Время

Крики. Немыслимые, всепоглощающие крики раздавались на опустевшем пригороде Лейпцига. София снова могла владеть своими связками и уже не сдерживалась. Лежа на жестком полу погружённой в темноту сцены она провела несчетное количество времени, заходясь с каждой секундой все больше в пробирающем до позвонков вое. Сейчас у девушки не было ни одной оформленной мысли. Боль. Ненависть. Он ее ненавидел. Он ненавидел ее всей душой, так сильно, как только может один человек ненавидеть другого. София, не в силах умерить истерики ни на секунду, с трудом поднялась на ноги. Казалось, будто он сломал ей каждую кость. Абсолютно не отдавая себе отчета в том, что она делает, девушка добралась до тумбочки за кулисами и, с трудом управляя руками, вынула оттуда стальной нож для экстренных случаев с канатами на сцене. Не удержав равновесие на сломанной ноге, София рухнула на пол и чуть ли не на четвереньках выбралась наружу. Обессиленно упав на траву, девушка вновь зашлась в нечеловеческом, зверином крике, разорвавшем тонкое равновесие ночи. Руки, которые ее обнимали, переломали ей все кости. Губы, которые ее целовали, сказали ей, что она уничтожила творчество маэстро. Человек, которого она любила больше, чем белый свет, хотел сделать ей как можно больнее, как можно сильнее ударить, как можно больше криков услышать. Человек, который стал для неё смыслом, ее презирал. Прижимая к груди холодное металлическое лезвие, София безудержно плакала. Она была уверена, что этим слезам не будет конца. Обычно люди плачут, зная, что им придётся дальше встать и пойти. Девушка же заходилась в истерике как новорожденный младенец, как мать, увидевшая растерзанный труп сына — безвозвратно, желая утонуть в своих же слезах и умереть в этом море. Она нисколько не изменила в своих чувствах к нему. Он все так же был для неё самым замечательным человеком, единственным, кто был ей нужен. Сейчас, когда истерика начала отступать и в права вступала кошмарная, нестерпимая боль, она поняла, что готова была быть с ним и без искусства. Он любил музыку больше, чем ее. Он любил поэзию больше, чем ее. Может быть, он вообще ее не любил. Тилль был раним, нежен, и желал любви, как и всякий смертный, но при этом не терпел людских страстей и слабостей. Тяга к прекрасному, к совершенству, к величию и вечности не давала ему ни стать счастливым, ни сделать счастливым другого. Как бы София хотела, чтобы они встретились где-нибудь как обычные люди, не как гений и нелепая девочка. И при этом она понимала, что тогда бы он был совершенно другим человеком. Страдания и искусство сделали его собой. Она влюбилась в него такого, и никогда бы не смогла разлюбить. И именно таким он никогда не мог бы ее полюбить. Он никогда бы не стал счастливым ни с ней, ни с кем-то другим, ни один. Она плакала. Она безостановочно плакала, заливая холодную ночную траву солеными каплями боли. Она была так молода и так глупа. Она просто хотела быть с ним. София всегда тяготела к прекрасному. В ней было так много стремления, идей, энтузиазма, но никогда не хватало сил для реализации. Она не смогла даже вдохновить гениального творца. Ее уже поглотило искусство, но она была слишком слаба для него, слишком наивна и слишком юна, она бы никогда не смогла достичь желаемого. И при этом бросить всё она уже не имела права. Как и отказаться от чувств к нему. Если бы не маэстро, София бы не влюбилась в прекрасное. Он и прекрасное были неразделимы. Он был все так же прекрасен. Девушка жадно вдыхала ночной, тревожный воздух. Снова он. Снова это ощущение. Вечность, бесконечные и безразличные холодные звёзды, презрительно глядящие на умирающую девушку. София знала, что всё-таки никому не будет дела, если она вдруг исчезнет. Наоборот, весь мир сейчас украдкой жаждал, чтобы она наконец испарилась, ушла, пропала навсегда. Она не смогла выполнить своего единственного предназначения, и теперь просто не было смысла вставать с этой ледяной, обжигающей своим холодом ночной травы. София знала, что больше незачем. Трясущейся рукой девушка поднесла стальной нож к горлу. Она помнила, где находится артерия. София ни секунды не колебалась. Теперь уже все равно. Она ему не нужна, в таком случае и ей всё стало не нужно. Последним резким движением она вонзила лезвие в себя. Ярко-красная кровь брызнула фонтаном из разверзнувшейся шеи. Тихий хрип сорвался с губ напоследок. Ночное небо проводило взглядом ещё одну погибшую душу. Хоть в чем-то эта девочка была права — она исчезла навсегда, и звёздам было все равно. Они были даже рады.