Порошок

      В коридорах всё время стоял какой-то гул, то ли ветер, то ли застенные крики детей, живущие в этом приюте сотни лет, а то и больше. Стены болотные, угрюмые, с них падают куски шпаклёвки, а потолки почерневшие, но белым мелом всё ещё сыпется. Там, в жёлтой и ржавой столовой с мокрыми углами повесился предыдущий директор приюта, про которого по сей день ходят легенды, что он держал непослушных ребят в подвале, морил голодом, а затем их души приходили к нему во снах и просили сжечь это здание, но он, не выдержав давления, залез в петлю и отправился к беспокойным детям. Они и сейчас зовут всех к ним. Юна верила во все эти сказки, поэтому просила спать Ёнджуна вместе с ней, дабы они не смогли пролезть в её голову, пока на охране стоит великий дракон. Великим драконом он казался только Юне. Они оказались здесь совершенно случайно. Поначалу жизнь была как у всех — мама, папа, крыша над головой, набитый едой холодильник и серый кот. Но жизнь же всегда преподносит коряги, булыжники, высокие стены, лесные заросли на, казалось бы, прямом пути. Возвращаться назад не было смысла, а стоять на одном месте — не выход. Мать затухла, как свеча в расплавленном воске, а отец сбежал за безграничным счастьем. Ёнджун рано вырос и не хотел, чтобы взрослела Юна, дабы та не потеряла свое законное детство с говорящими игрушками и сверкающей, яркой одеждой. Но он видел, как она взрослела, замечал её серьёзные решения и разговоры, глядел на то, как она водит за нос плохих друзей, извлекая оттуда выгоду. Юна тоже повзрослела слишком рано для того, чтобы просто наслаждаться, зная, как старший брат выкручивается, чтобы у неё было всё, что она захочет. Её старший брат упорно старался делать вид, что этого не происходило, и Юна всё так же веселилась днями напролёт, поедая хлеб с маслом и сахаром. Ёнджуну давалось безумно тяжело жить с грузом виде воспоминаний из глубоко детства, где счастливая семья играла на лужайке в городском парке, купив сахарную вату и светящиеся шарики. Для Юны эти воспоминания были всей её жизнью. Каждый вечер хотелось выть от разрывающегося сердца, от терзающих душ всегдашних стенных детей и ночного плача Юны, что умоляла маму крепко держать её за руку, не отпуская ни на секунду. Но мама всё же раз за разом отпускала и просила жить счастливо без них. Ёнджун не знает каково это — счастливо? Каково просыпаться по утрам от ласковых рук мамы, нежного голоса мамы и вкусного завтрака мамы. Каково это видеть каждый вечер всю семью за столом, весело обсуждая соседей, что купили огромную собаку в свой крохотный дом. Каково это, когда твой отец разговаривает с тобой о рыбалке или экономике? Что ощущают люди, у которых мать не пропадала сутками на работе, приходя потом под высокими градусами? Что означает счастливая семья? Для Ёнджуна, у которого нет никого, кроме Юны, семья — пустое слово, обозначающее лишь принадлежность друг к другу, но они не вещи и никому не принадлежат. Они все сами по себе. У Ёнджуна нет семьи, никогда не было и не будет. Он не готов потерять её снова. — Оппа! — кричит Юна через всю столовую, распугивая даже мышей. Ёнджун просил не называть его так, потому что унизительно и портит имидж плохого парня. Поэтому он, закатив глаза, улыбается и подходит к столу, где Юна сидела с двумя своими подружками, что всегда косо смотрели на все её побрякушки, будто были готовы украсть их в любую секунду. — Просил же, — делает он замечание, на что Юна хмыкает. — Уже поела? Девочка дует губы и кивает, а затем на её лице появляется раздражение, и она начинает судорожно чесать свои руки, на которых, итак, было уже куча ранок с корочками и без. — Боже… — Опять мошки замучили? — Да, поэтому ненавижу лето. Их куча, хоть огнемёт бери! — серьёзно восклицает Юна, будто та была готова хоть прямо сейчас перетравить всех бесящих москитов. Под ногтями у Юны застывшая кровь вперемешку с грязью и какими-то розовыми блёстками. Сколько бы Ёнджун не старался, она продолжала выглядеть неряхой с порванными колготками и запутанными волосами. — Погляди на себя… У тебя что расчёски нет? Или Джису недостаточно резинок и заколок приносила, что ты их всех растеряла? — ругает её Ёнджун, пытаясь распутать клочок волос. — Она их всех раздарила, — с набитым ртом сдаёт Юну одна из её подружек. — Неправда! — А вот и правда! Смотри! — и показывает себе на волосы, где покоилась заколка с жёлтым сердечком, которую совсем недавно приносила Джису. Ёнджун рад, что Юна взрослеет и понимает, что нужно делиться с теми, у кого нет того же, что есть у неё. Но почему-то у него на душе от этого только рояль с наковальней сверху. Ёнджун промолчал, погладил её по грязным волосам и, попрощавшись, ушёл в сторону игровой. — Оппа! — вновь кричит Юна. Он оборачивается, сталкиваясь с обеспокоенными глазами своей сестрёнки. — Когда Чонвон вернётся? Ёнджун только пожимает плечами и выходит из столовой. В игровой ещё больше пахло сыростью из-за мягких игрушек, что впитывали абсолютно всё, начиная духами детей, заканчивая пылью, слезами, грязью и кровью. Там было только одно стеклянное окно, прямо перед входом. Его разбивали десятки раз, если не сотни, даже Ёнджун однажды разбил его громадным попрыгунчиком, что был позолоченный и похож на яйцо. Возле окна стоял детский столик с алфавитом, а рядом стеллажи с народными книжками и разбросанными карандашами. На полу валялось бесконечное множество грязных кубиков и деталей дешёвого и слипшегося с друг другом лего. В каком-то из углов лежал собранный пазл с королём львом, но туда направлялся разукрашенный мальчишка, наверное, собирался всё сломать. Но Ёнджун пришёл сюда за другим. Рядом с коробкой игрушек, на ярко салатовом пуфике с большим пятном от смородинового компота сбоку сидел Чхве Субин, читая комикс про женщину-кошку. Ёнджуну нужен был этот комикс больше жизни. — Эй, Чхве Субин! — и идёт напролом, чуть не сшибая девочку с милыми косичками. Субин отрывается от чтения, и поджимая губы, глядит на растрёпанного ото сна и усталости Ёнджуна. Тот ещё окончательно не проснулся и выглядел, как тухлая селёдка и пах почти так же. — Что тебя привело в загон для свиней? — выделяя последние слова, спрашивает Субин, натыкаясь на почти бешенный взгляд. Ёнджун всегда называл игровую — загоном, потому что много грязных детей, вопящих без умолку. — Этот комикс мой. — Где-то написано, что он твой? — и показательно вертит, как бы ища подпись. — Мы с Хисыном его нашли, ты даже не помогал! Ёнджун готов сорваться и накинуться с кулаками, но вспомнив, что говорила Юна, когда они последний раз не поделили с Субином какой-то редкий батончик с наклейкой внутри, пришлось воздержаться. — А ещё вы с Хисыном нашли то лего, с которым играется малышня, но как только дело касается меня, то всё! — голос Субина под конец дрогнул, потому что он всё же боялся Ёнджуна. Совсем капельку. — За что ты меня так невзлюбил? — тихо добавил. У Ёнджуна не было ответа на этот вопрос. Вот просто! Невзлюбил и всё. — А есть за что любить? — грубо спрашивает он и вырывает у того из рук комикс. — Чонвон всегда просит быть к тебе добрее, но я всё равно не понимаю, чего хорошего он в тебе разглядел, — язвит Субин, вставая с пуфика. — Уверен, он всегда твердит, что ты даже не пытаешься присмотреться ко мне, — бубнит Ёнджун, но Субин всё равно слышит и пинает ногой кубик прямо в него. — Эй! — Я пошёл искать Чонвона. Скажи Юне, что скоро вернётся её щеночек, а то я с самого утра вижу, как она смотрит на входную дверь и вздыхает. Кажется, она любит его больше, чем тебя. Субин успевает вылететь из игровой прежде, чем Ёнджун кинет в него железную машинку. Когда Субин скрылся за коридорами, Ёнджуну вновь стало тревожно и мышино-русые волосы встали дыбом. Через неделю за Юной должны прийти её новые родители. Ёнджун ещё не знает, что через неделю вся его жизнь перевернётся вверх дном. 2006 год. Юне двенадцать лет, а у Ёнджуна всё больше и больше проблем, с которыми он не может справиться. Ночью крысы становились будто шумнее и наглее. Они пугали радужные сны Юны, проникали в них и превращались в самых противных монстров, которые пожирали сердце. Чонвон вернулся в комнату поздно вечером вместе с Субином, что слишком громко его ругал, говоря, чтобы тот переставал водиться с «богатеньким маменькиным сыночком», потому что скоро уж точно проблем нагребёт с такими вылазками на весь день. Ёнджуну тоже не нравилось, что он водится с этим Пак Джеем, американцем, помешанным на экологии и растениях. Было какое-то странное предчувствие того, что произойдёт необратимое, после чего всё скатится на дно, из которого не выбраться. Туда унесёт всех, включая Юну. Так же Ёнджун перед сном слышал голос Чонвона в коридоре, наверное, разговаривал с Джеем по телефону, что тот ему купил. Разговор был наполнен пустотой, обычными смешками и любовными признаниями. Чонвон вечно дразнил его, а Джей видимо поддавался и говорил всё, что он попросит. Окрылённые беззаботностью и любовью. Ёнджуну хотелось выблевать даже лёгкие. Но всё же глубоко внутри — радость за них была сильнее. Субин ворочался во сне каждую ночь, возможно, тоже снились бесконечные кошмары, но Ёнджуну нет до этого дела. Правда же? Тогда почему он поднялся с кровати, ступил босиком на холодный пол и приблизился к субиновой кровати, чтобы взять его за руку, дабы хоть как-то успокоить бушующих демонов вокруг него. Почему он позволял своим под замочным чувствам выбраться на волю только ночью? Почему он продолжает держать всё в себе, строго настрого запрещая тепло и любовь? — Хоть одну ночь, пожалуйста, поспи нормально, — шепчет Ёнджун в сцепленные руки, опаляя горячим дыханием. — Мне уже надоело беспокоиться о тебе. Субин, будто совсем уж маленький. Иногда Ёнджуну казалось, что с таким характером, как у него — не выжить в этом ужасном, пропитанным болью, мире. Какой-то он слишком добрый, сердечный и неуклюжий, почему и хотелось всё время его задирать. — Юна так любит вас всех, в особенности тебя и Чонвона… Боюсь, что, когда она уедет, я не справлюсь один. Я вообще не думаю, что могу справиться один. Все люди всю свою жизнь живут в страхе перед чем-то. Ёнджун боится потерять опору, но самое главное то, чего он боится, но не может признать этого, из-за чего каждую ночь его душа протяжно ноет, упиваясь в тревожности, и почему он так тщательно избегает сближения и счастья. Ёнджун боится, что он окажется недостоин счастья, боится оказаться обманутым, боится вновь всё потерять. Боится, что когда он проснётся, то единственный смысл жизни навсегда исчезнет. Боится, что