведение. Но, наверное, так даже лучше. Сонхун тоже бы не предпочёл знать, когда умрёт. Жизнь в ожидании — значит не жить вовсе. До плеча кто-то тихонько дотрагивается, и Сонхун возвращается из мыслей, смотря на пожилого врача азиатской внешности, что присаживается к нему на коврик в виде пазла. — У Вас всё хорошо? — спрашивает он на корейском и поправляет съехавшие очки. — Да, — говорит правду Сонхун, наблюдая как рыжая девочка лет пяти двигает табуретку к шкафу. Самостоятельная. — Вы нравитесь детям. — И они мне нравятся. Сонхун не хотел углубляться в этот диалог, поэтому и отвечал очень сухо. Он не планировал с кем-то знакомиться или поддерживать общение. Незачем, да к тому же ему хватает вечно болтающих Хисына и Джису. А теперь и Ёнджун пишет каждое утро, напоминая о том, что Рики очень хочет с ним встретиться. Рики напоминает о детстве и о бойкой девчонке со стразами на щеках. Ещё о больших грязных кофтах с капюшоном два метра в глубину. И о тихом плаче. Скрытном и колющим рёбра. В его списке дел, которые он должен сделать во Франции, не входило встретиться с юным танцором с шилом в жопе и Леди Гагой в телефоне. Скорей всего, та всё ещё крутится у него на повторе. — Я доктор Кан, — представляется мужчина. — Чхве Ёнджун был моим пациентом, но сейчас я в детском отделении. Он рассказывал про Вас. Многое. Сонхун не из любопытных. Правда иногда можно. — Что именно? — поворачивается он на доктора, что смотрел вперёд. Не на детей, а куда-то дальше. За стену. Словно видел то, что никто не может узреть. — Что Вы тот, кому бы он хотел искренне помочь, но знал, что у Вас есть люди, в которых Вы нуждаетесь сильнее. Кажется, он беспокоился о Вас больше, чем Вы думаете. Звучит как правда, в которую Сонхун искренне хотел поверить. Он никогда не сможет простить его. Думалось про очередной дождь за окном, тёмное небо и отросшие ногти, что впивались в ладони до красных пятен. Любое упоминание о прошлом разрасталось ядовитым кустом в сердце. Яд капал точно в сосуды, а затем разливался по венам. — Этот парень, будучи в больнице всё равно умудрялся помогать другим и вести какой-то чудной бизнес. Именно из-за него такой старый человек как я перевёлся сюда. Здесь хочется жить, — вздыхает мужчина. — Ёнджун часто игрался с Катрин. Говорил, что она ему кого-то напоминает. И Сонхун догадывается кого именно, потому что тоже это заметил. — Скажу Вам по секрету, — всё никак не замолкает доктор. Сонхуну уже хотелось встать и уйти, не попрощавшись с детьми, но его что-то останавливало. — Он привёз сюда человека, который пообещал себе никогда не попадаться Вам на глаза. Дальше всё как в тумане. — Он знает, что Вы здесь. А у Сонхуна завтра вылет обратно в Корею. Ватные ноги направлялись к выходу из больницы, сердце билось как сумасшедшее, пока в голове проходила буря из бесконечных вопросов. Они были как стрелы. Попадали в мозг мёртвой хваткой. Чистая часть разума Сонхуна старалась их вытащить и выбросить в ближайшую мусорку, но ничего не получалось. Японский автомобиль Джису уже был припаркован на обочине. За рулём сидел один Хисын, смотрящий на телефоне что-то громкое и видимо интересное, потому что он не оторвался от экрана даже когда Сонхун сел на заднее сиденье, сказав тихое, но такое нервное «привет». Он чуть промок под дождём, но это не важно. Только уже потом Хисын убрал телефон и завёл машину, не произнося ни слова. Включил печку и поехал. — Боится с Вами встретиться. А у Сонхуна в голове крутится, как юла, проклятое «разве должно быть не наоборот?» Из ладоней сочилась кровь, пахла сладко, похоже не железом. Он вытер её о штаны и продолжил смотреть в окно на изменяющийся пейзаж улиц. — У него сегодня ночная смена здесь. Попросил поставить, чтобы с Вами не пересекаться. Лисьи глаза месяцы, сверкающие при свете луны, длинные чёрные ресницы, пухлые алые губы, искусанные в мясо, мягкие любимые руки — всё это невыносимо сильно хотелось увидеть и ощутить на себе. Пускай будет больно. Он выдержит все удары, которые для него приготовил этот человек. Ему всё равно. Главное увидеть, понять в чём были их проблемы и не отпускать. Сонхун больше не хочет его терять в том ужасном, пропитанном жгучими шрамами, городе. Но если всё-таки придётся — отпустит уже