Центр моего обожания

      Дождь мягкими каплями ложится на стекло, тихо стуча по нему колыбельную. Тёплое мягкое одеяло на плечах и пушистые тапки на ногах не дают ступням совсем оледенеть, а рукам покрыться пятнами и рисунками синих ярких вен, слишком сильно выделяющихся на бледной коже. Немного помятые шуршащие листы с нотными станами и скрипичными ключами разбросаны по столу в немом хаосе, а ветер из приоткрытого окна немного колышет их, отодвигая и без того убранный тюль. Свет выключен, и только шум холодильника разбавляет тишину, окутавшую всё пространство квартиры. Потоки влажного воздуха колышут каштановые, немного отросшие волосы, обдувают шею и любезно гуляют по щекам и лбу. Тонкие розовые, словно пудра, губы изгибаются в лёгкой улыбке, изображая полное и всеобъемлющее удовлетворение в своих изгибах. Короткие редкие ресницы подрагивают на веках, и те, наконец, раскрываются, являя свету два карих хрустальных шара с плещущимися в них спокойствием и удовольствием. Они поблёскивают от влаги, скопившейся в них, и выглядят как две бесконечности, способные поглотить весь мир.       Дазай разминает шею, тянет к ней прохладные кисти рук, а одеяло спадает с плеч, открывая ветру ключицы и туловище в лёгкой домашней футболке, шеи касается приятная прохлада, а по телу разбегается миллион мурашек, заставляя резко выдохнуть. Ноги немного затекли и их приятно покалывает. От чего-то на душе было спокойно, а сердце билось как никогда ровно. Коленный сустав щёлкнул, когда Осаму, опершись руками на стол, встал и подошёл к окну, открывая его на полную, впуская дождь с ветром в кухню.       Холодные брызги летят в лицо, мажа по губам и щекам, волосы развиваются от потока ветра, наконец получившего волю, а листы с нотами разлетаются по полу в полном абсурде. Сердце трепещет перед открывшейся ему свободой и, кажется, скоро вырвется в истерике наружу. Сегодня Дазай намерен насладиться своим существованием в полной мере, несмотря на холод, забравшийся под футболку, растрёпанные мокрые волосы, недоученную композицию, и разбросанные по полу ноты, что он должен учить, и беспорядок, царящий в голове. Сегодня Дазай будет лучше чем когда-либо, сегодня он будет жить.       Часы на кухонном гарнитуре показывают половину восьмого, тюль колышется по всей кухне, а Осаму только выбрался из домашних шорт и футболки, заменив их на блузу и брюки, наконец, причесавшись. Он стоит перед зеркалом в ванной комнате, а пена зубной пасты размазана по щекам и губам, щётка быстро проходится по зубам, иногда смешно щекоча язык. Дазай улыбается себе, смотрит в телефон и выбегает из ванной. Стоя теперь в прихожей и обувая туфли, студент чуть не падает, спасаясь тумбой для обуви. Чёрный зонт, плащ цвета мокрого асфальта, мобильник, звяканье ключей в дверном замке, и он уходит из квартиры, оставляя дождь хозяином кухни, а листы с нотами разбросанными по полу. Сегодня Дазай готов на все сто, сегодня у него чертовски хороший день.       В подъезде пахнет влагой и сыростью, лестничные пролёты остаются позади, выпуская наконец на улицу. В ноздрях селится запах свежести и прибитой пыли. Осаму раскрывает зонт и идёт в консерваторию, шлёпая туфлями по воде на асфальте. По спине стучит рюкзак, натянутый наспех на плечо, и что-то внутри крошится от переизбытка чувств.       Дазай просто обожает дождливые дни, они наполняют его сердце особенными чувствами, которые не может подарить ничто больше, они всегда наполняют его счастьем. Над ухом раздаётся писк светофора, вперемешку с шумом проезжающих машин, и Осаму клянётся, что посвятит этому моменту прелюдию, но пока он только заходит в здание консерватории, и тяжёлая дверь, грузно хлопнув и проскрипев, закрывается.       