Центр моего обожания

      Дазай просыпается рано. Раньше чем обычно. По крайней мере ему так кажется. Перед глазами белый потолок, кажется не его. Желания куда либо поворачиваться не было, но Дазай протягивает левую руку к краю кровати, ища телефон, не находит его и переворачивается на бок. И он определённо не в своей кровати. Скраю у изголовья стоит чёрная тумба, глаза утыкаются в большой шкаф с зеркалом, он тоже чёрный, но с белыми вставками. Осаму вскакивает с кровати и резко садится. Он совершенно не осознаёт, где он и, в попытках быстрее слезть с кровати, цепляет рукой будильник на тумбе, тот довольно громко падает и жалобно пикает. Дверь в комнату быстро распахивается, и в её проёме появляется Чуя. Он подбегает к Дазаю, явно встревоженный, и хватает того за руки.       — Дазай, всё хорошо? — в голубых глазах плещется океан беспокойства и Осаму совершенно нечего сказать, кроме чего-то обыденного.       — Всё хорошо, Чуя, я уронил твой будильник, извини, — Дазай отворачивает от Чуи лицо и пытается вытащить руки. Хватка Накахары не слабеет. Он смотрит прямо на Осаму, а после встаёт и тянет того за собой.       — Пойдём. Тебе нужно умыться.       Возражений не следует. Дазай просто встаёт и спешит за другом, шоркая по полу ногами. Стопам холодно после тёплой кровати оказаться на ледяном полу и это отрезвляет. Чуя заводит Осаму в ванную и включает воду. Прохлада брызгает в лицо, а картинка мира наконец проясняется. Парень вручает Дазаю махровое полотенце и легко улыбается сам себе, пока скрипач зарывается лицом в полотенце и издаёт странные звуки. После ритуала умывания Осаму явно легче, он больше не выглядит напуганным и сбитым с толку, и его нахождение в квартире Чуи, назвать её чужой он попросту не может, теперь вызывает чуть меньше вопросов.       — Оденься и приходи на кухню. Я почти приготовил завтрак, — Чуя думает, что это звучит уж очень заботливо, но не спешит отказываться от своих слов.       Осаму тем временем возвращается в комнату, из которой вылетел как ошпареный несколько минут назад, и ещё раз осматривается. Нет ничего, что не нравилось бы ему, в прочем, как и в хозяине комнаты. Сейчас Дазай замечает, что на нём не его шорты, а торс вообще остаётся голым. По спине пробегает холодок и липкие мурашки. В этом вроде нет ничего смущающего, но в этот раз все нервные окончания будто излишне обострены, а на лицо наползает румянец, Осаму его может кожей почувствовать, как и электрические разряды, прошибающие его насквозь, при каждой мысли о Чуе. Дазай, встряхнув головой и пригладив волосы, надевает кремовою водолазку, а за ней и брюки чёрного, с белым принтом дракона на одной штанине, цвета. Тело сразу охватывает тепло и мягкость ткани, обволакивая собой. Перед тем как выйти из комнаты, Осаму подходит к окну, отодвигая тюль, и смотрит сквозь стекло вниз. Приглушённо слышно шум проезжающих машин и ветра, откуда-то доносится музыка, переливаясь в ушах тихим звоном. Дазай оставляет уличное спокойствие и открывает дверь, выходя из комнаты.       Дазай шагает по прохладному светлому ламинату, пальцы на ногах сводит, и в общей тишине квартиры слышно только приглушённые звуки, доносящиеся с кухни, и то как иногда, как кажется слишком громко, раздаются шлёпающие звуки от босых ног. И эту тишину, Дазаю кажется, ни в коем случае нельзя рушить. Она не звенящая и тревожная как в его квартирке, эта тишина успокаивающая, плотная и мягкая. Осаму думает, что сходит с ума, ведь раньше он даже не замечал разницы в тишине. Она была для него единственного — тревожного вида. Пальцы натягивают рукава водолазки на себя, создавая фантом тепла.       