Улыбайся! +2099

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
Гера / Феликс
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, Детектив, Повседневность, Даркфик, POV, Учебные заведения
Предупреждения:
Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика
Размер:
Миди, 59 страниц, 10 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от cucko
«Прекрасная работа!» от Господин Цундерешечка
«Великолепная работа. Спасибо!!» от Spuffo4ka
«Отличная работа!» от Lana De Wilde
«Отличная работа!» от mindlessScience
«Тронуло.» от SashiCh
«Тронуло.» от SashiCh
«За неугасающую надежду!» от Choki2609
«Бесподобно!! Спасибо!» от zlaya_zmeya
«Круто! Авттор » от Mika_mi
... и еще 13 наград
Описание:
Наше знакомство началось неправильно, потому что он неправильный. Я думал, что он младше меня, а он старше. Я думал, что он слабее меня, а он сильнее. Я думал научу его жизни, а учителем оказался он. Я думал, что он всегда улыбается, но я был не прав. Пусть он прекратит улыбаться! И пусть он улыбается!
История с претензией на криминальный триллер.

Посвящение:
Екб


http://alinkaa.ucoz.ru/ulybajsja.jpg обложка от Ленчик, понимаю, что делать её было сложнее всего, спасибо, Феликс такой, как я представлял

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Екатеринбург - еще один герой фф. В каждом рассказе описывался конкретный город, для этого подходит только Екб. Это субъективное восприятие города.

часть 9

1 октября 2013, 19:58
Тихий Тихон

Самое мёртвое время. Проверено неоднократно. Бабка на вахте закрылась и дрыхнет. Я сначала открыл запасной вход и дверь на пожарный спуск. Не могу упустить шанс. Другого может и не быть! Этот патлатый студент прилепился к мальчику и не отпускает. В какой-то момент я даже начал подозревать, что они трахаются! Но нет! Патлатый хочет этого, но мой мальчик чистый, неиспорченный до сих пор! Он почти не изменился с того раза! Новгородская наша встреча выглядит сплошным недоразумением, там он был ужасен! Крашеный, прыщавый, лихорадочный, хотя по-прежнему смелый… Мне хватило ума и сил вовремя остановиться! Их безумная деятельность не давала мне никаких шансов, приходилось постоянно быть на работе. И теперь я даже не знаю, насколько была удачна идея стать водителем в милиции. Носились по городу за кем? За мной! А я — вот он! Вы мне, ребятушки, в спину смотрите! Я рисковал! Но было драйвово! Особенно когда Феликс оставил сумку в машине — я воспользовался, записал его номер… Позвонил. Хохотал после звонка с полчаса, не мог остановиться, даже слезы полились от переполнявшей эйфории. Я знал все их ходы на несколько шагов вперед! Кого они только не подозревали!
А мальчик проводил по мне взглядом и не останавливал его, не узнавал! Говорить с шофером не полагалось, поэтому мой первоначальный испуг, связанный с его приездом, сменился на захватывающую игру: американские горки, даже дышать трудно на скоростных поворотах, и рвотные позывы от восторга. Но в Екатеринбурге, увидев мальчика, я понял, что в этот раз он не уйдет и я не остановлюсь. Феликс неосторожно вернулся к естественному образу, мой смелый мальчик, мой единственный мужчина. Мне даже кажется, что он отчаянно ищет меня, жалеет, что убежал тогда…