В трёхэтажном здании тепло, сухо, пахнет бумагой и деревом, широкая лестница на второй этаж укрыта ковром, что скрадывает шум шагов. Туфли громко стучат по кафелю второго этажа, подходя к большой деревянной двери, та со скрипом открывается, представляя взору огромный просторный зал, на половину заполненный другими студентами. Осаму любит эту утреннюю суматоху в глазах одногруппников, преподавателя, всегда опаздывающего ровно на десять минут, и любит музыку всем своим существом, готовый без остатка захлебнуться в ней. Музыка для него— сродня зависимости, словно доза сильнодействующего наркотика, и это не лечится, не лечится до белых пятен на радужках глаз, до бензиновых разводов в голове, до полной одержимости музыкой. Сейчас пара по истории зарубежной музыки и Дазай не может усидеть на месте, потому что сегодня они проходят творчество Вивальди, а кумиры всегда интересны. Кумиры влекут и заставляют влюбляться, пленят собой. Кумиры— это идолы, к которым мы стремимся, которыми мы восхищаемся, которых мы безусловно любим. Кумир Дазая— музыка, она течёт в его венах, разливается свежим океаном по телу, оседает в голове и стучит по барабанным перепонкам. Музыка вдохновляет его. Вивальди, настоящий мастер скрипичного искусства, подарил Дазаю музыку для его любимицы скрипки. Тот март, позволивший Дазаю наслаждаться, благоволит ему, и он пресмыкается перед ним. Нет ничего, что удержало бы безграничную любовь. Никто не может её разделить, может быть только пока. А сейчас Осаму открывает тетрадь и усердно записывает лекцию, ведь скрипка живёт в нём и тянет по струнам, когда случается провал.       Провала не случается. Ни после первой, ни после второй, даже ни после четвёртой пары. Даже во время обеда он никуда не опоздал и всё успел. День пролетает незаметно, лёгкой дымкой, изредка поблёскивающей каплями дождя. Под вечер (часов в пять) Дазай уже собирается пойти, но что-то его удерживает от побега домой, и это что-то сейчас предстало его взору, такое утончённое, залитое серым светом из широких окон, пластично вытягивающее и сгибающее руки и ноги. Изящество веяло из под слегка опущенных и подрагивающих ресниц и рыжих волос, собранных в пучок и так красиво светившихся. Выделяющиеся в сером освещении веснушки, усыпали нос и наверняка были и на плечах, но Дазай не мог этого увидеть. Фигура, больше похожая на гипсовую статую, обернулась и устремила взгляд на своего наблюдателя. Лик фигуры покрылся лёгким розовым, а наблюдатель убежал.       Осаму бежал. Бежал как мальчишка, которого застали за чем-то неподобающим. Сердце гремело в ушах, а дыхание прерывалось. Момент слабости. Момент уязвимости, заставивший сердце гонять кровь слишком быстро, заставивший отключиться мозг. Осаму заворожён и вдохновлён как никогда. Это что-то новое, неизвестное, но оно его не пугает, а только влечёт, заставляя кусать губы и промахиваться мимо замочной скважины.       Холод воды и квартиры бьёт под дых, возвращая в реальность. Осаму, не вытирая лица и рук, идёт в кухню и закрывает окно, прекращая сюр из ветра, капель воды и лёгкой ткани болтающейся по всей кухне. Дазаю повезло, что кухню не залило водой, но вот порядок однозначно придётся наводить. Он думает, что уборка отвлечёт от мыслей о прекрасной фигуре в классе для танцев, но тишина и монотонно шуршашие листы бумаги только больше вгоняют в мысли, а они — в краску. Прекрасное. Прекрасное зрелище. Кажется, Дазай в тот момент потерял ощущение земли под ногами, на столько завораживающим был юноша, залитый серым светом с улицы. Его изящные руки и ноги, изящное лицо… всё его существо заставляло трепетать и… постойте. Осаму оседает на пол от осознания глупости своего поступка. Просто убежать, не сказав ничего человеку, так сильно покорившему тебя. И он надеется, что это пройдёт, потому что это выводит его из себя, заставляет щёки покрываться румянцем, да чёрт возьми, он кажется себе впервые влюблённым мальчишкой. Пол холодный, край стола немного впивается в голову, а мысли перепутаны до ужаса и не могут найти себе освобождения. Но Дазаю нравится, нравится до боли в висках, до идиотской улыбки, больше музыки. Струна давит на подушечку пальца, а смычок проходится по ней, звуки соскальзывают в воздух, зависая в нём. Кровь.