Юна не вернётся домой к ужину, Субин пропадёт, Чонвон бросит всех, а Джису с Хисыном уедут куда-нибудь подальше отсюда. Вернее будет сказать, что ему никто не нужен, и он сам по себе. За забором приюта золотая осень, начало ноября, разукрашенные листья и обнимающиеся тайком Чонвон и Джей. Ёнджун вышел поглядеть за Юной, которая ещё перед выходом ныла о том, что не хочет надевать уродливый коричневый шарф, но он все же ее заставил поэтому она могла спокойно бегать, не боясь простудить горло. Врачи в приюте бывали редко, а лекарства слишком дорогие для карманного бюджета Ёнджуна. В итоге это вылилось в то, что сейчас он сидел на скамейке и наблюдал, как двое пубертатных подростка чуть ли не в губы целуются на глазах у детей. Думают, наверное, что в сказке живут и могут делать всё, что в голову взбредёт. Честно говоря, Ёнджуну было порой невыносимо смотреть на них, потому что он понимал, как сильно врёт этот богатенький мальчишка их драгоценному Чонвону. Как обычно. Ёнджун знает намного больше остальных. Он последний раз кинул взгляд на увлеченную догонялками Юну и направился на встречу к противным голубкам. Как бы он ни хотел признавать, но иногда они выглядели очень даже мило. — Не стыдно? — первое, что вырывается у Ёнджуна, когда он подходит ближе и замечает, как Чонвон оставляет у Джея на щеке лёгкий поцелуй. Чонвон оборачивается, и широко улыбаясь, отвечает: — Ни капельки, хён. Ёнджун так же просил Чонвона не называть его хёном, потому что это сразу делает его старше своих лет, так ещё и неловко слышать такое, когда рядом стоит его распрекрасный парень. — Ёнджун, да? — спрашивает Джей, поднимая брови и протягивая руку. Ёнджун знает его больше, чем просто парня их милого маленького Чонвончика. Джея никто так хорошо не знает, как он. Его лучший друг Сонхун — тем более. — Именно, мы виделись раньше, помнишь ведь? — улыбается Ёнджун, смотря на его растерянное лицо. Конечно помнит. Это было буквально два дня назад. Заброшенная аптека в бедном районе и небольшие пакетики с белым порошком и таблетками. Горькая ухмылка напротив и договор, который Ёнджун заключил не только из-за боязни, что Юна узнает о его работе, но и из-за умоляющего взгляда, потому что он же не тиран какой-то, чтобы разрушать жизни. — Да, в цветочном возле моей школы, — выкручивается Джей, и Ёнджун кивает, улыбаясь. — А что ты там делал? — обращается Чонвон к Ёнджуну. — Искал цветы, про которые мне Юна рассказала. Юна не любит цветы, Чонвон об этом знает, но не подаст виду. Ёнджун уверен, что Чонвон что-то заподозрит, но забудет для своей же безопасности. Будет защищать себя, несмотря ни на что, словно одинокая дворняжка, боящаяся, что её тронут даже добрые люди, хотящие помочь. Чонвон кивает и пытается проводить Ёнджуна, но тот сводит брови, надувает губы и восклицает: — Прогоняешь?! — Нет, что ты! — тут же отрицает Чонвон. — Просто, третий — лишний, тебе тоже не особо нравится! — Не знал, что Чонсон тебе не особо нравится, — дразнится он, делая удивлённое лицо, и смеётся про себя, видя реакцию Чонвона. — Что делаете? Ёнджуна пробило током. Он взглянул через плечо назад и заметил идущего сюда Сонхуна в коротком пуховике с яркой улыбкой на лице. Выглядел счастливым, но Ёнджуну побыстрее захотелось уйти из этой компании, потому что он знал, как отзывается о нём Сонхун. Точно, как змея за спиной с высунутым языком, с которого капал яд. Ёнджун старался не иметь с ним ничего общего, кроме друзей и тёмного будущего. — Сонхуна! — зовёт его Чонвон. — Чонвона! Ёнджун вздыхает и собирается уходить, но Джей его окликает и спрашивает: — Уходишь всё-таки? — Воздух потяжелел, надо идти. — Прям как в боевике… — восхищается Джей, а затем смотрит на Сонхуна. — Ты зачем здесь? — Пришёл к тебе, а экономка сказала, что ты ушёл… Ёнджун считал Сонхуна очень двуличным, а иногда до безумия наивным маленьким мальчишкой, что не видит проблем прям под носом. Он потом будет винить себя или других всю жизнь — так думал Ёнджун. Наглости, честно говоря, ему не занимать, тот умел приходить не вовремя и уходить, когда вздумается. Лёгкий в общении, но тяжёлый в восприятии, будто не душа у него, а сплошная тюрьма посередине океана. Ёнджун боялся раскрыть его, потому что фантазия у того бурная, потому что писателем заделался и мало ли, что Сонхун может придумать и наговорить другим. Ёнджун уверен, что Сонхун думает нём примерно то же самое. Через два дня Субин не находит себе места и наматывает по комнате сотни кругов, натыкаясь бедром об один и тот же угол, при этом ругаясь. Ёнджун читал свой комикс и с каждым ударом отсчитывал секунды до большого взрыва в этом помещении. Взрыва нерв Ёнджуна или взрыва головы Субина, но Ёнджун хотел убить двух зайцев одним выстрелом, поэтому с громким хлопком закрыл комикс и уставился на Субина, что не прекратил наворачивать круги. — Прекрати! — кричит Ёнджун, да так, что стены, кажется, начали дрожать вместе с испугавшимся Субином. — Что такого случилось, что ты бесишь меня тем, что просто ходишь по комнате? Субин сглотнул, а затем присел к себе на кровать, пристально смотря на грязный коврик. — Завтра похороны. — Завтра похороны, — задумчиво повторяет Ёнджун. — Что? Губы Субина начинают дрожать, как и эти четыре стены. Видно, что у того образовался ком в горле. Слова давались с трудом. — Какие похороны, Субин? Глаза на потолке, слёзы, пытающиеся не выбраться за края, и пульсация в ушах. — Парень Чонвона… То-есть, Джей — он умер. Сначала казалось, что это всё шутка. Сперва хотелось посмеяться и сказать, что так шутить нельзя, но субиновы слёзы попадали градом на грязный, пропитанный солью и сыростью коврик. Пульсация и ком передались Ёнджуну моментально после осознания услышанного. Не думать не получалось. На похоронах было влажно, душно и людно. Собралось слишком много людей. Ёнджун даже не уверен, были ли они знакомы лично с Чонсоном, чтобы так бесплатно погулять на поминках и забрать какие-то подарки от родителей за посещение этого скудного мероприятия. Пахло воском и хозяйственным мылом, ещё какими-то пряностями и, возможно, пеплом. Жгли благовония с запахом несчастной жизни. Короткие палочки стояли вбитые в керамические стаканчики с солью, а над ними покоилась фотография в рамке. Медовая кожа, белоснежные зубы, россыпь родинок, немного мелированные волосы, ранка посередине нижней губы и глаза полные мимолётной радости и звёздочек. Джей был похож на просторное поле, чем дольше глядишь, тем больше всего замечаешь. Ёнджун наконец познакомился с Рюджин и Черён, жаль, конечно, что при таких обстоятельствах, когда не все близкие люди в сборе. Рюджин травила анекдоты, запивая их соджу и слезами Черён, которые размазано слизывала с её щёк. Сомнений в том, что Рюджин не хочет казаться слабой даже тогда, когда умер её лучший друг — нет. Ёнджуну дайте рюмку спиртного для смелости, и он будет обнимать каждого страдающего сегодня до того момента, пока тому не станет легче. Черён упивалась лишь остатками своих слёз и судорожно вырисовывала красной ручкой линейное лицо Джея в блокноте. Субин глядел в стол, не проронив ни слова, после долгой истерики Чонвона в похоронном зале. Глаза больше уставшие, чем опухшие, но выглядели они всё равно больше обычного. Чонвон спал у него на коленях, отрубившись из-за невыносимого давления и больных глаз, из которых выжали все слёзы за один раз. Маленький, беззащитный и совсем не готовый к подобным событиям. Ёнджуну было невыносимо больно смотреть на такого измученного Чонвона, потому что обычно он другой, солнечный, мечтательный и смотрящий только вперёд в будущее, которого по всей видимости у него больше не будет. Тот совсем не умел оставаться один. Сонхун сидел отдельно от всех остальных, крутя в руках какую-то флешку, и смотрел вниз, изредка поворачивая голову в сторону Чонвона. Начинал вновь плакать. Ёнджун впервые видел того настолько разбитым, что ему самому поджимало где-то в груди. Мнение о нём поменялось всего за несколько часов. Джей, который двумя днями ранее весело проводил время со своим любимым мальчиком, умер, положив начало вечным страданиям, которые будут скитаться по всем его близким людям до конца вечности. Есть кто-то, кто в этом виноват? Как минимум трое людей, ведь его убили наркотики, и трое людей упорно делали вид, что не знают этого. Кто-то боялся за себя, кто-то был ослеплён своими ненужными книжками. А кто-то и вовсе сам протягивал руку со смертью. Им всем не сдался Пак Чонсон до того, как он умер. Родители Джея ушли раньше всех, обняв напоследок Сонхуна и Черён. Ёнджун не знал почему, но догадывался, что у них слишком много работы, и они не могут так много тратить времени на своего умершего сына, который то и делал, что приносил им бесконечные проблемы, пока был жив. Они ещё какое-то время поговорили наедине с Сонхуном, после чего он зашёл в зал с мокрыми глазами и сопливым носом. Жалко и непривычно. — Знаете, как называется собака, которая тонет? — все молчат. — Бульдог! — и в сотый раз раздаётся пьяный смех Рюджин, заполонивший пустой зал. — Тебе не идут каламбуры, — шмыгая носом, говорит Сонхун. — Это ещё почему? — возмущается Рюджин, падая на Черён. — Ты ужасно пахнешь! — отталкивает её Черён, закрывая нос. Ёнджуну приятно видеть такую картину, будто самая настоящая семья. — Ты молодая, а ещё голос не подходящий, — вертит Сонхун головой, сведя брови, становится похожим на серьёзную птицу. — Вот Джею шло! Одевался, как дед, ворчал, как дед, занимался садоводством, как дед! Ну прям точный шестнадцатилетний старик, вот ведь… По щеке Черён скатилась тысячная слеза, которую Рюджин ловко словила большим пальцем и тут же потащила в рот. Сонхун продолжал сидеть на своём месте, не позволяя себе быть рядом с Чонвоном. Он виноват перед ним. — Простите, — внезапно говорит Ёнджун. Извинения сейчас совсем не нужны, Ёнджун это знает, но не может просто молчать, когда друзья того, кого он убил своей работой, готовы броситься к нему в ту же секунду. — За что?! — слишком громко спрашивает Рюджин, шатаясь из стороны в сторону. Сонхун выжидающе смотрит. — Это я продавал ему… — Наступает тишина, а Рюджин, словно трезвеет. — Он просил не рассказывать никому, а взамен поклялся, что Юна не узнает о моей работе. Прошло ровно четыре секунды, как Сонхун сорвался с места и приблизился к Ёнджуну, хватая его за шиворот рубашки. Тот тяжело дышал, не пытаясь успокоить начавшийся ливень из глаз. — Что ты сказал? — тихо переспросил Сонхун. — Я спрашиваю, что ты сказал?! — крик разнёсся уж точно дальше зала. — Мне нужны деньги, а