Последнее лето детства

Темнота на Костю всегда действовала умиротворяюще, чего не скажешь о Саше. С наступлением ночи как будто к горлу подкатывал какой-то необъяснимый страх, особенно удушливым летом, казалось, что ты просто расплавишься как этот бедный асфальт, пусть и солнца не видать. В своей постели было неуютно, что уж говорить о холодной тесноте номера гостиницы, неплохой, кстати, куда посчастливилось заселиться нескольким приехавшим на гастроли резидентам стендапклуба. Пушкин с Малым оказались в одной комнате. Саша не спит, ворочается. Костя тоже, но лежит спокойно, чинно, сложив руки на груди, безостановочно шевеля пальцами. Удивительно, но эта вальяжность совсем не лишает его статности. Смотрит с ленинским прищуром на товарища на соседней кровати, внимательно, уравновешенно. И вдруг выдаёт вкрадчивым шёпотом: - Саш, всё нормально? Саша вроде и устал с дороги, и по жаре помотался, как следует, однако теперь, в прохладной темной комнате гостиницы, не спалось совершенно. Он ёрзает, пыхтит, трясёт ногой, поминутно теребит отросшие волосы. Низкий потолок комнаты давит. Стены тоже. Саша, конечно, любит гастроли вообще. Но сейчас ему страшно хочется домой. Просто домой, куда-то в зону комфорта, к кисе. Костя тоже не спит, но и не нервничает. Лежит, разметав уши по подушке, пальцами паучьими перебирает. Иногда кажется, Костя на яркие эмоции не способен. Спокойный, уравновешенный, уверенный. Смотрит глазищами своими прямо в душу, и как выдаст: - Саш, всё нормально? Саша бы и рад ответить, но для этого нужно сначала определить, всё ли нормально. Ну, вроде да, относительно в порядке. Руки-ноги целы. Но всё равно как-то… Страшно. Страшно опозориться, выступить плохо, не оправдать ожиданий. Хочется сжаться в комок. И плакать. Как там? «Ёбаная плакса с маленьким членом»? Во. Получите, распишитесь. Саша решает ответить просто: «нормально, Костян». Тоже шёпотом, хотя звукоизоляция в гостинице вроде ничего. Пушкин понимает своим величайшим мозгом (вторым, запасным, спинным и прочими - тоже), что нет, нифига не нормально. И кого Малой пытается обмануть? Но давить на парня не хочет, пусть сам к этому придёт. Так, что там у нас... Попробуем позадавать вопросы, мы это можем, Константин Викторович. Заглядывает в глаза чуть пристальнее, предварительно поправив очки: - Болит, может, что-то? - Костян, ты чего? Ничего у меня не болит, всё в порядке. Спи уже. Пушкин выглядит так, как Саша себе представлял умирающего старого психотерапевта из анекдота. Лежит весь из себя важный, понимаешь ли, вопросы умные задаёт. Саше самому себе хочется показаться большим, сильным и бесстрашным. Ухх каким. Он сам справится, сейчас как возьмёт, ка-ак заснет. Он же точно в себе уверен. Уверен ведь? - Я чего? - переспрашивает задумчиво, будто что-то вспоминая. И Саша с каждым малейшим всполохом ветра за окном, каждым случайным шорохом простыни понимает, что не получится у них сейчас у обоих вот так тупо отвернуться к стенке и спать. В комнате повисает напряжение, тяжёлое, электризованное. Малому хочется, чтобы кто-то подошёл и вырвал его глупое, безостановочно колотящееся сердце. Вот так раз - и всё, чтобы боль закончилась и чувства тоже. Хотя почему «кто-то?». Самым малейшим краешком сознания парень понимает, что пора бы перестать себе врать. И он правда бы хотел именно костиного участия - в конце концов, Малой на Пушкина по жизни равнялся, пусть и отмечал про себя, пересматривая «Убойку» - «не такой уж ты и смешной, Костян». Не завидовал, нет, ревновал к успеху, к зрителям. Но Пушкин же неприступная скала и независимый кот к тому же. Инициативу если и проявит, то с большой неохотой. Сердце колотится. Сон не приходит. О, а ты, Малой, проебался. Пушкин встаёт, хотя, может, просто чтобы взять воды попить? - Да, чего? Саша одной частью мозга хоть и понимает, что костиного участия хочет, но старательно