Чуя сидит за кухонным столом, опрокинувшись на стул и настукивая по стеклянной поверхности какую-то мелодию, в тот момент когда Дазай входит на кухню. На гарнитуре рядом с плитой стоят тарелки с кашей, — овсяной или кукурузной, Осаму не может отличить их под плотным слоем молока — вкусно пахнущей и вызывающий ещё больше любви к своему рыжеволосому создателю.       — Вкусно пахнет, да? — Чуя неожиданно выпрямляется на стуле и довольно ухмыляется похвале от самого себя.       Дазай тушуется, но упорно давит капризную улыбку — Ага.       Он садится напротив Чуи и зарывается руками в волосы, будто пытаясь их вырвать. Зубы стиснуты инстинктивно. Ему это не нравится. «Мне это не нравится». Руки касается прохладная ладонь. На контрасте с рукой Осаму она кажется горячей. Ему нравится. «Мне нравится». И Чуя аккуратно пробивается к пальцам, разжимает их, освобождая волосы, и сцепляет пальцы свои и Осаму. Кажется так лучше. И правда легче, когда тебя держат за руку. Успокаивает. Вторая рука Дазая сползает с головы, мажет по лицу и опускается на стол. Вторая рука Чуи гладит его волосы. Будто извиняется за их хозяина. «Не хочу это прекращать». Они оба об этом думают. Они оба думают друг о друге, пока на тумбе стынет каша, время переваливает за шесть, и кажется, что весь мир готов их ждать. Дазай хочет сказать сейчас. Пытается открыть рот, но гортань не выпускает звуки на волю. Горло пересохло. Кажется щёки напротив слегка порозовели, наверное это от солнца, стучащего в окно своим нежным розовым рассветом. Чуя невероятно красивый. В рассветных лучах его руки, больше похожие на маяк, держат в пространстве. «Рассвет мягко падает на твои каштановые волосы. Сегодня ты ещё прекрасней чем обычно. Ещё бы. Ты каждый раз, как взгляну на тебя, прекрасный. Твои карие глаза таят в себе твою глубину. Покажи её мне. Что ты чувствуешь? Я вижу как беспомощно ты приоткрываешь губы, — «Хочешь что-то сказать?» — у меня хриплый голос, почему-то с тобой я не требую слов. — «Хочу» — Скажи мне.»       В глазах Чуи плещутся миллионы слов. В глазах Дазая плещется всего одна просьба.       — Станцуй под мою музыку.       Просьба раздаётся тихой, сиплой. Чуя видит как трепещут ресницы Дазая на полуприкрытых веках, как тот закусывает губу и опускает взгляд. Он ждёт и сжимает пальцы Накахары крепче, чем хотел бы.       — Я… — Чуя сглатывает и шумно выдыхает — Я станцую. Хоть тысячу раз. Я буду слушать твои мелодии, впитывать их в себя. Я правда… — он тоже почти шепчет и гладит щёку Дазая.       Дазай льнёт к прикосновению, закрывает глаза и судорожно вздыхает. Дыхание обжигает руку Чуи, щекоча ладонь. Та съезжает на шею и легко поглаживает.       По лицу Осаму скользит лёгкая улыбка, а голос, такой мягкий и бархатный озвучивает — Щекотно, Чуя, — смешок — щекотно, — он наклоняет голову к плечу, вжимаясь щекой в руку танцора. Его руки оказываются аккуратными, ногти хорошо стрижены, пальцы длинные, гибкие, а сама рука источает какую-то гибкую, нежную силу. Она мягкая. Без мазолей и ран, кожа не шелушится. Накахара убирает руку и улыбается. Затем на столе оказываются две тарелки, а их появление сопровождается заботливым «Ешь». Рот наполняет приятное тепло, а живот отзывается благодарной сытостью. Завтрак впервые так хорошо отзывается внутри Дазая. Чувствуется домашнее тепло и уют.       