Не сдержался, купил новый телефон и позвонил, предупредил, чтобы тот ждал, чтобы не взрослел… Приходилось следить за ним из-за углов. Когда нос к носу встретились, он не узнал! Опять не узнал! Ладно, московского знакомца не узнал, но нижегородского водителя! Эх! Феликс… экий ты ребенок, мой маленький Шерлок Холмс, мой отважный Арсен Люпен. Момент, когда они начали дружить с патлатым студентом, я пропустил. Вроде бы всё один Феликс ходил, а потом замечаю, что и входит, и выходит с этим Акуловым. Мерзкий тип, грязный, почти мулат. Да еще с этими плюшевыми волосами. Слишком развратен — обтянет свои мослы тонкой джинсой, нацепит цепуры на шею, глаз бешеный, щетина не юношеская, выпить не дурак, смолит на этаже. Такой дружок мальчику не нужен! Наблюдать за ними издалека, правда, только в общежитии могу: никаких обжималок и зарукудержалок здесь не было. Но Акулов практически переехал к мальчику! Охраняет его? Однажды держал караул в пустующей 814-ой комнате, услышал, как патлатый ругает Феликса за то, что тот не закрывается! Смешно! Договариваются, что патлатый будет по-особому стучать… послушал: два раза с оттяжкой, два быстрых, шесть ритмических ударов костяшкой… Попробовал, еще раз… какая-то песня. Что-то про корриду!

Решил, что надо спешить. Искать нового места не буду — брошенные заводские каркасы на Эльмаше, рядом гаражные трущобы, там снял у одного пьянчуги место для своей машинки, которая так кстати оказалась беленькой. В самом гараже вершить акт силы, к сожалению, невозможно: слишком тесно. Но зато можно не опасаться, что мою машину заметят на парковке как чужую. С некоторых пор я стал осторожнее. Итак, нового места искать не буду, хотя это и не в моих правилах. Сооружение для акта несколько необычно — нет привычного подвала. Приходится волочить любимого на третий этаж, по крутым бесперильным лестницам. Только на третьем этаже есть узкие оконца, хоть какой-то свет! Интересно, для чего строили это уродство?

Уже купил полиэтилен, перчатки, резинки, воды, веревку, склянку бензина для того, чтобы сжечь одежду, выпарил трихлорметан из растворителя, нашел фанеру, закрыть оконца на ночь — все приготовил в комнате. Отладил дверь на входе. Наблюдал, но по-прежнему никто сюда не приходит. Однажды беспризорники было сунулись, так я быстро изобразил из себя сторожа, отогнал, одному навалял как следует! Больше не полезут! Да и я ненадолго! С Феликсом нельзя долго, это опасно. А потом? А потом нужно будет уходить. Поеду в Казахстан, пока граница открыта, воспользуюсь первым паспортом. Может, где в садах на юге Урала перекантуюсь зиму… Но это потом! Сейчас — дело! Понимаю, что подготовился плохо, но наблюдать всё труднее, терпеть тяжело…
Сегодня удача. Из своего укрытия (а все думают, что я уехал домой) услышал крик:
— Не-е-ет! Па-ма-ги-те! Пожалуйста, не надо!

Это кричит мальчик? Выскакиваю в коридор. Припадаю к его двери. Слышу какие-то сдавленные звуки, скрип дивана, потом отчаянный голос патлатого:
— Прости, прости, прости меня, я тупой идиот! Я… я не буду больше!
— Уходи! — злобно говорит мальчик
— Нет! Я просто не буду больше! — просит патлатый со слезой.
— Уходи! Не трогай меня!
— Ты не должен быть один! Я не уйду! Прости!
— Ты хотел… меня… уходи! Я не могу!
— Прости! Филипп! Но я…
— Я не Филипп! Оставь меня уже!
— Хорошо! Я уйду…

Так, сейчас он уйдет. Отлично! Я возвращаюсь в 814-ую комнату. Он назвал его Филипп? Очень странно. Филипп — это же его плаксивый братик! Хотя какая разница? Филипп-Феликс. У этого две родинки на пояснице должны быть! Филипп-Феликс выгнал студента, потому что тот руки распустил? Хотел девственность украсть? Меня аж затрясло от злобы на этого мерзкого типа. Но мой мальчик! Он бережет себя! Для меня? Он только мой! Яйца даже скрутило, сжало от этой мысли, ладонь зачесалась! Предчувствие восхождения, божественного полета! Скоро. Скоро, мой мальчик! Стою, слушаю, мечтаю…