***

      День начинается хорошо. До смешного хорошо. Завтрак удаётся на славу, дождь покрапывает по стеклу, тёплое предвкушение удачи тянется шлейфом за Чуей. Он чувствует её приближение и буквально на крыльях влетает в университет, прилично намокнув под дождём. Вахтёрша как всегда охает, хватается за голову и начинает о чём-то причитать. Сегодня даже занятия прошли невероятно быстро, будто их и не было, а потому Чуя раньше обычного направляется в консерваторию, где у него танцевальные классы, —Накахара считает это отличной возможностью для практики— и сегодня всё должно быть хорошо. Это предчувствие.       В зале работал кондиционер, а из окон лился серый —почти белый— холодный свет. Тишина обволакивала со всех сторон. Движение, поворот головы, ноздри слегка расширяются. Чьи-то шаги выводят из транса, лицо начинает розоветь, глаза превратились в тарелки со звёздами, кондиционер гудит, раздувает лёгкие пряди, красивый незнакомец убегает, его туфли громко стучат по полу, а лицо Чуи всё продолжает румяниться.

***

      Тошнота подобралась к горлу и давила на виски, голова шла кругом, и Дазаю пришлось сесть на пол. Черепная коробка плавилась изнутри, в носу застрял едкий сухой запах, глаза видели только бесконечный океан, изредка поблёскивающий яркими вспышками звёзд. Пол почти неслышно скрипнул под Дазаем. Руки автоматически потянулись к стакану, стоявшему в относительном отдалении на столе, в нём не оказалось воды, и Осаму пришлось встать, коротко пошатнувшись и чуть не упав, он облокотился на тумбу, с трудом привёл мысли в относительную стройность, наконец, налив в стакан воды, и залил подступающую рвоту кристаллами серебра. Что-то склизкое и ехидное предсмертно завизжало где-то внутри, затихло и освободило место для воздуха. Альвеолы заработали, а лёгкие привычно раздувались и сжимались на выдохе. Кровь больше не шла. Наступила зеркальная тишина, наконец позволившая собраться.       Карандаш впился в бумагу, жадно поглощая под собой участки целлюлозы. Осаму умело управлял им, укрощал его и тоже поглощал бумагу, поглощал нотные станы, высасывал всё, что только мог из мозга, получившего, будто дозу наркотика, вдохновение. Зрачки ошалело бегают в глазницах, а пальцы, напряжённые до предела, энергично зачёркивают, пишут, стирают. Дазай понимает всем своим существом, что прелюдию он посвятит не только дождливой погоде.

***

      Температура в голове, казалось, привысила норму градусов на двадцать, но, к счастью, это влияло на Чую не слишком сильно, по крайней мере, он хотел, чтобы так было. Музыка взыграла новыми красками и ступни застучали о паркет в зале. Мерное постукивание, прыжки, шорох одежды. Вот и конец. Нужно домой и сегодня Чуя действительно наслаждается дорогой до квартиры. Не только потому, что на небе сквозь серые облака просвечивает ярко-оранжевый, не только потому, что невероятно тепло, ещё и потому, что мысли заняты незнакомым парнем, очаровательно красивым и манящим.       Дверь захлопывается и пропускает Чую в квартиру. С балкона видно море. Солёный воздух дует на обветрившиеся и изрядно потрескавшиеся губы. Они тонкие, бледные, но очень мелодично вписываются в общую гамму лица. Дождь кончился, и остатки его влаги щекотали Чуе нос. Накахара покинул балкон, оставив его на проветривание, и вышел в зал с диваном. Мягкая серая ткань просела под телом, голова улеглась на спинку вместе с руками. «Надо поставить чайник»— Чуя открыл глаза и, встав с невероятной лёгкостью, лениво пошёл на кухню. Самая обычная кухня, какая бывает у большинства людей, живущих поодиночке: кухонный гарнитур рядом с окном, серый холодильник со стикерами-напоминаниями, — правда, он был дороже и ценнее, чем холодильники у большинства людей, живущих поодиночке— напротив стол, сделанный из стекла и стоящий на толстых стеклянных ножках, на нём стоит салфетница и различные специи, Чуя не особый любитель, но его мама была и… это вошло в привычку? Чайник вскипел, оповестив об этом щелчком кнопки. Кипяток полился в кружку, наполнил её до середины и отступил. Сегодня любимая заварка кончилась, и Накахара, скрепя сердце, достал из шкафчика пакетик для заварки, он был со вкусом вишни, а может и клубники… Чуя так и не смог этого определить. «Не люблю пакетированный».       Уже сидя на диване с кружкой чая и слушая телевизор, висящий на стене, Накахара задумался о сегодняшнем происшествии. Он знал некоторых студентов из консерватории, они знали о других, а другие знали об остальных, но никто никогда не упоминал о парне, хотя бы похожем на того, которого он видел. Казалось странным, что такой миловидный и интеллигентный —как Чуе хотелось думать— молодой человек, ни разу не был упомянут хотя бы вскользь в потоке бесконечной пустой болтовни. Было странным, что Чуя никогда его не видел. Было странным, что он его так волнует. Определённо. Вся эта ситуация вызывала в Накахаре чувства смятения и неловкости. Точно. Только это. Поэтому он закрывает глаза и пытается выдохнуть, лёгкие сжались в вакууме и теперь пытались отдохнуть. Не получалось. Приходится открыть глаза и оставить тщетные попытки к успокоению. Чай медленно остывает в кружке, уже ни чем не интересуя парня, а сам Чуя открывает диалог с одним из своих знакомых в консерватории и надеется узнать о незнакомце хотя бы чуть чуть. Хватит и капли, чтобы внутри уже разливалось тёплое море.

