Последнее лето детства

Весна, авитаминоз, крыжовниковые глаза ощущаются как засыпанные песком. Жизнь ощущается как плохой сериал с телеканала «Россия-1». Сашу уволили с работы за оскорбительное поведение, в комиссионку сданы последние осколки техноутиля, спонсор-отец от него отказался. И для этого Малому даже не пришлось приколоться над мужчиной в стиле: «пап, знакомься, это Лёша и Вася, я сплю с ними, а они друг с другом». На самом деле наш герой спит с Пушкиным. В обнимку, без интима. И, нет, речь не о пухлом томике, а живом Пушкине, самом тонком и звонком, что ни на есть. Но всего этого абзаца не будет в сашином стендапе. Будет несусветная дичь про пингвинов, кис, совокупляющихся инженеров и мало ли что ещё. У него, миниатюрного сопляка, появилось стойкое чувство, что женился. Нет, не на Косте. На своей недоработе. Прокуренный бар, липкие столы. В главной комедийной Мекке на Новом Арбате возводятся какие-то новые декорации, поэтому выступающих согнали сюда. Место чужое, неуютное, веющее холодом. Даже мягкие лучи света сверху и малиновая штора с балдахином, за кисточку которого так и хочется дёрнуть, не спасают положение. Малой выходит к микрофону. Смотрит напряжённо, с нажимом. Дышит, раздувая ноздри, с усилием, как ему кажется, способным сдуть все столы, стулья, зрителей. Чтобы остаться в гордом одиночестве. По ощущениям – осталась всего одна нервная клетка. Или клеточка школьной тетради, потонувшая в солёных дорожках, вызванных тем, что проблемы решать надо, а с психотерапевтом берёзовыми листочками с пришкольного участка не расплатишься. Эл дал ему пять минут. Но это много, до одури много, он же просто сойдёт с ума. Не сможет распорядиться этим временем правильно. Хотя что такое «правильно?». Саша истошно орёт, напрягая каждый мускул в теле. Превращается в какую-то генно-модифицированную версию булгаковского Шарика. И так же, подобно собаке, скулит внутри себя. Заключительный аккорд непонятен, он срывается на половине фразы и делает мрачное лицо, обретающее демонизм под светом софитов. Малому пофиг, что зрители ждут. Он устраивает пантомиму, рисуя руками в воздухе крест и заставляя Эла виновато улыбнуться залу. Пока Гусейнов тянет время, прежде чем вызвать следующего комика, Саша стремительно бежит к барной стойке, бревном падая в область чинно застёгнутых пуговиц Пушкина. - Так ты выступил, друг мой ситный? – костин голос становится надтреснутым, как корочка на яблочном бисквите и таким же сладким. - Да, - угрюмо отвечает тот, утыкаясь в твёрдый живот мужчины. Костя давит из себя смешок. - Будь я ещё чуть ниже, тебе было бы не смешно, - пошло шутит Малой. Вытурившись во двор клуба, они со скромным видом дымят понтовыми вишнёвыми сигаретами. Старший даёт Малому прикурить, а потом Саша затуманено смотрит на монументальную пушкинскую фигуру, представляя, что никотиновая палочка – продолжение одного из бесконечных пальцев Викторовича. Затем, вдохнув прохладный летний кислород, Саша – нервно, а Костя – до неприличия спокойно, направляются в пушкинскую квартиру – не так быстро, как хотелось бы мягко придерживаемому Малому за ворот толстовки. - Ты у меня умница, - Пушкин гладит лежащего напротив паренька по густым короткостриженым волосам. Малой приподнимается, пианистически пробегаясь пальцами по тёплой щеке мужчины. И становится одержимым странным желанием того, чтобы его кожу стёр наждак удивительно приятной наощупь щетины. Костя целует Сашу, избегая сального пощипывания. В Пушкине всё идеально. Но сейчас Малой залипает на его геометрически выверенный пробор. А потом чмокает в лоб («как покойничка» - бормочет Костя беззлобно, зная, что малыш его слышит), бодается, пытается стать ещё ближе, врасти в него всеми частями тела. Скоро лето. Пока ничего не пришло на смену экзаменационной суете, чтению рекомендованной литературы и ожиданию того, что с первым багрянцем Саша снова пойдёт в детский сад (ой, то есть, в институт, но разница неочевидна). Только Малой врёт самому себе. Ему кажется, что он заигрался, погрузил себя в симуляцию, что взрослая жизнь – это то, что бывает с другими, если перефразировать ту строчку про смерть. А тут рядом сидит человек, который даже сутулится безупречно. И курит так, что «курят» все герои французского артхауса. И плачет, наверное, эстетично, хотя Саша не наблюдал такого ни разу. А вот сам сейчас смотрит на свой объект романтического интереса (да, пора начать называть вещи своими именами) сквозь радугу слёз, как в старинной песне. - Эй, - шепчет Пушкин, пока парень просто думает о том, как красиво оттеняет аристократически бледный абрис лица Викторович его красную заплаканную физиономию. - Ну что ты, Санечка, не плачь, - просил его Квашонкин, когда внутри Малого порвалась последняя струна нервного напряжения. Реально, Брюсов ошибался – дьяволы не на скрипке играют, а стендапом занимаются. Потому что простому смертному это не вынести. - В смысле не плакать? Ты мне запрещаешь проявлять чувства? – почти рявкает «Санечка» в ответ. Лёша мягко кладёт руки ему на голову, массируя, но нутром чуя, что Малой конкретно закипает, удаляется «на совещание». Костя с тактильностью в ладах. Всё, что касается личного пространства, изучил, как свои пять пальцев. И знает, что Саше нравится, когда он (именно он, никто другой!) вот так осторожно-заботливо стирает набежавшую слезу (даже смахивает, легко и изящно), нежно приобнимает одной рукой и даёт выплакаться всласть. - Малой, пей таблетки, а не то получишь по… - Лёх, дай мне всё это прожить. Пушкин – чистейшее золото, не иначе. Не даёт непрошенных советов, прикрываясь мнимой заботой, не оценивает, а если критикует – то в здоровом ключе и только по запросу. И всегда спрашивает, чего бы Саше хотелось. А сейчас бы ему хотелось Костю. Он, в конце концов, хранит себя для этого человека. Ещё с тех незапамятных времён, когда телевизоры были меньше, а пушкинская чёлка – длиннее. Конечно, такая позиция не особенно вяжется с общим раздолбайством Малого – курилки и матершинника. Но помните мультик «Эй, Арнольд!»? Вот и пацанки любить умеют. Саша ненавидит и не умеет ждать. Но сейчас речь не об ожидании, а о том, что всё случается вовремя. Две непохожих ладони нащупывают друг друга. Костя укутывает Сашу в мягкую домашнюю фланель. В любовь. В себя.