Сразу идти нельзя. Во-первых. Два часа ночи для студенческого общежития не время. Могут увидеть. Во-вторых, Феликс мне не откроет, он ещё зол на Акулова, — надо, чтобы успокоился. Буду ждать. Ложусь на одинокую панцирную кровать с вонючим матрацем, руки под голову, смотрю в потолок, как в небо. Ночной потолок с белыми пятнами отпавшей штукатурки. Как небо Кавказа с неестественно большими звездами. Там акты силы не приносили такого удовольствия и экстаза, как здесь. Все юнцы, которые мне попадались, отвратительно черны и волосаты. Только однажды русский солдатик, у которого заступник нашёлся. Эта сцена вспоминается с содроганием и с волнением. Сначала был этот красивый мальчик, хотя ему, наверное, около двадцати трёх лет было! Контрактник, забредший на мою территорию. Вырубил, связал, раздел, ждал, когда он очнётся! Тогда и услышал его друга. Тот разыскивал, выкрикивая какие-то неимоверные пошлости, он был неосторожен! В горах каждый поворот может принести неожиданность в виде выстрела в живот, ножа в горло или камня в лоб. Нож решил не пачкать, выстрел слишком громкий, пошёл с камнем. Но этот рыжий парень оказался силен, дрался как зверь, а когда еще увидел голого друга, распростертого на камне, то завопил страшным голосом:
— Ста-а-а-а-ас!

Его шок и эта любовь из глаз были мне на руку. Еще один камень завершил начатую работу. Из-под рыжеватых волос виднелись обломки черепа и красно-серая студенистая субстанция. Кровь толчками вырывалась на свободу. Мужлан затих, а милый солдатик очнулся от его крика и застонал:
— Андр-о-о-н, Андро-о-он… не умирай… Как же так?

Ну и имя! Моё, конечно, тоже не ахти! Но так в детдоме назвали: был больно тих малютка, брошенный на Казанском вокзале. Отчество дали по генсеку, что тогда почти мертвый руководил страной, а фамилию — по имени милиционера, который нашел и принес кулек в детское учреждение. Тихон! Всю жизнь имя определяет! Тихий, незаметный, скромный парень… Да, это я!

После акта силы с этим Стасом, который плакал похлеще многих мальчишек, обессиленное красивое тело я отволок ближе к военной части, а горе-заступника Андрона скинул в горную реку, забрав оружие и этот нож чудесный. Документы и одежду сжег, лицо разбил. Даже если найдут, вряд ли опознают…
Тот случай мне наука: нужно быть осторожней, всё продумывать, ведь этот Андрон мог меня осилить!

Мустафа, контролировавший тот район, грозно попросил меня покинуть ущелье. Так просить могут только горцы, велеречиво и опасно. Мустафа сказал, что я шакалов накликаю на их аулы и что Аллах проклянет их землю. При этом выправил мне пару отличных паспортов и денег на первое время. Пришлось возвращаться на родину…

Да… Интересно, жив ли Мустафа? Нашли ли этого Андрона? Слышу, общежитие успокаивается. Какая-то девка пьяно проорала имя хахаля во дворе. Машина поехала, хлопнув дверью. Нужно еще подождать. Не нужно спешить. Из-за спешки все неприятности. Все проколы! Вон с Филиппом-Феликсом — неприятность вышла! Поторопился! Не заметил, что за мной тачка увязалась, не предвидел, что братик прибежит. Обрадовался, конечно, что двойной акт будет, да еще и мальчик меня поразил — улыбался, не дергался под моими руками, сиял бирюзовыми глазами. Леденец! Но ведь я опять поспешил. Просмотрел мальчишку, решил, что тот спит, а леденец растаял… Буду терпелив, еще подожду. Меня так мой учитель научил, Николай Павлович.