Около получаса проходит за завтраком. После Чуя, звеня тарелками, моет их и напевает какую-то песню, Дазай, стоящий рядом, опёрся бёдрами о столешницу и смотрел на Чую с какой-то неопределённой нежностью. Ему кажется, что это та же мелодия, что Накахара настукивал перед завтраком. Из уст рыжеволосого легко, но по своему тихо звучат слова: «И она улыбается, о, как же она улыбается… Она беседует с ангелами и считает звёзды, загадывает желание на проезжающем авто, она танцует с незнакомцами, терпя неудачи»… Щёки Дазая розовеют, а в памяти отпечатывается голос Чуи и то, как прекрасно он выглядит. Рыжая прядь волос выбивается из причёски и свисает на лбу. Накахара пытается её сдуть, но рука Осаму легко задевает лоб, аккуратно убирая прядь за ухо. Невольно рука задерживается возле лица Чуи, когда их взгляды пересекаются. В глазах Осаму нежность. В глазах Чуи любовью блестит океан. Они не говорят ничего, за них говорят взоры, растянутые в тонкой улыбке губы Дазая, лёгкий прищур в глазах напротив и какая-то необъяснимая связь.       Голос Накахары мягкий, текучий — Ты вчера вырубился почти сразу, как принял таблетки, — смешок прерывает неожиданное повествование о том, чего Дазай не помнил. — Знаешь как я испугался? Думал, ты умер, а мне ведь ответственность нести. Потом всё-таки нащупал пульс на твоей худенькой ручке, — Чуя выключает воду из крана и вытирает руки об кухонное полотенце, отходя от раковины и облокачиваясь на стол и смотря теперь прямо в лицо собеседника. — отнёс тебя в комнату–       — А переоделся я сам, да? — скрипач тут же корчит ехидную гримассу и щурит глаза, как кот.       — Не перебивай меня, иначе в следующий раз я оставлю тебя не в своей кровати, а на улице.       Намёк Дазаем был понят более, чем твёрдо и он тонко улыбнулся — Хорошо, не буду. Продолжай.       — Мне пришлось снимать твою одежду, потому что она в любом случае грязная для того, чтобы спать в ней на кровати, но ты не переживай, ничего плохого я не сделал. Всего лишь одолжил свои шорты. Ну и… Полюбовался тобой, — на лице музыканта расцветает довольная ухмылка. Он подходит к Чуе, вставая близко, но не слишком, так, что чувствуется дыхание друг друга и облокачиваясь на стол руками. Он хочет сказать какую-то глупость или прильнуть губами к бледному лицу, земляничным губам — таким мягким и нежным, хоть слегка и шершавым. Он выбирает глупость — И как я тебе?       — Красивый, — щёки Чуи розовеют. Он выскальзывает от Дазая и уходит в комнату, откуда доносится его речь теперь. — одевайся. Мы идём на улицу.       Чуя выглядит как-то особенно в этой белой овер-сайз футболке, светлых лёгких джинсах, так хорошо сидящих на ногах и расширяющихся к голени, каких-то кедах и кремовом кардигане, что окутывает его как облако. Туман молоком вплетается в рыжие причёсанные волосы, что собраны в низкий хвост. Дазай находит своего спутника излишне очаровательным. Они идут, разрезая волны тумана своими головами, и щёки ощущают утреннюю прохладу. Слух улавливает шум волн и редких машин. Выходной день. В воздухе витает спокойствие. Чуя ничего не говорит, а Дазай не хочет рушить эту тишину. Накахара куда-то ведёт его, явно расслабленный и спокойный. Они не чувствуют неловкости. Парни выходят к спуску к морю, Чуя берёт Дазая за руку и щёки того плавятся от неожиданности. Пальцы касаются друг друга и сжимаются. Накахара наклоняется и развязывает одной рукой кеды, стягивая их с ног вместе с носками. Он встаёт голыми ногами на холодный песок и запрокидывает голову вверх.       — Осаму, разувайся, тебе понравится, — Чуя почти шепчет, не решаясь тревожить материю вокруг.       