***

      Осаму приходится трудновато. Когда воодушевление проходит, нужно возвращаться к реальности, а она поджимает мыслями и копашением. Хочется выйти на балкон и просто сидеть там до посинения. Он так и делает. Выходит на балкон, садится и чувствует, как по телу расходится холод вперемешку с влажным воздухом и еле уловимым запахом морской пены. «Кажется тот парень пах солнцем, наверняка он использует одеколон с цитрусовыми, ему бы пошло»— крутится в голове, не давая прохода другим мыслям, забивая всё пространство внутри собой. Хочется узнать ближе, хочется посвятить тысячи мелодий, и наконец увидеть ту увлечённость в глазах, что до сих пор не дают покоя. На балконе очень хорошо сидеть, слышно как едут машины, разбивая лужи своими колёсами, кто-то громко смеётся с шутки своего друга, люди идут и разговаривают ни о чём, а кто-то прогуливается с собакой, а она озорно лает, унося хозяина за собой и прыгая в лужу, а хозяин пречитает, смеётся и наверняка треплет собаку по шерсти. Дазай предпочитает кошек, но в такие моменты он готов любить весь мир и даже собак. Он встаёт, перевешивается через край балкона на половину и, улыбаясь, смотрит по сторонам, переводя взгляд на чаек, пролетающих рядом с домами, наслаждается моментом, цепко ловит его и запечатляет. Небо красивого персикового цвета освещено закатным солнцем и будто щурится от удовольствия, пока под ним кипит вечерняя жизнь, загораются фонари и свет в окнах, неоновые вывески магазинов, кафе и баров. Оно отражается в глазах, а солнце не слепит, если только чуть-чуть, самую малость, заставляя глаза слезится. Но слёзы текут лишь из-за момента спокойного счастья, настигнувшего прямо сейчас. Осаму уходит в ванную, принимает душ, распаренный выходя в квартиру и, понимая по холодку на спине, что не закрыл окно в кухне, бежит в спальню, кутается в мягкое и воздушное, как зефир, одеяло с головой, и только потом захлопывает окно, попутно пытаясь не отморозить ног на холодном полу, ведь тапки остались в комнате. По прошествии часа или двух, Дазай засыпает. Спокойно, умиротоврённо, как не засыпал уже давно.       Утро начинается со звона будильника телефона, на мелодии которого почему-то стоит одна из любимых песен в спотифай, но Осаму это только радует поэтому он, не заморачиваясь, выпрыгивает из-под одеяла и с завидной быстротой выполняет обыденные дела: умывается, готовит завтрак, не забывает заглянуть в окно, за которым небо начинает светлеть, улыбается себе в зеркале и одевается. Он вспоминает про причёску лишь на входе в учебное заведение, когда приветливый дворник замечает неаккуратные волосы и решается сказать об этом их владельцу. День идёт прекрасно, подкреплённый воодушевлением и волнением перед возможной встречей.