навсегда. Безвозвратно. Они встают в пробку на светофоре. Ждут минут десять, но она никак не рассасывается. Сонхуну в голову врезается безумная идея всё так же в виде острой стрелы. — Возможно я зря Вам это всё говорю. И этот человек давненько для Вас никто, но Вы для него всё ещё переломный момент, который когда-то научил его чувствовать что-то кроме ненависти. Он в порядке и рад, что Вы живёте. Если хотите, я могу ему что-то передать от Вас? И это конечная. Хисын кричит Сонхуну вслед, когда он срывается и выходит из машины под ливень. Бежит так, что не чувствуют землю под ногами, только пятки неприятно бьются об асфальт, а капли с волос падают на нос, заставляя неприятно морщиться. В голове проносятся все моменты с ним. Все их ссоры и поцелуи в шею. Без запаха сырости и сгоревшей плиты, которую они так сильно хотели заменить на новую, но денег не хватало. Комната, наполненная его вещами, а не мёртвыми листьями папоротника и бисером. То, как он готовил, Сонхун тоже вспомнил. Тот суп был действительно вкуснее, чем мамин. Люди вокруг не обращали на него внимание. Шли по своим делам, как будто ничего не случилось, а ведь так оно и есть. Ничего не произошло. Так почему он прямо сейчас бежит, не жалея и без того больные лёгкие. Почему какие-то слова старого доктора подействовали на него спусковым крючком. Почему он так яростно держится за это глупое прошлое, не давая своей голове отдохнуть от непрекращающихся и всё нарастающих мыслей. Прошлое тоже его жизнь. Прошлое всё ещё имеет место быть. Эти мысли так же не давали покоя. На экране горело ровно девять часов вечера. Возле больницы мало людей и тихо, словно на сегодня все происшествия уже закончились. На улицах сияют тёплые фонари, там крутятся мотыльки, а капли крови с ладоней смешались с дождём. Внутри всё горит. Вспоминается вкус брусники на кончике языка, наверное, с пальцев. Всё-таки въелся до костей. А спирт давно выгорел. — Обычно в девять часов он пьёт кофе в кафетерии на третьем этаже. Там обычно никого не бывает. Предпочитает одиночество. Не знает, надо благодарить доктора за такую возможность или наоборот опять свалить на него всю вину за эту еще не состоявшуюся встречу. Потому что точно будет больно. Но сердце не ждёт лифта. Сонхун бежит к лестнице, переступает по две ступеньки и боится не успеть. На него оглядываются медсёстры, только хотят что-то сказать, как он пробегает, оставляя за собой трясущееся «извините». Из груди будто сейчас что-то вырвется. Оно безумно просится наружу. Руки предательски трясутся, пытая зачесать упавшие на лоб мокрые волосы. Пахнет лекарствами и дождём, а спустя несколько секунд в нос ударяет брусника. На миг хочется закрыть глаза и молиться, что мужчина ему просто наврал и никакого человека из прошлого здесь и подавно нет. Дышать становится невыносимо, а голова гудит от нехватки свободного места. Память переполнена. И зачем он пришёл? Это безнадёжно. Как же прекрасно было тогда, если забыть своих тараканов в голове. Возможно, это неправильно. Однако, ноги сами идут в сторону этого кислого и одновременного сладкого запаха. Кафетерий. Там пусто. Только маленькие круглые столики и уже поставленные на них стулья. Пахнет булочками вперемешку с кофе. Глаза застилает мокрая и мутная пелена. Сонхуну хочется думать, что это дождь с волос, либо он ослеп. Второй вариант ему нравится больше. Завтра он возвращается домой, чтобы опять обо всём забыть и дальше строчить глупые детские рассказы про ценность жизни. Просыпаться от ужасно громкого будильника Джису с надеждой, что она его уже наконец выкинет. Ехать в редакцию на встречу с новыми спонсорами, а потом выпивать с неприятными людьми в ближайшем ресторане. Засыпать под утро от чувства тревоги и бессонницы. И так по кругу. Из-за угла коридора напротив выходит человек с кофе в руках. С русыми золотистыми волосами и чёрным браслетом на запястье. Глаза топлёная карамель, янтарь, сладкая смола — да всё что угодно. Сонхун помнит эти глаза. Помнит настолько отчетливо, что сердце пропускает удар, а язык невольно облизывает обветренные губы. Больно. Так больно, аж убежать охота, да и всё равно, что стыдно и неловко. Сейчас это кажется Сонхуну самым правильным решением. Но его замечают. И создаётся впечатление, будто он хочет