Осаму повинуется и тоже стягивает ботинки с ног, ощущая ступнями холодную мелкую крошку. Их руки всё ещё сцеплены, когда Чуя тянет Дазая за собой, а всё тело пробирает непонятное чувство. Где-то над морем прокричала чайка. Ног касается ещё холодная морская вода, которая бывает только по утрам. Рыжеволосый стоит по голень в воде и заворожённо смотрит в даль. Его губы слегка приоткрыты, а пальцы сильнее сжимают руку музыканта. Тот не может отвести глаз от открывшейся взору красоты и парня, стоящего рядом. Солнце красит туман в розоватые и жёлтые цвета и изящно отражается в воде. Оно светит на лица обоих, как полчаса назад, и обоим кажется, что это похоже на кадры из клипов песен о любви. И Дазай невольно начинает напевать. Просто мелодия, слова слишком тихие, Чуя не может их разобрать, но ему нравится голос Осаму, и этот момент плотно врезается в память. Теперь Дазай тянет Накахару за собой, ведя его вдоль берега, медленно осторожно, слушая шум волн и любуясь всем вокруг. Сейчас очень хочется взять скрипку, смычок и начать играть что-то несвязное, со временем превращающееся в музыку, и Осаму как можно лучше старается запомнить всё до малейших деталей, чтобы позже перенести всё это в музыку. Они идут по берегу, восхищаясь друг другом. А Чуе кажется, что всё это будто сон, и Дазай похож на человека из снов, будто выгравированный из мечт. Хочется узнать его лучше. Хочется поцеловать. Он стопорится, останавливая Осаму. Тот удивлённо поворачивает голову с чуть приподнятыми бровями, его волосы красиво колышет морской ветер, а дыхание на многновение перехватывает в общей тишине пляжа. Губы Дазая холодные и влажные от тумана, с небольшими трещинами, которые язык чувствует как шероховатости на вафлях. Губы Чуи мягкие, слегка синие от прохлады на улице, Дазай представлял их именно такими: нежными и слегка потрескавшимися. Наверняка Накахара часто облизывает их под потоками ветра или холода. Прикосновение длится всего несколько секунд, но этого достаточно обоим: Дазаю, чтобы его уши покраснели, а Чуе, чтобы, подумать "А правильно ли я поступил?". Накахара отстраняется и глядит прямо в хрустальные глаза напротив, Осаму, кажется, не собирается его отталкивать или ругать, но чувство, будто он так и силится молчать, дабы не сказать какой-то глупости. Поэтому говорить, чуть сиплым на влажном воздухе голосом, начинает Чуя.       — Сейчас начнётся сезон дождей, — расширившиеся глаза и кивок в ответ. — ливни. Думаю, если погода и море будут достаточно тёплыми, то мы сможем искупаться под дождём, — рыжевлосый отводит взгляд и как-то выглядит смущённым, свободной ладонью — левой, если быть точной — трёт шею. Дазай умиляется этой картине и сглатывает.       — Да. Гулять и купаться в дождь замечательно, тем более, что мне нравится такая погода, (конечно не больше чем ты, но…) мы могли бы устроить это. Сейчас море отогреется, и начнётся жара, а дожди будут как никогда кстати, —он говорит это с видом учёного знатока, получающего десятое образование, и Чую смешит это. Тот лучезарно улыбается и обнимает Дазая.       — Сущая правда, —Почти шепчет— Скоро жару будет смывать пресная небесная вода. И мы будем купаться в ней, дождь будет ласкать кожу, а мы промокнем насквозь. — хочется сказать ещё что-то, но не получается, голос не прорезается сквозь плёнку тишины.       Осаму чуть кивает Чуе в плечо и улыбается. Они стоят так ещё некоторое время, пока туман рассеивается, а солнце не начинает освещать парней прямыми тёплыми лучами. Становится жарковато, и Дазай стягивает плащ, расцепляя объятия и вешая его на руку.       — Тебе не жарко в кардигане?       — Пока что нет. Кардиган лёгкий. Но если тебе жарко, мы можем пойти ко мне, всё же лучше, чем на улице…       — А что мы будем делать? Не думаю, что смогу бездельничать у кого-то дома.       — Попробуешь. Тебе понравится бездельничать со мной, — улыбка освещает лицо рыжеволосого. — но сначала зайдём за чаем.