Он требовал, чтобы я его отцом называл. Я и называл. Николай Павлович говорил, что это он меня с того света вытащил, что сидел у постели прооперированного мальчика Тихона, не отходил. Запретил опухоли расти вновь в черепе! Вот она и не выросла больше. Николай Павлович был справедлив, ко всем относился одинаково. Но меня любил. Любил примерно лет с тринадцати. Говорил, что приучает к боли, что настоящий мужчина должен претерпевать. За постыдные детские слезы бил по лицу и в живот, оставлял спать на потных матах в своем спортзале в наказание. А когда начался энурез, будил ночью самолично, вел к себе в комнату и отучал ссаться. И я перестал! Я научился терпеть боль, молчать, любить своего «отца». А когда его забрали — за какое-то изнасилование — я даже плакал, хотя ему бы не понравилось это нытьё.

Лет в пятнадцать я понял, что девки в детдоме мне не нравятся: совать в их мокрую дыру свой член не было никакого кайфа. Парни тоже не нравились. От них воняло куревом, мочой, грязью. В детдоме парни азартно дрочили друг другу в душе или сливали своё сучье семя в послушного мелкого пидора Манку. При этом сами себя пидорами не считали. Я был выше этих потрясушек и потрахушек. Николай Павлович мог бы мной гордиться. Я не стал как все! Первый свой акт силы совершил в медучилище. Правда, тогда я очень испугался. Мне казалось, что вот-вот за мной придут. Мне казалось, что я наследил, был нечистоплотен, что парень слишком орал, что закопал его не очень надежно. Даже сбежал в армию. Но выходило, что первый раз был одним из самых чистых, сильных, мощных актов. Я был счастлив тогда более всего.

Сколько там время? О! Почти четыре! Может, пора? Осторожно выхожу из 814-ой, прислушиваюсь — тихо. За дело! Итак, сначала открыть все замки, проверить тишину, подогнать машину из дворов к запасному выходу. И только потом: ту-ук-ту-ук-тук-тук…
Босые ноги шлепают по полу. Голос за дверью:
— Гера! Обещай мне! Обещай, что не будешь… Я не могу пока.

Мальчик мой, мой чистый, смелый мальчик. Я шепчу:
— Обещщщаю…

Скрежет ключа, и дверь открывается. Мальчик не ожидал увидеть меня, но испуга нет, улыбается. Он вопросительно склонил голову.
— Я комендант общежития! Помните меня? Тут соседи жаловались… — и я наступаю внутрь комнаты.

Феликс-Филипп пропускает меня и отходит вглубь, к окну. Молчит.
— Так что? Было что-то? Какие-то крики? Нехорошо! Да и штору неправильно повесили… — медленно проговариваю каждый слог абсолютно бессмысленных слов.

Мальчик отворачивается от меня и берет в руки какую-то толстую книжечку, быстро перебирает странички и кладет обратно на подоконник. С одной стороны странно, а с другой стороны мне на руку — натягиваю на рот и нос толстый тугой воротник, знакомым движением смачиваю тряпку трихлорметаном из склянки, что наготове в кармане. Шаг к нему.