Джей был постоянным клиентом, я не мог ему отказать, меня бы вышвырнули, — объясняет Ёнджун. Чонсон богатый, поэтому платил больше, соответственно Ёнджун за него и получал так много, что на эти деньги мог прокормить целую семью. Правда, он только складывал их, а на остаток покупал Юне вещи и сладости. — Ты знал и молчал… Нет, ты убивал его и молчал! — Прекрати! — кричит проснувшийся Чонвон. Сонхун, не отрываясь от лица Ёнджуна, ослабил хватку, а затем и вовсе убрал руки. Ёнджуну не нравилось то, что он чувствовал вину за то, в чём был совсем не виновен. — Ты виноват в том, что он умер. Только ты. — Сонхун… иди домой, — просит его Чонвон, который уже почти задыхался в истерике. Сонхун глядит на умоляющий взгляд Чонвона и не может это терпеть. — Зачем ты убил моего лучшего друга! — кричит он, надрывая глотку, и падает на пол, держась одной рукой за край столика. Запах дешевого воска пронизывается глубоко в воспоминания, оставляет печать на сердце. Ёнджун хмыкает и затем улыбается, отводя взгляд, и, вытирая лицо руками. — Я убил? — и указывает пальцем на себя, поджимая губы. — Он сам в этом виноват! Он сам приходил и тратил тысячи на какие-то таблетки, которые лишь создают иллюзию хорошей жизни! Это он никому не говорил, это ему было плевать на ваши чувства. Джей сам виноват в том, что умер, и нечего страдать по тому, кто ни во что вас не ставил! Произошёл взрыв. У всех летальный исход. — Я всего лишь… — всхлипывает он. — Не хотел, чтобы Юна… знала о том, какими способами ей достаются игрушки и еда… Я не хотел, чтобы она винила себя, просто не хотел, чтобы ей вновь снились кошмары, понимаете? Ёнджун не любит плакать и не любит чувствовать себя паршиво. На душе неприятный комок шерсти, а взгляд Сонхуна навсегда засядет глубоко в воспоминаниях. — Я никогда не забуду твои слова, — говорит Сонхун и уходит. Ёнджун опускает голову вниз и смотрит, как капли падают на чёрные подушки. Думает, что сказал правду, но легче совсем не стало. Он действительно виноват. — Оппа… — зовёт его Черён. — Ты не виноват… — Тебя можно понять, — вставляет своё слово протрезвевшая Рюджин, и хватая Черён за руку, поднимается. — Мы пойдём за ним. До свидания, — и клонятся. Остаются только они втроём. — Почему ничего не сказал? — шепчет Чонвон, не поднимая глаз. — Чонвон, я… — Пошлите домой, — перебивает его Субин. — Легче не станет от этих разговоров. Субин прав. Казалось, что станет только хуже. Через два дня умер Чонвон. Казалось, куда хуже? Нашёл его сосед, повешенного на проводе посередине комнаты, синего, безжизненного. Не сказать, что, когда он еще ел и двигался — жил, но тогда была хоть какая-то надежда. Ёнджун не видел этой надежды с тех пор, как Чонвон зашёл в похоронный зал или начал встречаться с Джеем. Эти отношения были обречены, и Чонвон сам виноват в том, что умер, как и Чонсон. Ёнджун чувствовал, что потихоньку сходит с ума. Тревожность пропитывала каждую клетку его тела, пыталась поселиться там на их выдуманную вечность. Глаза Ёнджуна всё время хотели быть закрытыми и влажными. Слезы прорывались даже через стойкую хватку и железную выдержку. Человек, который никогда не плакал, скопил слишком много переживаний, что теперь не в состоянии их сдержать. А Субин, словно пропал, исчез, да так, будто его никогда не существовало. Он не выходил из комнаты, не говорил, не ел, не придавал никаких признаков жизни, кроме как дыхания, но разве это жизнь? Разве все они сейчас живут? — Субин? Спрашивает Ёнджун перед тем, как выйти, но ему никто не отвечает. — Поешь. В коридоре тихо. Все дети почти спят, но Юна захотела в последний раз посмотреть на звёзды, которые сияли так ярко только в этом приюте специально для неё. Он зашёл в её комнату и взял куртку, зная, что та точно не позаботилась бы о себе и пошла в пижаме. Так и было. Юна сидела на деревянном ящике в плюшевой лиловой пижаме в белую клетку. Болтала своими длинными ногами и напевала под нос песню Тейлор Свифт. Ёнджун слышал её каждый день с тех пор, как она вышла на диске, и купил целый альбом для Юны. В приюте Юна училась играть на фортепьяно. В ней чувствовалась страсть к музыке с самого рождения, у неё был самый настоящий талант к этому. Юна блистала, когда пела и танцевала, словно звезда на небе. Их было много, но она значительно выделялась на их фоне, и не потому, что это его сестра. Он, по правде, так считал. — Просил же одеваться теплее! — вновь ругается Ёнджун. Юна поворачивается на голос и тут же улыбается. Ёнджун глубоко вздыхает, сдерживая слёзы, и идёт к ней. Мысли пытаются собраться в кучу, но получается нелегко, его будто тянут вниз. — Я просто знала, что ты возьмёшь куртку для меня, — и берёт пыльно розовую куртку из протянутой ёнджуновой руки. — Мне нравится, когда ты заботишься обо мне, — говорит она, попутно одеваясь. — Если ты так пытаешься выбить из моего кошелька новую пони, то ничего не выйдет, я на мели, — в шутку предупреждает её Ёнджун и смеётся. Юна же чуть ли не вскакивает и надувает губы. Ворчит: — Говоришь, как папа. Их отец всегда шутил на счёт денег, да и просто. Ёнджун мечтал быть на него похожим, но сейчас любое упоминание об отце вызывает у него огромную ненависть. — Ты всё ещё вспоминаешь их? — осторожно спрашивает. — Не говори их, они наши родители! — кричит Юна. Юну было сложно контролировать. Ёнджун позволял ей все эмоции. — Они нас бросили. Твоя семья — мы. Нет никакой семьи, есть только надеющаяся Юна. Юна опускает голову вниз, и Ёнджун присаживается рядом. — Я понимаю, что тебе до сих пор тяжело принять нынешнюю жизнь, но скоро у тебя всё будет по-старому. Разве ты не рада? Мама, папа, может быть даже братья и сёстры, а если на то пошло, то и домашние питомцы, а не эти крысы в стенах, — сквозь боль улыбается Ёнджун, пытаясь поддержать Юну, но он слышит первый всхлип. — Я не хочу… — тихо говорит она. Ёнджун вздыхает, шмыгая носом от холода, и сильнее прячет руки в карманы толстовки. — Придётся. — Наши мама и папа были самыми лучшими. — Позже ты поймёшь, что они не были такими идеальными, какими ты их помнишь. Спустя года всплывёт всё наверх, и ты уже не захочешь вновь с ними увидеться, не то, чтобы даже обнять и спросить, почему они нас бросили. Тебе уже будет всё равно, что, как и где. Они будут существовать лишь в твоих далёких воспоминаниях, как бы это грустно не звучало. Сейчас ты не чувствуешь себя брошенной, но поверь, я знаю это чувство лучше, чем кто-либо. Раньше такого не было, я, как и ты, считал, что родители совершенно ни в чём не виноваты, но всё, что они делали медленно двигало к тому, где мы сейчас. Хочешь знать, почему мы не можем жить все вместе? Юна слабо кивает и всхлипывает. — Потому что мы дети, за которых решают взрослые. Наша жизнь в руках людей, которые прожили больше нас и считают, что в праве решать, где мы будем жить, что мы будем делать, есть и пить. Откажемся — пустой звук. Они не станут даже слушать, поэтому, Юна, прошу тебя, — поворачивается он к ней лицом и глядит на звездопад из слёз на её щеках. — Живи счастливо с другими людьми до тех пор, пока я не заберу тебя, м? Договорились? — сжимая губы, улыбается Ёнджун и протягивает ей мизинчик. Юна шмыгает носом и хмыкает, хватая его за мизинец ладошкой. — Обещаешь, что, когда вернёшься за мной, как следует отругаешь за то, что я не ела овсянку и не носила тот уродливый шарф? Ёнджун вскидывает брови и кивает. — Ещё бы, — отвечает он. — Я буду навещать тебя каждую субботу и отчитывать! Будь готова не пакостить и понравиться новой семье. — Хорошо, зануда, — Юна закатывает глаза, а затем смеётся. — Кстати, — добавляет она. — Я слышала, что мои новые родители довольны богатые, так что надеюсь они купят мне телефон, чтобы я смогла созваниваться с тобой и ребятами. Уже представляю, как я буду сплетничать с Чонвоном каждую ночь! — воодушевленно рассказывает Юна, а Ёнджун мрачнеет после последнего предложения. — А, и ещё, — не замолкает та. — Когда Чонвон вернётся? Дождь нагрянул. Молния попала прямо в сердце, не оставляя шансов на покой и сон. — Он не вернётся. Единственное, что говорит Ёнджун перед тем, как истерики Юны не стало конца. Он никогда прежде не видел, чтобы она так сильно плакала и повторяла, что не может поверить и отказывается слушать эту ложь. Ощущение, будто у неё отобрали частичку себя же, растоптали и выбросили в яму, закопав камнями и еловыми ветками. Моментами хотелось закрыть уши и тихо плакать, но Ёнджун слушал её и позволял всем её эмоциям выйти наружу. В ту ночь разбилось семь сердец. Четыре сердца решили, что больше не хотят жить, два сердца смирились с произошедшим, а одно сердце не знало, что делать дальше и стоит ли вообще, что-либо думать? Разве не легче забыться? В комнату Ёнджун вернулся под утро, уложив спать уставшую от слёз Юну. В коридоре он наткнулся на выцарапанную надпись «J+J» на кромке двери, ведущей в комнату Чонвона. Ощущалась тяжесть в воздухе. Чонвон однозначно сейчас был здесь, плачущий, просящий у всех прощения, так и не дождётся, не сможет исчезнуть, останется в этих кричащих стенах навеки. Субин не спал, лежал отвернувшись к стене и иногда шмыгал носом. Плакал и думал, как дальше жить. В комнате было холодно, поэтому Ёнджун тихонько взял свое одеяло и накрыл им дрожащего Субина. — Мне не холодно, — шепчет он. — Забери… — Я не хочу, чтобы ты заболел, — говорит Ёнджун и садится на пол, опираясь спиной о кровать. — Заботливый такой… — усмехается Субин. — Чего это ты таким заботливым не был, когда Чонвон был жив? Жалко меня? — грубо спрашивает Субин, а Ёнджун молчит, не зная, что ответить. — Да, точно… Сами виноваты… Ёнджуну становилось невыносимо, когда Субин вёл себя так, будто теперь весь мир против него. Он хочет показать, что тот не один. — Не только мне сейчас плохо. Иди о других заботься, я сам как-нибудь справлюсь, — и сбрасывает с себя одеяло. — Тебе хуже, чем остальным — это факт. Ёнджун вздыхая, встаёт и обратно накрывает Субина, поправляя и его одеяло тоже, чтобы всё было хорошо закрыто. Захотелось показать свои истинные чувства, пока не стало слишком поздно. — Прекрати! — повышает Субин голос. — Я же знаю, что ты притворяешься! — и швыряет одеяло на пол. — Да откуда тебе знать, когда именно я притворяюсь?! Ведь он притворялся все годы, что провёл в этих стенах. Вставал с выдуманной улыбкой на лице, не искренне дразнился, притворялся плохим человеком, чтобы просто выжить. У каждого свои способы прожить спокойную, стабильную, не грозящую расплатой, жизнь. У каждого свои тараканы в голове, и не каждый готов их принять. Для Субина было