***

      Проходит около полумесяца. Середина июня стучится в окна зданий неожиданной жарой, что предзнаменует ливни. Жара смешивается с зачётами и сессиями в конце года, заставляя растекаться в лужу. Из-за нагрузки в конце учёбы у обоих, возможности нормально встретиться и отдохнуть не было. И Чуя, и Дазай всё ещё могли прогуливаттся вместе после пар или тренировок первого, но чтобы полноценно проводить время друг с другом… времени не появлялось, за исключением раз пяти за всё время знакомства. Когда Осаму утром идёт в университет, солнце только на половину освещает двор дома и дорогу, и на выходе из прохладной тени по телу разливается нежное тепло, днём перетекающее во всепоглощающую жару. Когда в учебное заведение идёт Накахара, он может видеть как рассветное солнце, уже выбравшееся из морских пучин, пробирается к мостовой, а затем обрушивается нежным теплом на своё дитя. Оно топит в своём нежном свете сначала восточную сторону дома, а потом и вовсе всё на своём пути. Скоро все сессии закончатся и можно будет отдохнуть. Чувство предстоящего безделья и отдыха трепетно живёт внутри, заставляя быть усерднее.       Третий курс, а нехватка времени, ощущается как на первом, но всё же легче. Они договорились встретиться сегодня. Простая встреча у Чуи дома, к Дазаю идти ближе, но тот яро отказывался, поэтому Накахара не стал напирать. Каждое утро парни заходили в прохладные помещения, становящиеся временной точкой опоры, — чекпоинтом до финала, если угодно — чтобы потом опереться друг на друга.       Вечером, когда Дазай выходит с экзамена, он выглядит немного уставшим, но в глаза бросается инструмент в чехле, что Осаму держит в руке. Чуя, встречавший сегодня скрипача на улице, сначала удивляется, а потом пазл в голове складывается, и парень, улыбнувшись, приземляется в тёплые объятия.       — Что у тебя в руках? — нос Дазая утыкается Чуе в шею, а первый явно улыбается долгожданной встрече.       — Моя скрипка. На сегодняшний экзамен нужно было взять свой инструмент.       — Ого! — Чуя отодвигается от Дазая и восклицает это тому прямо в лицо. — Это замечательно. Пойдём ко мне.       — Да… пойдём, — Осаму выглядит отстранённо. — только давай медленнее, хочется пройтись.       Они идут по набережной, взявшись за руки, в ноздрях зависает запах морской воды и соли. Рука Чуи как всегда тёплая, а рука Дазая холоднее обычного. Никто ничего не говорит, наслаждаясь присутствием друг друга.       Парни проходят в квартиру, и Осаму заботливо оставляет скрипку на диване в гостиной, проходя за Чуей на кухню. Тот уже бросил вещи и мыл руки в раковине. Рядом закипал чайник, бурлящий пузырьками воды за стеклом. Дазай устало присаживается за стол, берясь за голову. Чуя куда-то уходит и возвращается через пару минут, переодевшись, как заметил поднявший голову Осаму.       На город спускается вечер, скоро наступит ночь полнолуния, по крайней мере по словам Чуи, присевшего напротив Осаму и придвинувшего к нему кружку с чаем. Он держит Осаму за руку, слегка поглаживая пальцами и заполняя собой всё пространство внутри. Это заставляет наконец улыбнуться после череды тяжёлых и напряжённых дней. Чай отогревает изнутри.       — А ты… — Накахара смотрит в глаза — можешь сыграть для меня? Я очень хочу услышать твою музыку вживую.       Дазай ставит чашку на стол и прокашливается — Могу конечно… я могу сыграть тебе часть музыки, которую сочинил для тебя. Давно хотелось, чтобы ты услышал.       Чуя улыбается и этого достаточно, чтобы музыкант встал и сходил за скрипкой, теперь находящейся вне чехла. Обычный струнный, без царапин и признаков повреждения, видно, что о ней очень заботятся. Брюнет прикладывает подбородник к лицу, зажимая его, взмахивает смычком, выглядя при этом так эстетично и профессионально, что у Чуи дух захватывает, зажимает струны, он настроил всё раньше, и на пробу проводит смычком по ним. Он искренне надеется, что всё пойдёт хорошо, и пальцы не придётся заклеивать пластырями. Раздаётся глубокий, утробный, звук, брови и глаза Осаму выражают довольство им, а потому он продолжает. Музыка сначала медленная, низкая, но не прерывистая, а текущая словно мёд, потом в мелодии появляются мазки высоких солнечных проблесков, вперемешку с запахом цитрусовых, или это Чуя подошёл и улёгся головой на свободное плечо? Накахаре кажется, что он никогда не слышал чего-то более чудесного. Музыка, специально для него… о таком можно только мечтать! Композиция заканчивается, и Осаму опускает скрипку со смычком. Поцелуй в шею заставляет вздрогнуть и отвести взгляд куда-то в сторону.       — Как тебе? — с небольшой паузой.       — Это, — ещё поцелуй — просто, — поцелуй — прекрасно. Никогда не думал, что для меня напишут музыку. Ты такой невероятный…       Осаму явно краснеет и потирает шею свободной рукой, пока её тоже не целуют в костяшки. Хотя Чуя и ниже, но спокойно достаёт губами до шеи Дазая, так что не нужно вставать на носочки, а скрипачу сильно наклонятся за поцелуями. Повезло.       — Я давно хотел спросить. Ты так легко согласился на написание музыки для тебя, даже не попросив записей. Почему?       — Если честно, то я уже слышал музыку в твоём исполнении. Когда мы впервые встретились, я сразу решил разузнать про тебя, а мои знакомые из твоей консерватории любезно рассказали мне о тебе и даже отправили записи с тобой и музыкой. — Дазай от этого как-то удивляется — Мне просто было интересно узнать о тебе, хоть мы и виделись мимолётно. Я запомнил только твои каштановые, красиво отросшие, волосы, — Чуя вплетает пальцы в них, перебирает, гладит — они немного вьются, я увидел это уже в нашу следующую встречу, карие блестящие глаза и твой высокий рост. Худощавое тело. Ты очень красивый. Знаешь, на самом деле, — Накахара замолкает, будто сглатывает, а у Осаму перехватывает дух — ты понравился мне сразу. Я влюбился с первого взгляда. Никогда не думал, что это возможно, но ты… ты изменил это, — Чуя опускает руки и утыкается головой в шею парня — судьба существует хотя бы потому, что мы встретились. И я не знаю, что между нами, встречаемся ли мы, потому что боюсь спросить.       Дазай резко поворачивается лицом к собеседнику, открывает рот, хочет что-то сказать, но слова не лезут. Он невероятно быстро складывает инструмент на стол и возвращается к Накахаре. На улице начинает накрапывать дождь, он стучится в квартиру своим звонким переливом, а Дазай засматривается на дождливую улицу. Появляется ощущение спокойствия. Губ Чуи касаются губы Осаму. Поцелуй лёгкий, хоть и глубокий, затрагивающий язык, дёсны и зубы. Лицо обдаёт тёплый воздух из носа.       — Накахара Чуя, — на мнгновение Дазай разрывает поцелуй, чтобы потом снова коснутся губами губ. Чуя же в этот момент распахивает глаза, а щёки алеют — Я люблю тебя. Люблю очень. Будь со мной, будь моим парнем. — Чуя приоткрывает рот в улыбке и счастливо кивает пару раз. Они любят друг друга, они любили друг друга ещё до своей встречи, и им не нужно разрешения на свои чувства.       Пока дождь приветливо стучится в окна, омывает собой асфальт и наполняет море, двое стоят в обнимку и чувствуют невероятную теплоту, вперемешку с счастьем и лёгкими поцелуями невпопад. Дазай вспоминает те дни, когда он трудился над нотами вперемешку с экзаменами, приходил домой почти свалившись с ног и всё равно продолжал написание музыки. Каждый раз в эти моменты он возвращался в тёплые объятия Чуи, к его прикосновениям и поцелуям. Он возвращался к его запаху и силы появлялись вновь, текли по жилам вместо крови. За те полмесяца, что они нормально не виделись Дазая почти не мучали приступы тошноты, а перенапряжение не так сильно проявляло себя, когда же встречи удавались, всё тело накатывало облегчение и спокойствие, которые мог обеспечить только Чуя. Жара и духота сводили с ума, но другое тело рядом и кондиционер спасали, а воспоминания об этом двигали в перёд, когда всё, казалось, шло ко дну. Это ли называют музой? Это ли то, что испытывали все писатели и композиторы в моменты переполненные теплом и счастьем, а возможно и горечью? Осаму не знает наверняка, но когда через пару недель он увидит выступление Чуи перед студентами его университета, играя свою музыку рядом с ним, то точно, он уверен, его накатит волна непреодолимого восхищения и счастья. Парень уверен, что влюблён по уши, и это ни капли его не тревожит.