— Гера! — вдруг кричит мальчик и кулаком бьет в стекло, но дальше только сип. Хлороформ действует мгновенно, проникает в центральную нервную систему. Если передержать, конечно, будет ожог печени и верхних дыхательных. Но нам об этом ни к чему думать! Блин! Звон стекла был слышен очень хорошо в тишине каменных домов. Надо торопиться. Подхватываю тело мальчика, укладываю на плед, на расправленный диван. Тряпку с токсином в мешок, мешок завязать, всё в карман. Феликса-Филиппа заматываю в плед. Главное, чтобы руки были вдоль тела, а то с ними одна морока. Кисти рук у него сжаты в кулаки. Укладываю правильно. Никакой паники, действия должны быть четкими. Так, ничего не трогал. Ух ты! Портрет брата! Срываю двумя пальцами и засовываю под плед. Длинный тюк взваливаю на плечо. Знакомое чувство силы и бесстрашия наполняет легкие, как веселящий газ! Я теперь всё смогу, всё осилю, буду гибок, незаметен, божественен! Локтем осторожно открываю дверь. Никого. До пролета и пожарного выхода каких-то десять метров — это две секунды. И я внутри пустого лестничного стояка. Закрываю за собой дверь на ключ. Всё! В общежитии меня никто не видел. Не торопясь спускаюсь вниз, до открытой двери. Камер здесь нет. На противоположном доме тоже без камер. Светятся только окошки подъезда. Ни в одном из них нет фигур. Открываю багажник: он у меня всегда пуст. Необходимые для отхода вещи в небольшой сумке на заднем сидении. Укладываю тюк с телом в багажник. Потягиваюсь — позвоночник приятно откликается. Осенний воздух, как съедобный нектар, наполняет счастливого меня.

Еду так, чтобы не нарушать, чтобы не сфотографировали; ехать далеко. Знаю на уралмашевской линии много камер, объезжаю дворами. Сначала в гараж. А потом с ценным грузом и важным рюкзачком в мою обитель, приготовленную к акту. Укладываю Феликса-Филиппа на сколоченный самолично стол. Мальчику плед пригодится. Раздеваю его нежно, целую сероватые впадинки девственного тела. Ты меня ждал? Ведь правда? Достал веревку и связал ноги за щиколотки — и к ножкам стола. Теперь руки. Не разжимаются. Накину сначала простую петлю. Нужно бежать закрывать все входы. С трудом закрываю дверь в здание без окон, подпираю ломом изнутри. Закрываю на третьем этаже наше окошко фанерой. Достаю из рюкзака фонарик и нож. Сажусь рядом с возлюбленным. Жду. Любуюсь его белым лицом, таким серьезным, таким юным, восхитительно безволосым, с мягкой кожей. Как будто не было этих восьми лет. Он такой же славный попрыгайка с шестиметровой вышки. Я их с братцем на соревнованиях приметил. Славные!

— Зайка-попрыгайка! — нежно шепчу ему в лицо. — Оживай-ка!

Его ресницы дрогнули, и блеснула бирюза. Мальчик улыбнулся. Только он так умеет улыбаться! Славный!
— Улыбайся! — шепчу ему.
— Почему ты без маски?
— С маской я был только один раз. С вами! Сработала интуиция! А зачем она сейчас? Смысл?
— Да, — улыбается мой славный мальчик, — смысла нет.

Я все-таки решаюсь правильно связать руки. Петля ненадежна. Перехожу к его голове, вытягиваю его руки. Разгибаю кулаки. Он сопротивляется, не разгибает. Дурашка!

— Я ведь могу ножом! — ласково говорю ему. Он поддается, и из раскрытой ладони вниз падает какая-то штучка. Пуговица, что ли? Укладываю его пальцы правильно, перетягиваю веревкой, скрепляю. Шарю по полу, блин, нужно было сразу полиэтилен постелить. Но я не знал, что всё выгорит именно сегодня! На полу грязь, песок, битый цемент… Вот! Подхожу к фанерной щели, к серому свету. Хм… что это? Сим-карта? Опасность? Можно ли по сим-карте установить местонахождение? Наверное, нет, она же не в телефоне! Тогда зачем она у него в кулаке? Нечаянно оказалась? Он спит с ней? Опасность?

Подхожу к голому телу. Феликса-Филиппа мутит: токсина всё-таки многовато. Прости, я не анестезиолог. Дозу не умею рассчитывать! Беру нож. Втыкаю рядом с его головой, наклоняюсь, почти лежу на нем, показываю сим-карту. Он щурится.
— Это что? — я подношу карточку еще ближе к его глазам.
Он улыбается как-то по-другому, по-настоящему, и говорит:

— Твоя смерть, ублюдок!