лучше жить так, как он привык. Для Ёнджуна не было ни одного пути, по которому он бы шёл, не оглядываясь, не боясь, и не жалея. Он будет и дальше искать эту постоянную стабильность, но только уже вместе с Субином. Ёнджун не собирается оставлять его одного. Он больше не собирается никого оставлять и убегать туда, где его никто не найдёт, где он на наедине со своим никчемным прошлым и обреченным будущим. — Ты не такой… — Если так хорошо меня знаешь, то почему не различаешь, когда я притворяюсь, а когда я искренне хочу помочь и быть рядом? — Ёнджун смотрит на повернувшегося Субина, а у того на лице лужа и непонимание. Субин под лунным светом того стоит. Лунный, недосягаемый и противоречащий всем законам — идеальный. Если это и обыкновенная жалость, то Ёнджуну она даже нравится. Они нужны друг другу, как никогда на свете. — Я влюблён в тебя, — шепчет Ёнджун, сверкая мокрыми глазами. Субин и бровью не повёл, только одинокая слеза скатилась на его пухлые губы. — Безрассудно? Возможно. Из жалости? Может быть. Но, разве, это стоит рядом с моей любовью к тебе? — спрашивает он, не смея приблизиться к таким манящим губам. Сейчас не самый подходящий момент. — Безрассудно? Это точно. Из жалости…? Ёнджун клянётся, что никогда не видел такого взгляда от Субина. Умоляющий, возбуждающий, просящий ответа. — Я плохо разбираюсь в своих чувствах, но очень хорошо понимаю других, поэтому… Боже, какой стыд… — Ёнджун закрывается руками, но Субин хватает и убирает его руки, держав их за запястье. — Я слушаю, — серьёзно говорит тот, а Ёнджуну хочется только сквозь землю к костям и червям провалиться, потому что становится до такой степени неловко, что выход только спрятаться куда глубже. — Это… неловко… — бормочет Ёнджун, а Субин сжато улыбается, чтобы он не видел. — Сказал, что влюблён в меня, а теперь сдулся? Это всё, на что тебя хватает? — ехидничает тот. — Сказать три слова и говорить о своих чувствах — разные вещи! — возмущается Ёнджун и пытается вырвать запястья из, ну, слишком приятной хватки. Ёнджун впервые ощущал себя таким маленьким рядом с Субином. У Ёнджуна всё впервые с Субином. От этого какое-то приятное ждущее чувство на поверхности тела, будто голод, но что-то намного крепче, хочется и не терпится. Словно ждёшь игрушку на утро после Рождества, но всё равно не то. Было в этом, что-то более глубокое и неизвестное. Субин смеялся. Миссия на ночь выполнена, теперь Ёнджун может спокойно идти спать, правда хотелось побыть возле (в) кровати Субина подольше. Вновь боится, что исчезнет. — Спасибо… — тихо благодарит Субин. — За то, что не оставил меня сегодня одного. Ёнджун и представить себе не может, что могло случиться, если бы он не пошёл в свою в комнату, а остался ночевать у Юны. Если бы оставил Субина одного. Если бы не был по уши влюблён. Если бы не думал о состоянии Субина каждую свободную секунду. — Ты меня волнуешь, Чхве Субин. Я сделаю всё для того, чтобы в будущем мы ни в чём не нуждались. Ты со мной? — выжидающе смотрит Ёнджун и в ответ видит кивок и слабую улыбку. — С тобой, — тихо и сладко. — Я люблю тебя, Чхве Ёнджун. — И я тебя люблю. Ёнджун обещает себе, что это последнее признание в любви в его жизни. Рваные и грязные отношения ему не нужны, ему нужен только Субин и его нежный взгляд, полный отчаяния. Это не любовь, не привязанность, не невинность — обычная нужда в друг друге, может животная, возможно людская, жестокая и жалкая. У двоих был ужасный голод к прикосновениям, чувствам, играм и долгим разговорам. Один обожал озорной характер, наивность и любовь ко всему неизвестному, а другой милейших, чувственных и любящих детей людей. Они не подходили друг другу, как ни посмотри — полные противоположности, которым даже притянуться не к чему. Субин молчал, а Ёнджун хотел всё время разговаривать и проводить время вместе. Субин думал над тем, чтобы устроиться на работу и окончить университет на отлично, а Ёнджун придумал план, как намного больше заработать денег и жить в достатке, ни о чём не волнуясь. Ёнджун всё время стоял на своём и просил Субина не париться и делать то, что он ему приказывает, чтобы всё получалось точно по его плану. Целовались по вечерам, когда солнце заходило за горизонт, а дворовые коты спали под козырьками парадных. Говорили о чувствах по четвергам, утверждали, что любят друг друга, ни за что не бросят и сделают всё для того, чтобы сохранить их большую семью вместе. Ёнджун стал реже навещать Юну, часто ругался с её новым старшим братом и получал от него в морду. Тот не хотел видеть человека, что бросил её и отказывался забирать обратно, имея всё, что нужно для этого. Ёнджун всё ещё боялся, что Юна обо всём узнает и станет себя винить. Юна выросла. Сонхун угас и растворился на неопределённое количество времени. Ёнджун давал ему всё, что тот попросит, чтобы хоть как-то загладить вину за смерть его лучшего друга. Они все наблюдали за тем, как умирает мальчишка, который хотел жить и рассказать всему миру о том, какие потрясающие и удивительные были Джей и Чонвон. Таблетки, порошки и всякая такая дурь — стали незаменимыми друзьями для него. Тот каждый день сидел возле потухшего костра и чуть-чуть плакал, пытаясь раздавить четыре таблетки в порошок с помощью медальона Рюджин. Снюхивал аккуратно, боясь, что хоть что-то рассыпется на каменную землю. Черён не раз приходила забирать его полностью угашенного к себе домой, где мыши постоянные жильцы и Сонхун вместе с ними. Рюджин старалась не выходить из дома, только на рынок и к Ёнджуну в контейнеры. Все не жили, а существовали. Поздно вечером, когда на улице было уже холодно, а цикад не слышно, Ёнджун и Тэхён сидели на кровати Хисына и считали деньги, полученные за трудную неделю. — Много… — удивлённо говорит Тэхён, перебирая купюры. — Я не видел столько со времён, когда жил с предками. — Если бы не твои знания в фокусах, то, возможно, ничего и не получилось бы. Мы бы больше потратились, чем заработали. Ты молодец, — хвалит его Ёнджун, и Тэхён слабо кивает и умело прячет улыбку. На улице слышится какой-то переполох, крики и чей-то плач, будто случилось что-то ужасное. Часы над дверью падают, когда внизу раздаётся резкий хлопок дверью. В комнату влетает заплаканная Джису, а за ней со стеклянным лицом заходит Хисын, держащий на руках ещё тёплое, до боли любимое тело. Ёнджун вскакивает, и деньги разлетаются по полу. Руки Хисына полностью в крови, синяя футболка пропиталась железным запахом, а из глаз пытается вырваться целый океан. На руках покоился спокойный, не ворчащий из-за грязи, невыносимо тихий Субин. Хисын с пустым взглядом смотрел в сторону, куда-то в угол, а Джису с объятиями накинулась на Тэхёна, что непонимающе глядел на тело. — Что с ним? — спрашивает Тэхён, а Джису сильнее начинает реветь ему в плечо. — Субина…? — зовёт его Ёнджун. — Что с тобой? Почему ты в крови? Кто это сделал? — не переставал спрашивать Ёнджун, подходя всё ближе. Губы Хисына тряслись, и он закрыл глаза, падая на пол вместе с Субином. Ёнджун падает следом и легко улыбается. Уголки губ так же трясутся, а глаза начинают наполняться солёной водой. Он дотрагивается ладонью до лица Субина и гладит, отдавая всё тепло, не понимая, на что надеется, ведь это не поможет. Больше уже ничего не поможет. — Кто?! — кричит Ёнджун. — Кто блять это сделал?! — Тише, пожалуйста… — просит его Хисын. — Надо в полицию… — говорит Джису, поворачиваясь на Ёнджуна. — Вы сдурели? Хотите, чтобы на всех за решётку кинули? — ругается Хисын сквозь пелену из слёз. — Мне всё равно. Мне похуй! Слышишь! — вновь кричит Ёнджун, плача. — Пусть хоть на пожизненно меня запрягут! — Ёнджун делает паузу, а потом снова кидается к Субину.- Субина, милый… — всхлипывает он. — Пожалуйста, вставай, м? Ты же знаешь, что я не смогу без тебя, да? Я так старался ради нас. Прошу, не оставляй меня одного… Я так боюсь… Я очень боюсь, Чхве Субин, слышишь? Ты меня волнуешь, помнишь? — Хватит, — просит Хисын. — Я влюблён в тебя, — не слышит Ёнджун и продолжает держать Субина за руку. — Безрассудно? Да к чёрту! Из жалости? Да какая разница, если я люблю тебя больше всего на свете! — Ёнджун, прекрати! — кричит на него Хисын, и Ёнджун поднимает голову с пустыми глазами. Пустыми, но полными безысходности. — Что мне делать…? — тихо спрашивает Ёнджун. — Сперва подумай о Юне. Хисын прав. Юна — самое дорогое, что у него осталось. Улыбка, мягкие, пухлые губы, лучезарные, говорящие обо всём глаза, нежная кожа, большие руки, хворое, худое тело — уже ничто. Будущий пепел в узорчатой старинной вазочке, которая годами, а может и веками, будет стоять пылится в ячейке с фотографиями и мерзкими конфетами, что обычно остаются на дне сладкого подарка. У Субина с самого начала не было семьи. Только единственный Чонвон, который наплевав на всё, исчез в поисках за Джеем. В поисках чего, кого, зачем и почему — неизвестно. Теперь они вместе. — Ты выше меня… — обиженно замечает Ёнджун. — Я не думал, что ещё вырасту, но теперь я смотрю на тебя сверху вниз, — смеётся Субин, на что Ёнджун сильней обижается. — Тебе не нравится? — Нравится, конечно! Твоё тело стало ещё красивей, как я могу быть недоволен? — Иногда ты поражаешь меня своей прямолинейностью. — Это заставляет тебя смущаться, я прав? — дразнит его Ёнджун и садится на пол перед ним. Субин закатывает глаза и хочет тоже спуститься на пол, как Ёнджун его останавливает и берёт за руки. — Мне нравится смотреть на тебя снизу, — улыбаясь, говорит Ёнджун, заглядывая тому в глаза. Субин покрылся пунцовым цветком. — Ты, — останавливается Субин, замечая заинтересованный взгляд. — Ты хорош в таких речах… — Только в речах? — интересуется Ёнджун, заставляя Субина краснеть ещё сильней. — Не только. — Например? Красный, смущенный Субин, прячущий своё лицо в изгиб руки — дорогущая картина, доставшаяся единственному Ёнджуну. — Положи его на кровать. Переночуешь у меня, — сухо бросает Ёнджун, вставая, и выходит из комнаты. Никто не видит, но он проводит всю ночь на их месте. На трубах возле старого дуба, где на коре дерева выцарапаны их инициалы и клятвы о вечности. Плачет до опустошения, несколько раз подхватывается убежать обратно в дом к Субину и обнять в последний раз, а на тысячную минуту думает о том, чтобы наглотаться таблеток или прыгнуть с моста на ржавые рельсы, но вспоминает о Юне. Не хочет больше жить, боится и рвёт глотку в пустоту. В голове кричит одно имя «Субин» и протяжное «Я не верю». Хочется лечь на землю, смотря в темнеющее с каждым днем небо и медленно разлагаться. Осень вновь не хочет оставлять его в покое.