отрицает. И нагло врёт. Сам себе в первую очередь. Костя же как наставник, как пример. Сердце в груди колотится, будто хочет пробить рёбра. Малой отчаянно выпучивает глаза. Вот-вот заплачет. А у Саши вообще одна реакция на любое дерьмо. Больно? Одиноко? Голодная бездомная собака смотрит на тебя, едящего шаверму на лавке? Плачь. Саше всё ещё боязно и холодно. Хочется засунуть голову между колен, укрыться и реветь. Давно так не хотелось. Нога трясётся. Как это невролог называл? Навязчивые движения, кажется. Костя не унимается. - Блять, Кость. Ну... А что скажешь? А ничего не скажешь. Пушкин всё-таки встаёт. Да, на водопой прётся. Одним залпом осушает стакан, стирает с губ влагу своими фантастическими пальцами. И - тут Саша думает: «ущипните меня, я сплю», направляется к кровати Малого, присаживаясь на самый краешек: - Ну мы же не чужие. Может, расскажешь, что случилось? В сашиной голове только одна мысль успевает проскользнуть: «ёкалэмене». Последний раз к Саше так подсаживалась мама. В раннем-раннем детстве. И «прогоняла кошмары». Маму все подкроватные пидарасы боялись. Саша задумывается. И правда ведь, не чужие. Сколько всего у них вместе было, сколько ещё всего будет. Костя же вроде и так прекрасно знает про сашину слабость, верно? Да, это своеобразная сделка с совестью, потому что Саше правда хочется выпустить всё это месиво из себя. Но уже практически всё равно. - Да ничего не случилось, Кость. Просто страшно как-то за завтра. Косте хочется быть наравне с Сашей. Поговорить, поделиться. Но как будто вот так, сидя на облучке, это проблематично. Малой ещё от этого действия не выхуел, а Пушкин интересуется, так мягко и вкрадчиво: - Я прилягу? Саша охуевает. Немного выхуевает. А потом охуевает снова. Странно, конечно, вот так... Хотя вроде и просто лежать. Лежать, Саш, не ебаться в жопу. Саша выдыхает и решается-таки. Уже всё равно, в конце концов. - Да ложись, чего уж там. - Ну смотри, - Костя снова складывает на груди руки, сопровождая это привычными движениями пальцев, - Саш, в первый раз что ли? Ты по дефолту в выигрыше: идёшь рассказывать материал, который народ не знает. И потом, вспоминай главное правило: лажаешь - лажай уверенно. Пушкин ловит себя на том, что подача слишком учительская. Менторская. Саше сейчас не такое надо, что становится особенно очевидно по отяжелевшему дыханию и проступившим слезам. Поэтому, воровато оглядевшись, Костя очень медленно и очень мягко приглаживает разметавшиеся по подушке волосы Малого. - Ну тише... Косте бы тренинги по успешному успеху вести с его подачей. Или поднимать революции. Говорит, говорит, а сашкины слёзы проступают и проступают. Сдерживаться уже смысла нет. Хотя вроде Костя и прав. Действительно же так. Ты никогда не знаешь, отреагирует ли зал на шутки. Как ни старайся, кому-то не понравится. Костя пальцами нечеловеческими своими кудри сашины приглаживает и говорит тише быть. А Сашу несёт, он уже остатки контроля потерял. Ревёт себе и ревёт. - А...Ага..., - сил на большее не хватает. - Нет смысла переживать о том, что ещё не случилось, - Костя гладит по плечам, и по тыльной стороне ладони тоже гладит, заставляя сладко мурашиться. Саша думает, что Пушкин просто выиграл в лотерею со своими данными, ведь немыслимо, что эти восхитительные руки ещё и могут...