Время

Маэстро долго смотрел на пятно крови на досках сцены. Прошло около двух часов, но Софии здесь почему-то не было. Очевидно, судя по багровому следу, она смогла отсюда выбраться самостоятельно. Не выражая ни единой эмоции на лице, Линдеманн, следуя за красными разводами, вышел за кулисы. Он увидел тело. Облитое артериальной кровью, посиневшее от ударов, переломанное тело. В руках был огромный стальной нож, перерезавший горло. Маэстро почувствовал, что внутри что-то оборвалось. Почему-то он был уверен, что она должна была выжить. Линдеманн не мог представить, как она сама вонзает себе этот нож в глотку. Под сценой лежали инструменты для ее установки. Все с таким же невозмутимым лицом он взял оттуда лопату. Крепко ухватив черенок одной рукой, маэстро аккуратно подхватил тело Софии, так, будто бы его неосторожное действие могло ей как-то навредить. Труп девушки был очень легким. Та фраза о весе была инвестицией в будущее, чтобы легче было потом нести ее хоронить. Он шёл туда, где прошло их первое свидание. Цветущий луг, полный желтых цветов. Она умница. Своим падением София сделала все правильно. Это именно то, что ему было нужно. Эта именно та эмоция, которой не хватало для пьесы. Произведение будет поистине экстраординарным, оно требовало чего-то нового, чувства, которого он никогда не испытывал. Это всегда работало раньше. Обтянутые кожей скелеты, просящие у него прощения за свою неподобающую спортивную форму. Женщины в его ногах, в истерике умоляющие просто прикоснуться к ним. Линдеманн помнил каждый свой взгляд на этих людей. Ему было больно. Нестерпимо больно и приятно смотреть на страдание, посеянное им самим же для высшей цели. Он искал самых утонченных, самых чувствительных натур, ведь только они могут красиво выразить боль. Истерзанный труп Софии был таким. Он был до боли прекрасен. Линдеманн не отрываясь смотрел на багровые гематомы на лице девушки. Она умница. Она все сделала правильно. Даже он бы не подумал, что ему был необходим провал. Линдеманн раскапывал землю посреди удивительного цветника на лугу. Ей бы понравилось. Разбитые жизни, несчастные дети без его отцовства, умершие от горя женщины. Все они стоили искусства. Они принесли себя ради него в жертву. Потому что оно вечно. Оно прекрасно, оно останется навсегда в бесконечности. София сама бы была рада своей участи, если бы знала, как много это позволит создать. Маэстро, напоследок глянув на умершую, вынул из ее рук лезвие и принялся закапывать труп. Пока он взмахивал лопатой с землей, помялись об черенок несколько его золотых колец и безвозвратно испачкались лакированные сапоги. Сейчас это все неважно. Линдеманну не было дела до того, насколько он изящен в эту секунду, ведь таинство момента прощало все недочеты. Он был готов на все эти жертвы. Маэстро сознательно уничтожал судьбы и лишал детей матерей, специально погружался в гордость и в то же время ненависть к себе при каждой пролитой из-за него слезе. Он знал, что только он сможет написать всё это. Нет, милая София, ты была не права. Талант всё-таки существует. У него был талант. Непостижимый, неподвластный даже ему самому. Линдеманн осознавал, что если он не будет идти на жертвы, не получится великого. Искусство рождается из страдания. Из страдания других и из страдания самого маэстро. Новая пьеса была удивительной. Для неё нужна была новая, неповторимая эмоция. Изящный провал самого важного выступления был именно той самой эмоцией, той самой красивой смертью. Она была даже слишком сильной и необъятной, как раз под стать его пьесе. Он уже чувствовал, что был счастлив. Нужно только дождаться, пока перестанут течь эти глупые слёзы. Да, он был как Эрик. Только он был красив, свободен, любим публикой и женщинами. Для него Кристина пожертвовала собой, приняла его гениальность и сделала все необходимое, чтобы «Торжествующий Дон Жуан» был закончен. Найдя неподалёку небольшой серый камень, маэстро водрузил его у основания земли, окутавшей труп Софии. Лезвием, которым она себя убила, Линдеманн вывел на нем: «Meine Christina». На последней букве лезвие ножа треснуло и надпись покосилась. Ночную тишину прервало громкое, неосторожное рыдание. Конечно, это было не то, чего он ожидал. Все, начиная с изменения в программе, пошло не по плану. Линдеманн не знал, что ее изобьет. Он не думал, к чему это может привести. Но она, безусловно, умница. Если бы она услышала, то, что он скоро сможет написать, она бы была до безумия рада, что это создано благодаря ей. Она стоила этой пьесы. Лишь бы перестали течь эти нелепые слёзы. На пустом лугу в пригороде Лейпцига посреди летней, холодной ночи, сидел мужчина в окровавленном белом мундире у могильного камня и курил. Линдеманн не отрывал взгляда от горы свежевскопанной земли и неровной надписи. Сейчас бы она сказала, что он красив с сигаретой. Слёзы давно высохли. Маэстро улыбался. Он точно знал, как закончить своё величайшее произведение.