***

      После смерти Рюджин, Сонхун исчезает на какое-то время и больше не появляется в контейнерах. Без него было всё как прежде, он обычно то и делал, что наблюдал и разговаривал с другими только тогда, когда трезв, то-есть почти никогда. Кай, приехав с моря, и, узнав, что Субин умер — потерялся. Некоторое время его не было видно, но он вернулся с самой широкой улыбкой и новыми мягкими игрушками. Всё такой же маленький, добрый и прилежный мальчик, которому хотелось приключений на задницу и друзей. Как он здесь оказался? Жил рядом с приютом и часто забегал туда, чтобы играть, а воспитатели особо не зрячие, поэтому не замечали незнакомого мальчишку. А потом он увидел Субина и увязался за ним, так и зародилась эта непонятная дружба щенка и человека. Дружба, которую связывали чувства посильнее, чем просто симпатия и привязанность к милому другу, но уже никто никогда об этом не узнает. Правда ведь? Небольшой перерыв страданий прекратился, когда наступил пятнадцатый день рождения Юны, Рики и девятнадцатый Сонхуна. Ёнджун смог скопить нужное количество средств, чтобы подарить Юне синтезатор и кучу цветастых наклеек, чтобы та клеила их всюду и думала о нём. Джейк — новый старший брат Юны, не пускал его даже увидеться с ней и отдать подарок, грозился, что вызовет полицию на их контору, если он не оставит в покое их семью. Их семью… Юна больше не его семья? Сонхун впустил Ёнджуна, когда Джейк уехал с родителями за праздничным тортом и продуктами для ужина. Попросил быть осторожнее со словами, так как в последнее время Юна очень сентиментальная и часто устраивает истерики. — Не говори, что это твой подарок, окей? Ёнджун благодарно кивает и входит в светлую, не убитую и довольно приличную квартиру, в которой есть всё для комфортной жизни. — Я буду у Джейка в комнате. У тебя есть пять минут, — уходит Сонхун, но Ёнджун его останавливает и решается спросить: — Ты вернёшься? — А должен? С того времени, как ушёл Сонхун прошло полтора месяца, и, честно говоря, Ёнджуну от этого не легче, ведь только он мог напоминать о Чонвоне и Субине. Кай делал вид, что ничего не произошло, приходил делать домашку и изредка закручивать наркотики в пакеты. Тэхён вечно пропадал, толкая дурь в разных районах с помощью игр, тем самым забавляясь, и получая по милому личику, но ему нравилось. Помогало убить время и отогнать ненужные мысли обратно в загон. Джису с Хисыном учились и работали в забегаловках, не часто забегая к Ёнджуну, а если приходили, то спрашивали не надоело ли ему гнаться за обречённой мечтой и приносили барахло подтипу новых зубных щёток, косметики, лекарств, одежды, посуды и свечей. Потихоньку забирали вещи Субина себе, чтобы Ёнджуну стало легче, но разве это не значит, что он его забудет? Забудет цвет его лохматой щётки, любимую фирму косметики, что обанкротилась совсем недавно, аптечку, состоящую из детских пластырей с тачками турбо, анальгина и жаропонижающего, удобную огромную футболку цвета асфальта с пятнами от вина с их второго свидания, божественную кружку с золотыми нитями и ангелочком вместо ручки и вкуснющие свечи с блестящим воском, разноцветными стаканами и деревенскими запахами. Не должен. — Рюджин не повод, чтобы бросать нас, — вырывается у Ёнджуна. Сонхун бледнеет, из-за чего глаза кажутся краснее в тысячу раз. — Десять минут с Юной, а я сделаю вид, что не слышал этого. Ёнджун отпускает его руку, но Сонхун не уходит, молчит несколько секунд, а затем натянуто улыбается, сверкая клыками. Произносит: — Субин не повод, чтобы забывать обо всех и думать только о себе. Ёнджун, стиснув зубы, проходит мимо него и открывает дверь в комнату Юны, откуда доносился всё тот же диск с альбомом Тейлор Свифт. — Он был влюблён в Кая, — опустив голову, сообщает Сонхун, а затем поворачивается на Ёнджуна, у которого брови тут же свелись, а ресницы задрожали. — Думаешь, такой человек заслуживает, чтобы по нему страдал парень, который до сих пор искренне его любит? Узнать такое о самом близком человеке после его смерти — несправедливо. Ёнджун знает, что Сонхун в большинстве случаев врёт, пытается себя спасти и оправдать, но сейчас почему-то слова Сонхуна звучали, как правда. Эта правдивая, взрослая жизнь, что всё давит и давит, пытается вытеснить его из колеи, кричащая, что всё далеко не так, как ты думаешь — чертовски несправедливая, уничтожающая, заставляющая хотеть умереть каждую секунду просто от того, что всё не так. Ёнджуну бы жилось лучше, если бы Сонхун заткнулся еще после похорон и залёг на дно в деревне, где-нибудь подальше от больших городов и цивилизации, где цикады заливаются слезами счастья, и где лепестки поккоты падают не на кровавые ладони, а на чистые, ждущие свою вечную любовь. Юна прыгала от счастья, когда увидела Ёнджуна, когда тот отдал ей подарок, сказав, что он от него. Она успела рассказать обо всём, начиная заносчивыми мальчишками в школе, что считали себя королями и заставляли всех покупать им булки с кремом на перемене, заканчивая бессонницей Джеюна из-за проектов по истории. Она старалась держаться, но иногда в её словах проскакивали воспоминания о Чонвоне, сравнение друзей с ним и грустные вздохи. Та часто отводила взгляд и мяла губы с внутренней стороны. — Скучаешь? — осторожно спрашивает Ёнджун, держа её за руки. — Не то слово… — выдыхает она. — И по Субину тоже… — Ёнджун молчит, поджимая губы. — Я понимаю, что он больше никогда не придёт, не утешит и не обнимет со всей своей теплотой. Не скажет, как гордится мной, и что он очень доволен тем, что я смогла научиться играть на гитаре. Больше не улыбнётся утром, когда увидит мои лохматые ото сна волосы. Больше не будет ругаться с тобой в библиотеке за место у окна… — Юна… Юна шмыгает носом, и выдёргивая руку, быстро вытирает ручейки из слёз. — Я взрослая! — во все зубы улыбается она, сверкая большими глазами. — Я больше не буду ждать, что Чонвон позвонит мне, чтобы рассказать про котят в коробке возле заброшенных гаражей. Я больше не буду ждать, что Субин придёт и погладит меня по голове, говоря, что я умница. Я правда… — всхлипывает Юна. — Больше не буду ждать, что когда-то мы вновь соберёмся все вместе… Я обещаю… — Ты умница… — шепчет Ёнджун и медленно притягивает её к себе, гладя мягкие тёмные волосы. — Ты уже совсем выросла… — Юна трясётся, надрывая глотку, ревёт, что есть силы, пока сжимает кофту Ёнджуна в руках, обнимая сильнее, боясь отпустить даже на мгновение. — Мы же всегда… будем вместе? — всхлипывая, спрашивает Юна в мокрое плечо. Ёнджун не отвечает. Знает, что нет. Уверен, что нет смысла обманывать. Он хочет для Юны самой лучшей жизни, но понимает, что никогда не сможет дать ей её. Пока Юна там, где есть люди, которые могут позаботиться о ней, дать ей хорошее питание, отличное образование, а может даже исполнить её мечту — он спокоен. Юна действительно заслуживает обычной жизни в кругу семьи и друзей. А у Ёнджуна лишь контейнеры и незнакомцы, находящиеся с ним ради денег и развлечения.