Ласкать так нежно. Челкастый заглядывает в сашины глаза и говорит тише, теплее: - Ты Прометей, Саша. Так и неси людям свой огонь. - Нихуя себе-е, - честно обалдевает Саша. По коже от костиных рук бегают табуны мурашек, сметая всё на своём пути. Костя говорит с удивительным спокойствием и теплотой. Действительно как «умный взрослый». И Сашу позиция ребёнка почти устраивает. Ему вот так нравится. Костя почти до сердца догребает ручищами. И это почти приятно. На лице у Малого каша из эмоций. - Зал тупой, - объясняет Костя, - а ты со своим стендапом как с берестяной грамотой ворвёшься... - смотрит на Малого, видит, что глаза всё ещё на мокром месте, хотя у Саши это уже от внезапной близости, которая захлёстывает прям. Пушкин хочет сказать: «ну, не плачь», но знает - так нельзя, потому что начнётся: «Что? Мне перестать испытывать эмоции, да, Костян?», поэтому он мягко стискивает сашину руку и доверительно, но всё же немного плотоядно заглядывает в крыжовенно-коричные глаза и спрашивает: - Ты разрешишь мне тебя поцеловать? Саше вспоминается дурацкая штука из Тиктока. «Я балдею от наших разговоров. Ты такой умный дядька». Он себя с Костей порой так и чувствует. Костя стискивает руку. Видно, что сам себя от чего-то сдерживает. И в глаза смотрит. Что он там увидеть хочет, интересно? Саша уже не охуевает. Он изначально решил не выхуевать. И оттого соглашается на удивление легко. Наверное, это сон. Бред. Это галлюцинация на нервной почве. - Д-д-да... Давай. Костя берёт сашину ладонь поровнее и целует в пальцы. В каждую фалангу, косточку, ямочку. Так куртуазно, что охуеть можно. Гладит по голове невесомо и спрашивает спокойно, буднично, как будто речь идёт об очередной хитроумной дуделке: - Тебе нравится? - Нравится, - кивает Саша и аж дышать перестаёт. Сердце останавливается, чтобы отдышаться. Костя касается тонкими губами кистей рук с такой душераздирающей нежностью, что можно начать плакать снова. Саша чувствует себя юной барышней из литературы девятнадцатого века. - Тише, лапушка, - шепчет, улыбаясь, и от этого тон меняется, становится каким-то почти неузнаваемым, но таким приятным, что колени подкашиваются и остатки разума вылетают в приоткрытое окно, - двигаемся дальше? «Блять, мы что, на игре?» - думает Малой. Саше от костиного тихого, совсем интимного «лапушка» так плохо становится, что аж хорошо. Гомосятина как она есть. Мурашки танцуют по спине и рукам. И от не менее интимного «двигаемся дальше». Если бы Пушкин игры таким голосом вёл, люди бы смотреть садились сразу с салфетками. Костя по-киношному касается указательным пальцем сашиной скулы, от чего голова Малого склоняется чуть набок и томно, очень томно целует в губы. Саша чувствует себя уже грустной женщиной из западных фильмов. А Костя - крутой одинокий мужик в модном пиджаке, получается. И целуются они также по-киношному. Как там у Земфиры было «если верить киношникам, мы загружены в матрицу, я держу тебя за руку...»? Именно так и никак иначе. И оба счастливые, хоть и трезвые вроде. - Фух, что-то я устал лежать, - Костя удивительнейшим образом превращается из влюблённого аристократа в обжшника на привале и мягко тянет на себя Малого за запястья, приглашая присесть, - как ты там, говорил, твоя любимая песня называется? «Ай кэн шоу ю зе ворлд»? - Она самая, да, «Ай кэн шоу ю зе ворлд», - Саша расслабляется и поддаётся. И садится очень легко, несмотря на затёкшую спину. Костя всем своим видом показывает: на моих коленях достаточно места, так что садись, друг любезный. Пушкин готов уже ко всему, в том числе и к сашиным рукам на своей шее. Гладит по спине, покачивает бережно, выдыхает куда-то в область шеи невесомо «ты мой маленький» и поёт: I can show you the world Shining, shimmering, splendid Tell me, princess, now when did You last let your heart decide? I can open your eyes Take you wonder by wonder Over, sideways and under On a magic carpet ride Саша садится к Косте на коленки. И удивительным образом умещается. И как будто смиряется со всем. Принимает и себя, «неправильного», «маленького», и свою роль. И спокойствие по телу разливается удивительное. А ещё Костя, оказывается, поёт красиво. Киборг. Всё-то он умеет. - Ну что, посидим так немного, а потом и спать уже можно, правда, Сань? - Правда... - Малому Костю отпускать не хочется, но на одной маленькой кровати им вряд ли улечься вообще. Да и странно это всё-таки. Минутная слабость не должна перерастать в часовую.