сделать то же самое. Ким Сону. Живой и страшно красив. В медицинском халате с бейджиком на груди и коричневых лоферах на ногах. Такой… другой? Сонхун помнит разноцветные толстовки, кроссовки на платформах, розовые волосы и цветастые украшения. Помнит горящие яблочки и блеск в глазах. Вот то, что он точно не помнит так это уставшие глаза и бледное лицо. Ему совсем не шёл болезненный вид. Это фишка Сонхуна. Сону выдавил улыбку и помахал свободной рукой. Сонхун, наверное, сейчас очень странно выглядит мокрым и запыхавшимся, будто марафон в пустыне пробежал. Но это самое последнее о чём он мог думать в этот момент. — Привет? — словно вопрос задаёт Сону и идёт на встречу. Он всё ещё намного сильнее него. — Привет? — повторяет за ним Сонхун, но стоит на месте. С каждым секундой становилось чуть спокойнее. Сердце утихало, оставляя за собой лишь неприятную тревожную пульсацию. — Может присядем? Хочешь кофе или поесть? Звучит так, будто и не было этого расстояния в два года и того рокового дня. Обыденная встреча двух друзей за чашечкой латте? Как бы это смешно ни звучало, Сонхун не мог улыбнуться. Всё что ему хотелось это заплакать и провалиться под землю. Не так он себе представлял встречу с Ким Сону. Они всё же присели за столик, и Сону схватился за свой стаканчик двумя руками, не зная с чего начать. А может быть он ждал ответ на свой предыдущий вопрос. Разве перед ним настоящий Сону? Тот, что целовал до потери воздуха, готовил волшебно и приносил тепло куда угодно? Сонхун чувствует облегчение. — Я ничего не хочу, — отвечает он, и Сону на это мычит, кивая. Они смотрят друг на друга примерно секунд пять, а уже всё понятно. Наконец прошлое встало на свои места, сложившись пазлами. — Я пойду? — спрашивает Сонхун, приподнимаясь с места. Кусает губы, но он как никогда уверен в том, что сейчас происходит. Сону вновь улыбается, и из его глаз вырываются слёзы. Наверняка настолько солёные, что зубы сводит. — Если хочешь? — и быстрыми движениями убирает кристаллы со щёк. — А ты? — сердце по заводному ключу вновь ускоряется. Сонхун не был готов видеть слёзы Сону. — Отпускаешь? Разум уверен, но сердце доказывает обратное. Хочется услышать — нет. — Отпускаю ли я? — задаётся вопросом Сону. — У меня стабильная работа. Я люблю Францию и стиль жизни здесь. Мне нравится место, где я живу и нравятся люди, которые меня окружают. У меня есть пушистый кот. Его зовут Лимон. Он довольно ласковый, но иногда выпускает коготки. Но я всё равно люблю его. Здесь всё такое дорогое, что иногда голова кружится от цен. Скучаю по дому, но возвращаться не хочу. Я люблю жизнь. Отпускаю ли я тебя спустя столько времени? Мой ответ никогда не будет положительным. И ты это прекрасно знаешь. Даже имея такую нормальную жизнь, меня преследует чувство пустоты. Но я не уверен, что если ты опять появишься в ней, то заполнишь всё до краёв. Потому что это другое. Мы изменились. Правда резала уши. Лучше бы Сону просто сказал «да» и концы с концами. Он не переставал плакать, пока говорил. Съедал свои слёзы, продолжал строго и без воды. Заплаканный Сону всё ещё самая невыносимая картина в его жизни. Руки иногда тянулись стереть это безобразие с его милого лица, но вспоминая, что там кровь, останавливался. Мысленно ударял себя по голове и слушал дальше. Одно мгновение и момент из того дня бы воссоздался ожогом в памяти. Что отвечать на монолог Сону, он не знал. Можно принять это за сигнал и уйти без следа или остаться, открывая шрамы на сердце голыми руками. — Тогда… Увидимся? Сонхун впервые выбрал первый вариант. Они больше никогда не увидятся. Это обычная фраза, которую не так больно произносить нежели, чем хрупкие прощания. Она воспринимается с некой надеждой на ближайшую встречу. Нет конкретной точки в истории, но и нет незавершённости их отношений. Никто друг другу. Были. Будут. И есть. Сону ворвался в его жизнь спонтанно, так же привязал и с лёгкостью отвязал. Говорил красивые речи, в которых были клятвы и признания. Когда-то слишком давно. Некоторые из них уже и не вспомнятся. Он подарил тепло нуждающемуся Сонхуну на ту короткую вечность, и её хватило, чтобы сломаться от непривычного чувства. Сону решает поставить точку. — Прощай, моя любовь. Их бесконечность окончательно развалилась.