***

      Дождь усиливался с каждым вздохом Ёнджуна, который спешил на последний автобус обратно в город после встречи с поставщиком. Небольшое захолустье, два магазина, один старый мотель и бродячие стаи собак, что плелись за каждым, кто держал что-то в руках. У Ёнджуна с собой была кредитка, разряженный телефон и отвратительное настроение из-за дождя, отказа поставщика поставлять более свежий товар и чертового чувства времени, которого у него нет. Он всё-таки опоздал на автобус. Вывески постепенно гасли одна за другой, становилось темнее, луна пряталась за облаками, а Ёнджун плёлся в сторону потёртых белых стен и еле-еле горящей жёлтой надписи «MOTEL». Дождь слегка моросил, капая на нос, тем самым щекотя его. Стало слышно даже сопение котов, которые спали на прилавках и порогах. Цикады заполонили тут всё, казалось, что они даже внутри камней и песка застряли с долговечными песнопениями. Голова Ёнджуна трещала по швам, вспоминая тяжёлую неделю, которая почти убила их всех и посадила в Алькатрас на тысячу лет, но всё обошлось. Они в очередной раз выбрались из безвыходной ситуации с помощью Тэхёна и его гениальности. Тишина подозрительно долгая. Хлюпанье кедами Ёнджун больше не слышал, а в переулке между почтой и убитой забегаловкой раздавались всхлипы и ощущение беспомощности. Захотелось подойти, но Ёнджун сначала опешил, раздумывая все варианты событий, так как это мог быть маньяк, который таким образом заманивает к себе жертв, но ему нечего терять. — Извините? — медленно шагает Ёнджун к человеку, сидящему прижатым к холодной мокрой стене. Тот ноги жмёт сильнее и утыкается головой в колени. — Всё хорошо, сэр, проходите мимо… — зажато говорит мальчик. — Тебе нужна помощь? Он выглядел не бездомно, но так несчастно, что сердце Ёнджуна сжалось, заплетаясь корнями роз. — Нужна, наверное, но мой отец скоро найдёт меня — это не имеет смысла. На него падал свет от фонаря, что стоял рядом с дорогой. Там летали мотыльки. Его глаза древесная смола, ресницы похожи на мокрые паучьи лапки, а кожа, словно скульптура, тщательно разглаженная. Появилось желание прикоснуться. — У меня есть деньги. Переночуешь в мотеле. Пошли, — почти приказывает Ёнджун, но тот не встаёт. — Ты можешь до смерти замёрзнуть, вставай, — ещё раз просит он, но не в какую. — Я не могу… — произносит мальчик. — Что не можешь? Я обещаю, что не дам тебя в обиду, но нам нужно идти. Ёнджун садится на корточки перед ним и заглядывает в заплаканное уставшее лицо. — Нога… Я хромаю. Ёнджун отставляет все возникшие вопросы и поворачивается к нему спиной. — Запрыгивай… то-есть залезай, — говорит Ёнджун и через несколько секунд чувствует на себе неловкое тело и тонкие руки, переплетавшие его шею. Дыхание у того опаляющее, не дающие покоя и здраво мыслить. Всё в голове вмиг путалось. — Как вас зовут? — вдруг спрашивает мальчик прямо в ухо. — Ёнджун, — теперь он сжато отвечает. — А тебя? — Чхве Бомгю, — и ощутимо улыбается. — Чхве? — переспрашивает Ёнджун, и тот подтверждает. — Ага, Чхве. Остальную дорогу до мотеля они прошли в полной тишине. Бомгю даже почти уснул у него на спине, но Ёнджун разбудил его, как только получил ключи от номера, чтобы тот подождал, пока он откроет скрипучую дверь. В номере ужасно пахло сыростью и дешёвым порошком. Стандартная комната, слева тёмный туалет с душем, а по короткому коридору бело-жёлтая кровать и коробочный телевизор с обожжённой вилкой. На тумбочке салфетки и светильники с насевшими пылью и жиром. В шкафу какие-то странные халаты и бумажные тапочки, которые в любую минуту могли порваться, просто стоя на месте. Ёнджун довёл хромого Бомгю до кровати, усаживая его ближе к середине, чтобы ноги легли прямо. Он вновь присел на корточки перед ним и заглянул тому в глаза, ища ответы. — Мы будем спать на одной кровати? — спрашивает Бомгю, облокачиваясь назад на руки. — Попрошу футон снизу и посплю на полу. Тебе нужно отдохнуть, — отвечает Ёнджун, и Бомгю кивает, не возражая. — Я могу спросить? — Можете. — Что случилось с твоей ногой? Она ведь уже давно такая? Бомгю теряется и отводит взгляд. — Сядьте на кровать… Это смущает… Ёнджун старался не засмеяться, но вот улыбку сдержать не получилось. Чхве Бомгю вёл себя забавно, но Ёнджун его послушался и сел рядом. — Честно говоря, я обычно не бываю дома. Может показаться, что я не выгляжу бродячим, но у меня есть свои способы. А мой отец… сломал мне колено ещё в девятом классе, чтобы я больше не мог играть в футбол и пропадать на тренировках. Он сделал это специально, он знал, что я не могу находиться дома из-за него… — Как ты ходишь? — Ёнджун непонимающе вскидывает брови. — У меня костыли… Ну, были… — затихает он. — И где они? — Продал… Ёнджун глубоко вздыхает, понимая в чем дело. — Езжай со мной, — предлагает Ёнджун, и Бомгю резко поворачивается к нему с круглыми глазами и раскрытым ртом. — Одному одиноко и тяжело, вряд-ли продержишься, а у меня деньги и крыша над головой, — он протягивает руку. — Ну, что скажешь? — Вы странный, — недоверчиво смотрит Бомгю. — Я знаю, что, довольно красив и всё такое, но мозги у меня всё ещё на месте и не менее прекрасны, чем лицо. — А ты забавный, — и убирает руку. — Принести что-нибудь перекусить? После этого вопроса Бомгю бледнеет и садится, сгибаясь. — Я не ем, — шепчет он. — Почему? — удивляется Ёнджун, вставая, и идя к своему изначальному месту. — Мне нельзя. Отросшая чёлка Бомгю почти закрывала весь вид, но Ёнджун старательно пытался заглянуть, чтобы тот убедился, что он не один и есть тот, кто его слушает. Из смольных глаз брызнули солёные капельки росы. — Можно, Гю. Я принесу рамён и рис, подожди меня. — Я должен заслужить! — повышает Бомгю голос, тем самым пугая Ёнджуна. — Пожалуйста, не заставляй меня. — Ты же понимаешь, что всё равно должен будешь поесть? — спрашивает Ёнджун, ненароком хватая его за руки. — Ты заслужил эту еду. Бомгю всё ещё не смотрит на Ёнджуна, молчит, а затем всё-таки даёт Ёнджуну проникнуть в его сердце. — Моя мама была актрисой… Она… была помешана на этой чёртовой еде. — Ты редко её видел, да…? — Нет, часто… по телевизору. Они оба не знали своих настоящих мам. Оба боялись остаться одни. Оба были убеждены в том, что они одни. — Я покормлю тебя, — утверждает Ёнджун и встаёт с места, но Бомгю хватает его за руку, и он чуть ли не падает прямо на него, успев переставить ноги. — Вы не должны, — жалобно смотрит Бомгю. — А ты не должен обращаться ко мне так уважительно. Я старше максимум на два года. Тебе сколько? Бомгю меняется в лице и улыбается. — Вчера двадцать исполнилось. — Совершеннолетие. Соджу принести? — хитро улыбается Ёнджун, замечая удивлённые глаза и губы трубочкой. Думает. — Ты ел миёккук? Я могу попросить приготовить его на завтрак, хочешь? Мне кстати двадцать один, так что обращайся ко мне, как к другу. В глазах Бомгю читалось счастье. Губы расплылись в лёгкой улыбке, такой, которая появляется только у тех, кто никогда не знал настоящей радости от заботы. Он был готов заплакать от безграничной благодарности. Оба старались скрыть свою боль. — Можешь, не уходить никуда? — Страшно? Бомгю машет головой. — Одиноко. Его глаза были зеркалом. — Я быстро! — пытается убедить его Ёнджун, но Бомгю сильней сжимает его руку. — Уже поздно, а ты не накормленный. Я, как старший брат, не могу так просто это оставить. — Не уходи, — почти умоляет Бомгю, смотря точно в глаза, что он там увидел? — Я схожу, возьму футон, еду и вернусь. Пять минут — не больше. — Прошу. — Хочешь, чтобы я спал на холодном полу? Взгляд Бомгю стал бегать по комнате в надежде что-то найти, но он только сильней отодвинулся на кровати в сторону, показывая ладошкой на свободное место возле него. — Шутишь? — улыбаясь, спрашивает Ёнджун. — Не умею, — ухмыляется Бомгю. Оба спокойны посмертно. У обоих только что родившиеся бабочки под диафрагмой, что старательно махали крыльями, дабы взлететь, но они бились о стенки из пыльцы, питались и становились усерднее, чтобы выжить. — Ты совсем не похож на него… — тяжело вздыхает Ёнджун, чувствуя приятное тепло в районе сердца и лёгких. — Того самого Чхве? — грустно улыбаясь, спрашивает Бомгю. Ложится на свою половину и глядит в потертый натяжной потолок. Ёнджун ложится рядом и смотрит в воспоминания. — Ага, — отвечает он, смирившись. — Того самого Чхве… — и смиренно улыбается своим мыслям. И оба ни на что не надеются.