***

      Чуя волнуется. Его немного потряхивает по пути в консерваторию, но он мужественно выдерживает эту напасть, не давая волнению совсем взять верх. Накахара заходит, достаёт ключ от танц-класса, и волнение спадает. Спадает вместе с включённой музыкой, солнечными лучами, пробивающимися сквозь тюль, и скрипом паркета. Танец увлекает Чую за собой, отрывая его от мира без остатка. Стук в дверь и её осторожный скрип вырывают из идиллии, а появившееся после лицо выбивает из под ног землю. Дыхание прерывается у обоих.       Дазай проходит внутрь и выпрямляется, а Чуя не может пошевелиться.       — Привет, — Осаму неловко улыбается и поднимает руку в приветственном жесте. Карие глаза щурятся.       — Привет, — С лёгкой заминкой отвечает Чуя, и как ему кажется на тот момент, делает самое идиотское на свете лицо, — это ты вчера на меня смотрел? — Вопрос вырывается изнутри, совсем не проходя обработку мозгом, что смущает обоих.       Осаму мнётся, но выпрямляется и подходит к рыжему парню, протягивая тому руку:       — Дазай Осаму.       — Накахара Чуя, — он жмёт руку Дазая и улыбается, глядя в глаза. — приятно познакомиться. У меня здесь танцевальные классы.       Дазай смутился, отпустил руку, но почему-то не перестал смотреть прямо в глаза.       — Не знал, что этот зал кем-то занят.       — Я здесь с начала учебного года, а аренда стоит гроши, так что для себя не жалко. А ещё я тебя ни разу не видел, как думаешь, — Чуя сощурился. — почему?       — Наверное я просто непопулярен и ухожу домой раньше, чем приходишь ты.       — Насчёт популярности я бы поспорил, но с последним не согласиться не могу.       Лицо обоих озаряет лёгкая улыбка.       — Я могу посмотреть на то, как ты занимаешься?       — Ну не знаю, — Накахара театрально задумался и закатил глаза. — только если за определённую плату.       Дазай легко и очаровательно смеётся, а у Чуи останавливается сердце. Кажется невозможно так мило улыбаться, но...       — Хорошо. Расскажу тебе немного о себе, но только после твоего занятия, — подмигивание кажется лишним, но Чуя определённо восхищён, поэтому причин этого не делать становится всё меньше.       Парни уже вышли из консерватории, попутно разговаривая. Накахара расспрашивает Дазая, а тот отвечает вопросами. Небо становится персиковым, а солнце прячется за облаками. Никто из парней не замечает, когда они подходят к набережной. Море бьётся о камень пирса, а чайки сидят на воде, явно сытые свежей рыбой. От воды исходит приятная прохлада. Выясняется, что Чуя живёт совсем недалеко от набережной, Дазай любит фотографировать разные мелочи, а в кафе, что на соседней улице, подают отменные чизкейки, которые, как оказалось, любят оба. Чуя улыбается больше обычного, а Осаму кажется, что никогда в жизни он не был так счастлив, как сейчас.       Вечер прогулки заканчивается приглашением к себе от Накахары. Когда парни сворачивают с набережной на длинный и проспект и по нему проходят к одному из домов, солнце уже почти купается в солёной воде, отдавая свои последние краски облакам. Чуя достаёт ключи и открывает дверь подъезда, пропускает Дазая, заходит сам и взбирается, словно на Эверест, вверх на четвёртый этаж. Осаму оказывается будто в другом мире, когда хозяин квартиры говорит ему: "Проходи"—, попутно показывая, что и куда можно положить. Дазай не замечает той суматохи или небрежности, что присутствовала в его собственном жилище, в чём сам и убеждается, когда его новый друг показывает свою квартиру. Они проходят на кухню мимо просторной гостиной, которая, как успел заметить Дазай, была весьма проста в исполнении и не имела в себе ничего лишнего, Чуя открывает окно на проветривание и подходит к кухонному гарнитуру. Всё внутри сжимается, но волнение исчезает, как только Осаму буквально вваливается в кухню следом, цепляя стул и ловко на него плюхаясь. Чуя смеётся и его щёки розовеют.       — Будешь чай? — всё ещё смеясь говорит Накахара и облокачивается на тумбу позади него.       — Буду, — ехидно улыбаясь, говорит Дазай и тоже смеётся. — я чуть не упал, а ты так груб со своим гостем! Неужели тебе меня не жаль, а, Чуя?       