***

— Не неси чушь, Бомгю! — кричит Ёнджун, бегая с бумагами по своему мини офису. Бомгю догонял его, пытаясь о чём-то поговорить. У того заколки в волосах с теми самыми бабочками и браслет с именем «Юна» с конфетными звёздами на запястье, который она сама ему сплела. Чёрная кофта, надетая на голое тело, и длинные шорты с черепом сбоку, но на самом деле Бомгю любил плести фенечки и пить земляничный сок, закусывая помидорками черри. Повесил в своей комнате сердечные гирлянды с жёлтым сказочным светом и поставил мини бар с напитками из дешевого киоска и тумбочку со снеками Пороро. На неровных стенах весели рокерские плакаты, которые Бомгю нашёл на свалке и всё грозился Ёнджуну переслушать все эти группы, чтобы у того наконец уши отпали от шумного Бомгю, но всё никак времени не находил (или не хотел). — Мы уже даже целовались, ну же, Ёнджун! — возмущается Гю, старательно пытаясь догнать, смешно убегающего Ёнджуна, который ещё успевал читать эти документы. Целовались — грубо сказано. Любой бы сказал, что это вышло случайно, потому что пьяный Сонхун, берущий Ёнджуна на слабо во время очередного выходного, где они решили выпить и повеселиться, не ожидал, что Ёнджун действительно поцелует человека, которого считает младшим братом. — Я не буду с тобой встречаться, Гю, отстань от меня, я работаю, — тараторит Ёнджун, задыхаясь. — Почему! — останавливается Бомгю, топая ногой, словно маленький. Ёнджун падает на диван, кладя бумажки рядом с собой, и смотрит на дующегося Бомгю. Честно говоря, он выглядел до безумия мило, Ёнджуну хотелось расцеловать его, но он только откашлялся и скрестил руки на груди. — Тебе по пунктам? — серьёзно спрашивает он. — Желательно, — в торопящейся манере отвечает Бомгю и ждёт. — Во-первых, ты маленький. Гю сводит брови. — Я младше всего на полтора года, придурок. — Вот! Во-вторых, грубишь старшим! — махая рукой, говорит Ёнджун. Бомгю закатывает глаза и сжато улыбается. — В-третьих, я считаю тебя своим младшим братом. — Ты поцеловал меня! — не понимает Бомгю. — Старшие братья не могут целовать своих младших? — Я не думаю, что старшие братья целуют своих младших в губы с языком. Ёнджун хочет что-то сказать, но останавливается, поджимая губы. Бомгю смотрит наверх, зачесывая волосы назад, зацепляясь за заколки ногтями. Произносит: — Сдавайся. Или хочешь продолжить играть в братьев, целуясь на досуге? Бомгю заставляет сердце Ёнджуна биться непозволительно сильно, достукиваясь до самых укромных мест его души, но боится. — Мы особенные, — осторожно улыбается Ёнджун. — Да плевал я на это! — вспыхивает Гю и подходит ближе, вставая одной ногой между бёдер Ёнджуна. Ёнджун дёргается и вжимается спиной в диван, чувствуя, как дышать становится тяжелее от того, что Бомгю сейчас был близок. Он берёт кончиками пальцев за подбородок Ёнджуна и заглядывает ему в глаза. — Я тоже хочу сделать что-то для тебя, Ёнджун… — шепчет Гю, опаляя его губы огнём. — Ты потратил так много денег мне на операцию, выделил мне собственную комнату, купил мне вещи, кормишь меня, проводишь со мной столько времени, а всё почему? Потому что ты просто хороший человек? Я не верю, ты бы не стал помогать обычному незнакомцу, тратя на него столько сил… Ты добрый и замечательный, но почему именно я? Должна же быть особая причина… Ёнджун знает, что особая причина есть, но она ему совершенно не нравится, хоть и ответит на все вопросы Бомгю. — Мы особенные, Гю, — повторяет Ёнджун, быстро целуя его в сморщившийся нос. — Я понимаю, что совсем неопытный и, может быть, не подхожу тебе… — Эй! — перебивает его Ёнджун. — Не смей так говорить! Что значит «не подходишь»? Всё ты подходишь! — возмущается Ёнджун, совсем не контролируя свои слова. Бомгю затихает, а затем легко и победно улыбается. Словил всё-таки. — Нет, я не это имел в виду, — оправдывается Ёнджун, блуждая глазами по комнате. — Всё!!! — смеётся Бомгю, но Ёнджун резко хватает его руку и строго смотрит в глаза. — Я сказал — нет. Разговор окончен, слезь с меня. Бомгю тут же перестаёт смеяться и перехватывает руку Ёнджуна, сжимая её. У него в глазах обида и какая-то незнакомая для Ёнджуна надежда. Он этого и боялся. До боли боялся, что Бомгю начнёт надеяться на что-то в будущем и пропадёт в нём. — Я не нравлюсь тебе, как парень? Ты не хочешь поцеловать меня ещё раз? Давит на жалость, которую Ёнджун пообещал больше никогда не испытывать. Но Ёнджуну нравится, и он чертовски сильно хочет поцеловать его ещё раз и ещё, ещё, ещё. — Бомгю, ты не представляешь, как сильно ты мне нравишься, но… — Но, как младший брат, верно? — Не верно, — резко отвечает Ёнджун, и Бомгю удивляется. — Ты очень сильно мне нравишься, но я боюсь, что ты в конечном итоге разочаруешься во мне. Ты же ребёнок… — усмехается он, а взгляд Гю становится непроглядным. — Не говорю, что ты ведёшь себя, как ребёнок или внешность у тебя детская. Я имею в виду, что у тебя не было детства, и позже ты начнёшь замечать за собой, что хочешь всё больше внимания от меня, как физического, так и словесного. Ты не сможешь этого вынести, Гю… Тебе в итоге будет очень больно, разве ты хочешь вновь чувствовать такую боль? Я не смогу дать тебе того, что ты хочешь. Ты будешь несчастным, а потом решишь расстаться со мной. Я не хочу, чтобы ты переживал подобный опыт, находясь в вечных ожиданиях чего-то прекрасного, чего не будет, потому что я не оправдаю твоих ожиданий. Я боюсь… — молчит две секунды, а затем продолжает. — Боюсь расставаться с тобой. Так сильно боюсь, что не могу позволить себе начать что-то близкое именно с тобой, понимаешь? — Гю поднимает взгляд и смотрит в искрящие карие глаза. — Боюсь больше не увидеть это сияние в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. Ты думаешь, что я взрослый, что у меня есть чёткий план в голове, но я совершенно не знаю, что делать дальше и в каком направлении мне двигаться. Я живу тем, что у меня сейчас есть и совершенно не хочу ничего менять. Поменяю что-то одно, другое так же сместится со своего места. Всё покатится по одному месту вместе со всеми вами. Мне нужна стабильность, а быть с тобой — самое импульсивное решение, которое я могу принять. Не стоит полагаться на меня, Гю… — и гладит его по щеке, по которой уже катилась одинокая слеза, такая же одинокая, как и сам Бомгю. — Мы сломаем друг друга. Чтобы сохранить здравый рассудок, Ёнджун принял решение держать Бомгю на расстоянии. Чтобы убить в себе всё живое, Ёнджун поклялся, что больше никогда в жизни не влюбится. Чтобы не позволять себе быть счастливым, Ёнджун поцеловал мокрую щеку Бомгю и со всей болью прошептал: — Хочешь попробовать? — Хочу навсегда. — Не сможем, Гю, прости, — и сжато улыбается, пока глаза Бомгю всё сильней наполняются безнадёжным океаном. — Ты спас меня, — всхлипывает Бомгю. — Я правда хочу сделать что-то для тебя. Ты со всем справляешься один, никогда не просишь о помощи, только и делаешь, что убираешь за всеми и обеспечиваешь всех. Я уверен, что все об этом знают, но они смирились, так как ты колючий. — Ты тоже колючий, — говорит Ёнджун, проводя ладонью по его шее. — Так долго пытался к тебе подступиться после той ночи в мотеле, а ты выпустил свои иголки и не туда, ни сюда. Бомгю чуть ли не подпрыгивает, а затем почти кричит: — Зачем?! — Понравился, может быть? Ты ночью мягкий, спокойный, а утром я был готов убить тебя, честное слово. Ты ещё долго бесил меня, пока сам не начал проявлять какие-то чувства. Если бы в ту ночь я знал, что ты с характером — мамой клянусь — прошёл бы мимо, — рассказывает Ёнджун, а Бомгю улыбается, как дурак, схватив того за шею, и сев полностью на колени. — Шучу, если бы я раз за разом возвращался в тот день, то я бы всё равно опоздал на автобус и помог тебе. — Я и не думал, что ты умеешь так много говорить. — А я и не думал, что ты будешь сидеть у меня на коленях и дразнить своими мокрыми губами. — Ой, да ладно тебе! — краснеет Бомгю и бьёт Ёнджуна по плечу со смачным шлепком, после которого Ёнджун начинает корчиться от боли. — Сильно ударил? Ёнджун закрыв глаза, машет головой. — А чего ты тогда выпендриваешься? — не понимает он, а затем гладит Ёнджуна по голове, извиняясь. — Каждый раз, когда мы обнимались, я всё пытался понять, чем пахнут твои волосы, но, кажется, я понял это только сейчас. Мёдом и апельсинами, я прав? — Бомгю… — вздыхает Ёнджун. — Шампунь апельсиновый, а гель медовый, они смешались. — Вот как, — задумывается Бомгю. — Купи мне такие же. — Мы ушли с первоначальной темы. Бомгю хмурится. — Куплю. — Давай попробуем на ту вечность, на которую мы способны, согласен? Вечность — разное понятие для них обоих. Для Ёнджуна она означает бесконечную надежду, которая пожирает реальность и даёт детскую наивность, ждущую хорошие времена. Люди с вечностью в голове легкомысленны и импульсивны, а Ёнджуну хочется спокойно ждать своего конца. Для Бомгю вечность — обещание, данное друг другу, означая доверие, взаимопонимание и бесконтрольные эмоции и чувства. Людям с вечностью в отношениях хочется полной открытости и наивного убеждения в том, что всё хорошо. Бомгю будет до конца вечности уверен, что эта та самая настоящая любовь, о которой пишут в сказках. Ёнджун будет самовнушать себе, что Бомгю для него не больше, чем замена Субину. Не больше, чем просто замена. Когда солнце скрывается за горизонтом, слышен плач. Такой тихий, будто детский, но, кажется, что плачет наивный мальчишка, который надеется. Взади за контейнерами — кладбище, где похоронена керамическая ваза того самого Чхве, о котором Бомгю не мало наслышан. Большинство ребят не особо любили Бомгю, всё время пытались ему как-то насолить тем, что говорили про счастливую жизнь Ёнджуна с Субином, а сейчас их босс погас и не такой весёлый, как раньше, правда они не знают то, каким Ёнджун был рядом с Бомгю. Он заметил, как оживает взгляд Ёнджуна при виде него, что тот закусывает губу, когда целенаправленно идёт обняться. Ладошки потеют, когда Бомгю своими красивыми пальцами залезает ему под футболку, а взгляд становится таким затуманенным, будто у Ёнджуна перед глазами сон с Бомгю и звёздами. Бомгю чувствовал, что Ёнджун его любит в мелочах, в самых-самых мелких действиях и взглядах, в поддающемся теле и в том, что Ёнджун был готов (но не мог) отдать всего себя. На кладбище было тихо, что не удивительно, только шелест листьев тревожил острый слух Бомгю. Он вырос в семье, где лучший выход — молчание, долгое, капающее на мозги, но действующие. Видя маму по телевизору, нельзя было проявлять какие-либо эмоции, обращаться только на «вы», уважать только, как артистку и смотреть только ей в глаза. Можно сказать, что мамы у него никогда не существовало. Да, была оболочка, была подпись в свидетельстве о рождении, но мамы, как таковой — нет. Она связалась с его отцом, когда была молода и глупа, гормоны играли, и сердце билось от одного прикосновения. Так и появился Бомгю, нежеланный, мешающий мечтам, стоящий на пути к большому миру, поэтому мама его и бросила, приезжая раз в две недели. И эти разы для Бомгю были самыми значимыми в его жизни, так как мама улыбалась, привозила ему какие-то вещи, игрушки, одежду, косметику и выглядела счастливой. Поначалу отец хорошо ко всему относился и был не против такого расклада, потому что у самого в голове на первом месте карьера, но что-то в один момент у него переклинило. Вечное сравнение Бомгю с мамой, бесконечные избиения за то, что взял еду без спроса, ведь мама голодает целыми днями, а он так просто наслаждается едой и беззаботной жизнью. Громкие крики, ломающие ушные перепонки, говорили про гнетущую ненависть к маме Бомгю и к самому мальчику. А когда мама умерла, отец окончательно сошёл с ума. Бомгю больше не мог находиться дома. Ёнджун стал для него спасением. Показал, что такое жизнь и настоящая семья. Вырастил в нём личность и забрал его сердце навеки.

***

— Я не останусь здесь. Сонхун накурился, стал нести бред на глазах почти у всех контейнерских ребят и взял нож, никого к себе не подпуская. — Ёнджун сделай что-нибудь! — кричала Джису. На дворе очередная осень, дует легкий ветер, а солнце, что грело совсем чуть-чуть почти село. Сонхун стоял в одной черной толстовке, на которой написано Мичиган и зелёных шортах до колена. Руки были в холодной крови, что пахла почему-то до безумия противно, наверное, потому что это была его кровь, испорченная, невкусная, даже комары не хотели кусать его. Он вновь сделал себе несколько шрамов, что будут красоваться на его руках до конца жизни белёсыми полосками. Ёнджун стоял ближе всех к Сонхуну, смотрел в его красные раздражённые глаза и пытался понять, что именно не так. На шее у Сонхуна висел медальон, тоже в крови, тоже подпорченный, тоже утративший свою жизнь. Было чертовское желание оплатить Сонхуну дорогого психолога или даже психотерапевта, чтобы всё наладилось. Сонхун не хотел помощи, а Ёнджун не в праве его заставлять. — Я не могу больше здесь оставаться, — всхлипывает Сонхун, махая головой из стороны в сторону, так судорожно, что казалось он скоро окончательно свихнётся. — Твоя мама в больнице, подумай об этом! — кричит всезнающий Хисын, стоя возле бака с мусором, из которого тлела недавно упавшая сигарета. Подул сильный ветер, хотелось схватить его рукой, остановить, чтобы тот перестал так морозить мокрые дорожки на щеках. Ёнджун знал, что Сонхун и так уйдёт весь промокший, ядовитый и кровавый, пусть они и будут уговаривать его до самого рассвета, говорить как он нужен, уверять в том, что всё наладится, если он только наконец доверится, а не уйдёт с головой в свой выдуманный мир грёз. Всё шло к тому, что Сонхун до последнего сжимал свой бутылёк нервов, выжимая оттуда остатки желания существовать, пить из плохо помытых кружок, есть подгоревший рис со дна кастрюли, надевать три слоя свитеров, чтобы хоть как-то согреться и просыпаться с нуждой вкинуться чем-то покрепче. Сонхун стал похож на озверевшего домашнего котёнка, либо бешеного, но не верилось, что когда-то свояческий и стойкий парень будет стоять перед ними со стеклянными глазами, смотреть в пустоту и в дрожащих руках держать кровяной нож. Сперва надо было забрать у него оружие, а то убьёт себя, не дай бог, правда никто этого делать не собирался. Все только смотрели, словно на зверя в цирке, охали и осуждали, а Ёнджун продумывал каждый шаг и молился, чтобы Сонхун пришёл в сознание. — Ёнджун! Только Бомгю здесь не хватало. Он вернулся с подработки в кофейном пальто и наспех надетых тапочках (видимо забегал в квартиру). Запыхавшийся Бомгю тут же подбежал к Ёнджуну и дёрнул его за руку, не смотря в сторону Сонхуна. В глазах растерянность, а нос красный от холода. Ёнджун украдкой взглянул на Бомгю, а затем вновь уставился на испуганного Сонхуна. Сердце бешено билось у всех, даже у Тэхёна, который сидел на лежанке для собак неподалёку от вновь курящего Хисына. Четвёртая сигарета летела в бак. Бомгю пришёл в ужас, когда увидел кровь на ноже, порезанные руки, а затем лицо его родного человека. — Сонхун? — ошарашенно позвал его он. У Сонхуна словно взгляд поменялся. Бомгю как-то иначе действовал на него, чем все остальные. Гипноз или привязанность, детская невинность или шантаж. Сонхун в конце концов выбрал что-то одно и вбил это в голову огроменным болтом. — Всё хорошо? — спрашивает Бомгю, видя только Сонхуна и слыша только его сбитое дыхание. — Не подходи! — забеспокоился Ёнджун и крепко схватил Бомгю за руку, когда тот попытался подойти ближе к Сонхуну. — Что с ним? — Иди домой. — Я не пойду, пока не узнаю, что с ним! Сонхун давно ушёл бы, если так сильно хотел уйти и не вернуться. Где-то в укромных местах его души всё равно отголоском держалась привязанность к этому дряхлому месту и этим фальшивым ребятам. Цепкая хватка за прошлых родных не давала ему признать, что он обрёл новую семью, считал всё выдумкой, враньём и попросту хотел убежать от того, что ему хотели помочь, боялся, что ему станет лучше. Бомгю знал. Понимал, однако верил в то, что однажды всё изменится и Сонхун оправится после всех потерей. — Ты плачешь. Слёзы как-то сами потекли градом, падая на сырую землю. Прятаться уже не было смысла, умолять стоя на коленях — тоже, но Бомгю зачем-то пытался, пачкая свои белые джинсы в чернозёме. — Плачу, потому что не хочу, чтобы ты уходил, — снизу вверх смотрел Бомгю на почти успокоившегося Сонхуна, который шмыгал носом и расслабил руки, уронив нож. Раны затянулись корочкой крови, застыли намертво. — Прости, Гю… — За что? Ты пытался, мы все пытались, но недостаточно, понимаешь? Только если чуть-чуть… — Я не хочу, прости… Ёнджун стиснув зубы, закрывает глаза. — Мы оплатим лечение, обещаю, — продолжает Бомгю, держит его руки и плачет. Ребёнок. На него смотреть даже больно, чувствуется угрызение совести. — У меня есть накопления, Ёнджун поможет, да и ребята не останутся в стороне, я уверен! Лишь в ребенке не угасает надежда до самых последних секунд. — Перестань, Бомгю, — просит его Тэхён, вставая с лежанки. — Бесполезно, хоть об стенку бей — не останется, — хмыкает он. — Скажи хоть, куда пойдёшь? — и обращается к Сонхуну. — Он не ответит тебе, — серьёзно оглашает Джису, глядя на Сонхуна смотрящего на нож и Бомгю. — Нам нужно постараться, Сонхун, всего-то! — кусая губы, улыбается Бомгю. — Я не хочу. — Гю, он не хочет, оставь его! — кричит Тэхён, и Ёнджун в сотый раз злобно корчит лицо в его сторону. Кажется, придуманная Сонхуном вечность закончилась примерно на том моменте, когда Бомгю взял нож и подставил его к своему горлу. Задорный, счастливый и вычурный Бомгю держал нож чуть выше кадыка. Фантастика или чья-то больная фантазия о тяжёлой драме — не больше. Ёнджун почти кинулся к нему, как тот громко сказал, задыхаясь в слезах: — Стой! — Гю… — на выдохе произнёс трясущийся Сонхун. — Не уходи, мы поможем, вот увидишь! Ты нам не доверяешь? Мы даже не друзья для тебя? Тогда, почему ты так боишься, что я прямо сейчас перережу себе глотку! Сонхун и вправду боится, ему страшно, и он до безумия волнуется, что Бомгю действительно может нажать и резко провести по своей шее холодным ножом. Зачем? Наверное, чтобы доказать свою верность. Для чего? Возможно, потому что Сонхун дорог ему. — Бомгю, прошу тебя… — Мы ничто не значим для тебя? Думаешь, что так просто можешь взять и уйти? Я тоже не хочу, чтобы ты уходил! Я хочу, чтобы ты был в порядке! — горло надрывается, и Бомгю уже окончательно рыдает в голос, опуская нож. На Сонхуна накатывает облегчение, когда нож с глухим звуком падает, и он позволяет себе опуститься на землю к Бомгю. — Ты не понимаешь, Гю, если я буду в порядке, то это будет означать, что мне всё равно, что я всё забыл, что я живой, — объясняет Сонхун, вытирая свои и Бомгю слёзы. — Для кого? — всхлипывает он и смотрит в глаза, взгляд мелькает на медальон, и Бомгю вновь всё понимает. — Прости, Гю, пожалуйста, прости меня… — Я надеялся, что мы семья, — шепчет Бомгю. — В этом то и твоя проблема… Ты надеешься, но на что? С самого начала знал, что я бесполезный и никчёмный, а всё равно надеялся, что мне станет легче, правда, что в итоге? — смиренно смеётся Сонхун, глаза сияют от фонаря, а глаза Бомгю от сверкающего от звёзд медальона. — Останься… Нож с кровью на конце и рукоятки так и остался лежать возле колен Бомгю. Слёзы текли уже без остановки, пока он слышал, как люди взади начали расходиться, а Ёнджун стоял за спиной, не решаясь прикоснуться. Пальцы дрожали и сжимали грязные штаны, когда перед глазами пролетала одна и та же сцена с кровавым медальоном, что застыла в узорах металлическим, ядовитым запахом. Он всё продолжал шептать: «останься», но только уже в ребристый низ контейнера и его щель. — Это его решение, мы можем только принять его и отпустить. Слова Ёнджуна ударили в спину, и Бомгю зарыдал с новой силой, ухватившись за рукав куртки своего спасения. — Если бы только… «Если бы только ты остался, всё могло быть иначе, Сонхун. Кто это заслужил? Считал ли ты нас такими плохими на самом деле? Я знаю, что нет, и Бомгю знает. Честно, все знали о том, как сильно ты нас любишь, ты пьяный, ты накуренный — сама прямолинейность. Как бы усердно ты ни скрывал — не вышло. Мне больно знать, что ты живёшь, виня себя и всех вокруг. Эта вечная ненависть ничего тебе не даст, оставайся с ребятами, прошу. Тебе грустно от того, что я ушёл, но ты не веришь, что я умираю, чувствую это. Может, к тому моменту, как ты пройдёшь реабилитацию, я буду уже мёртв, но мне не терпится взглянуть на настоящего тебя. Правда, друг, я безумно горжусь тобой и совсем не обижаюсь на все твои замашки в прошлом, я ведь знаю, как тяжело тебе пришлось. А ты меня прости, хотя на твоём месте, я бы не простил себя. Много было слов, которые я наговорил, не подумав. Знатно ранил я тебя тогда, на похоронах Джея. Пойму, если ты винишь во всём меня, может, ненавидишь, пускай так. Прости. Я благодарен, что ты рассказал мне про Субина, я бы так и прожил всю жизнь, думая, что невероятная любовь закончилась настолько трагично, но она не была такой невероятной… от этого легче. Не виню ни Субина, ни Кая — так бывает. Я даже рад, что умираю, потому что без Юны, будто жизнь не та, понимаешь? Конечно понимаешь… Прости, что спрашиваю это именно у тебя, но Бомгю… Он в порядке? Не сильно злится или грустит? Фигово я поступил, но правда не мог позволить себе, чтобы они видели, как я умираю, особенно Бомгю. Особенно… Он особенный, знаешь ведь? Ты тоже это заметил? Есть в нём что-то такое притягивающее, то ли детское, то ли просто доверять отчего-то хочется. Никак не пойму, что именно. Может ты понял? Скажешь, если понял, я тогда без навязчивых мыслей исчезну, спокойней будет. Задержись подольше в этой вечности, сансаре или как ещё, уверен просто, что тебя никто, слышишь! Никто тебя не ждёт! Все хотят, чтобы ты жил на всю катушку за всех них. Жил так, как не могли они. Прощай, Сонхуна. Твой вечный враг Чхве Ёнджун. Номер: +ХХ Х ХХХ-ХХХХ»