И Чуе не то чтобы не жаль Осаму, просто это смешно, хотя, скорее это просто забавно. Тепло разливается внутри как вода в закипающем чайнике. Он , очень кстати, щёлкает кнопкой, и вода там перестаёт бурлить.       Накахара достаёт две кружки, на одной из которых нарисован милый щеночек, и, вроде, с улыбкой спрашивает:       — Ты не против, если я заварю пакетированый? — в его огромных на вид глазах, как казалось из-за их цвета и освещения, плескалась некая мольба, и Дазай соврал бы, если бы сказал, что это не мило.       — Конечно нет, не переживай за это, — повисла неловкость и рука Осаму автоматически потянулась к шее. Он встал и подошёл к Чуе, кажется ближе, чем следовало. — какая кружка моя? — неловкая улыбка застыла на лице, а щёки Чуи порозовели.       Немного хриплым от молчания голосом Чуя выдавил: "Вот эта", — сунул в руки Осаму горячую чашку, и тут же зашипел от боли, пока Дазай как ни в чём не бывало стремительно ставил кружку на стол.       — Чуя, сильно обжогся?       — Достаточно, чтобы шипеть, — парень усмехнулся и сунул руки под холодную воду. — Так намного лучше. А ты совсем не почувствовал, что кружка горячая? — он повернул голову к собеседнику, будто уже вовсе не смущаясь, и изогнул бровь.       — Нет, не почувствовал. Был занят твоей красотой, — снова кривая улыбка и руки тянутся к лицу, чтобы скрыть позорную краску с лица.       Руки оказываются перехвачены на полпути другими, более сильными руками. А глаза, что прячут в себе небо, смотрят прямо в глаза напротив. С лёгким блеском и задором, который охотно прячется в зрачках.       — Играешь с огнём, Дазай, с огнём, — лёгкая хрипотца в голосе сбивает с толку, а внезапный каламбур врезается в сердце.       — Ты прав. Ты и вправду как огонь, — и в голосе море нежности. — может выпьем чаю?       Чую вырывает из вселенной. Сердце предательски подпрыгивает внутри и приходится отпустить руки Осаму — Да. Давай, — и Накахара садится, и даже берёт свою кружку, сразу отпивая добрую половину чая, попутно морщась от его вкуса.       Дазай садится напротив и прячет лицо в стакане. Тоже морщится и убирает его ото рта — Чай странный. Что за вкус?       — Клубника вроде. Вообще не знаю, не люблю пакетированый чай.       — Больше похоже на обычный чёрный, — Дазай выдерживает паузу и смотрит в глаза Чуи. — Ты давно занимаешься танцем?       — С детства. Многим нравится моя техника. Думаю, все эти годы не прошли зря, а что?       — Ты и правда красиво танцуешь. Очень вдохновляет, — Дазай хотел бы сказать, что красивый Чуя не только в танце, но на сегодня экстрима ему пока хватало. Было сложно говорить откровенно и казалось, что кислород скоро закончится.       — Спасибо, наверное, — Накахара снова изогнул бровь. Казалось, что собеседник недоговаривает. Хотелось слышать всё, и чувства смешиваются в кашу. Сердце трепещет перед красотой Осаму, а сам Осаму кусает губы и опять погружается в кружку. Его сердце тоже трепещет. Их обоих насквозь прошибает электричество, но никто не решается что-то сделать. Оба будто кристализуются, и не могут выдавить из себя ни слова.       Тишину прерывает звук будильника на телефоне Дазая, и он спешит его выключить.       — Что-то случилось?       — Нет, это просто будильник. Мне нужно принять таблетку, — Чуя понимающе качает головой и встаёт за стаканом воды. — Не нужно, Чуя, у меня ведь чай, — Осаму придерживает руку Накахары и всем своим взглядом говорит, что волноваться не стоит. Накахара садится. Рыжие волосы покачиваются и падают на лицо. Осаму отпускает руку и встаёт из-за стола.       — Ты куда? — Накахара резко поворачивает голову и слишком сильно раскрывает глаза.       — Я только возьму препарат, он у меня в плаще, не переживай, — парень уходит в прихожую и шуршит своим плащом, а после возвращается обратно с жёлтой таблетницей. На ней наклейка со смайликом и какая-тонадпись на приклееной скотчем бумажке, Чуе кажется это милым, с одновременным замешательством. Осаму не выглядел больным. Разве, что на некоторых пальцах были пластыри, а кожа была слегка бледной с синяками под глазами. Это не бросалось в глаза, нет, наоборот было замечено только сейчас. Как мелкие детали. Дазай оставлял множество вопросов, но пока не давал на них ответов. Ни одного. И Чуя ждал. И ждал не только ответов. Они оба ждали, но пока не знали чего.