      ***

      Неделя после экзаменов кажется глотком воздуха, особенно это хорошо ощущается, когда осознаёшь, что в университет больше ходить не нужно. Погода смиловалась и испепеляющая жара отступила, сменившись тёплыми летними днями и проливным дождями. Чуя в очередной раз звонит Дазаю, когда тот не отвечает на сообщения, и говорит в динамик достаточно громко, чтобы Дазай наконец ускорился. Они встречаются возле кафе на набережной, и единственным, кто ничего не понимает, оказывается Дазай. Накахара держит всё в строжайшем секрете, отвечая на любые расспросы — "Скоро увидишь" — или — "Это сюрприз" — так и не давая хоть капли информации. Закат сегодня рыжий, прямо как волосы Чуи, и Дазай, замечая это сходство, невольно улыбается. Наружу рвутся слова сравнения с солнцем, светом и божественной красотой. Чуя ведёт парня вглубь ещё незнакомых ему домов и улиц, заворачивая в очередной раз на право и оказываясь возле небольшого двухэтажного здания.       — Не переживай, оно давно заброшено, но тут чисто, — здание в пошарпанной белой краске смотрело ничего не выражающими окнами на гостей. Оно не пугало и не радовало. Здание как здание — Пойдём за мной. — Чуя идёт впереди как маяк, и Осаму хватается за его свет. Накахара подходит к железной лестнице, что громко отражает постукивания подошв кроссовок по ней, и взбирается на верх. Семь ступеней и виден второй этаж. Дверь, выходящая там на улицу, была закрыта и придавлена цветочным горшком, "интересно".       — Что?       — Интересно, говорю. Дом, лестница, дверь горшком подпёрта, я будто в хорроре оказался.       — Не переживай, сейчас по пожарной лестнице поднимешься и сможешь получить порцию утешения. Или малышу Дазаю слишком страшно? — Чуя коротко усмехается и ехидно щурит глаза.       — А я и не переживаю, лезь уже. — Осаму закатил глаза и сделал театралтный жест рукой.       Чуя полез. Рюкзак на его спине тихо бился о спину, когда его хозяин взбирался по ржавым перекладинам. Вслед за ним лез и Дазай. Пришлось всё попрятать глубже в карманы шорт, а телефон утрамбовать сверху, чтобы надёжно, чтобы не упал. Немного усилий и Осаму уже протянута тонкая бледная рука помощи, за которую он без стеснения хватается, вываливаясь на крышу и ругаясь на то, что это заняло слишком много энергии.       — Так зачем ты меня позвал? — Дазай смотрит на Чую, который уже поставил рюкзак и доставал оттуда плед.       — Помоги разложить покрывало, одному сложновато, — Дазай подходит, берётся за противоположный от Накахары край и тянет на себя, кладя его синхронно с партнёром на шифер. — вот, теперь другое дело. Спрашиваешь зачем я тебя позвал? — Чуя смотрит на наручные часы и говорит — Сейчас половина девятого, закат был в восемь, следовательно, немного терпения, заключающегося в десяти минутах, и ты всё поймёшь. Ложись со мной. — Он похлопал по покрывалу, приглашая, и Дазай лёг.       Тёмное небо здесь, в месте куда не достаёт свет главных улиц, где светят только окна ближних домов и редкие фонари, выглядит по особенному чистым и красивым. Оно таит в себе бездну, мерцающую звёздами, чьими-то желаниями, мечтами и мыслями.       Дазай крепче сжимает руку Чуи и приподнимается, чтобы сесть, где-то за домами проезжает поливочная машина, шумя водой и щётками по асфальту. Белое, чуть розоватое пятно поднимается из-за крыш пятиэтажек, отражаясь в зрачках. Чуя тоже садится и переплетает их с Осаму пальцы. Луна —огромная и яркая— плывёт по ночному небу, приветствуя звёзды. Всё вокруг будто замирает от её красоты и величия. Она магнитом тянет к себе, будто зовёт. Заворожённый Дазай не в силах отвести взгляда сидит с полуоткрытым ртом, а Чуя улыбается и наслаждается луной и своим спутником.       — Красиво, правда?       — Да — почему-то шепчет Дазай.       — Я хотел провести это важный вечер с тобой, Осаму. — Накахара смотрит на Дазая, который тоже повернулсяк парню — Хочу показать на сколько ты дорог мне, на сколько люблю тебя. Моё сердце разрывается от восхищения при виде тебя, когда я слышу тебя или когда мы касаемся друг друга. Ты прекрасен так, как прекрасна луна и ты, как она, затмеваешь собой все звёзды на небосклоне, освещея мою жизнь.       — Ты... ты просто невыносимо красив и хорош. Я не могу выразить всю свою любовь к тебе только словами, она будто сочится сквозь меня. Ты как солнце в моей жизни, ты греешь меня своим теплом и приносишь мне счастье. Позволь мне быть с тобой всегда, позволь целовать тебя, позволь заявить о моей любви в музыке.       Чуя ничего не отвечает, только целует. Глубоко и нежно, пока луна распускается над городом и морем, и наступает ночь. Поцелуи под полной луной, кто бы мог подумать, что это произойдёт. Дазай путает волосы Чуи меж пальцев и поддаётся на поцелуи ещё интенсивнее, парень всё так же пахнет цитрусовыми, а его локоны такие же мягкие, как и обычно. Дазай для Чуи пахнет стиральным порошком и чем-то сладким, как пирожные в кондитерской у дома, его волосы слегка жёсткие, но шелковистые, а тонкие руки способны затянуть в большие объятия. Изящные длинные пальцы украшены пластырями, но это просто небольшая деталь. Тела так близко друг к другу, что чувствуется тепло каждого даже через одежду. Они оба не в силах оторваться друг от друга и, кажется, сливаются, как воск. Всё это так чувтсвенно и нежно. Все эти тёплые касания, мазки губ по губам и ласковый август отпечатываются в сердце под кожей и рёбрами навсегда. Дазай прерывает поцелуй, когда хочется пить,а у Чуи в рюкзаке, как кстати, тёплая вода. Парни лежат на пледе, Накахара наполовину улёгся на Осаму,положив голову тому на грудь, а Дазай обнимает его. Они смотрят на небо и говорят ни о чём: мороженое, дождь, море, деревья в парке, пробка в прошлое воскресенье, и всё это смешивается, превращается в текучий разговор, наполняющий счастьем.       Студенты заваливаются в квартиру к Дазаю к часу ночи счастливые, впечатлённые и уставшие. Чуе достаётся привилегия первым пойти в душ, пока Осаму немного прибирётся и найдёт одежду для гостя. Накахара стоит под тёплыми струями воды и думает о том, как же счастлив сейчас, а потом думает, что Дазай наконец позволил появиться в его квартире, которую Чуя обязательно изучит, после душа, конечно. На полке в душевой кабине стоит какой-то гель в красивой упаковке и шампунь "для ломких и сухих волос", Чуя открывает гель и принюхивается, пахнет мятными леденцами, Накахара их любит... Дазай вовсе не против, когда целуя Чую в щёку, он чувствует запах своего же геля для душа, наоборот приятно, что понравился.       — Твоя моя одежда ожидает на моей кровати, а я пошёл мыться.       — Хорошо, спасибо, — короткая тёплая улыбка, и Дазай исчезает за дверью ванной комнаты.       Чуя предоставлен сам себе на ближайшие десять минут, так что осмотреться в квартире не составит труда, тем более, что она была небольшой, двухкомнотной и выглядела живой. Футболка, как и шорты, чутка великовата, но видно, что Дазай старался подобрать что-то максимально под Чую, это умиляет. В маленькой широкой комнате возле стены стоит кровать, выходящая своим крайним бортиком к двери балкона и окну, она застелена мягким кофейным покрывалом, рядом расположился рабочий стол, на нём гора какой-то бумаги, блокноты, ручки, карандаши, настольная лампа и ноутбук, ютящийся с краю. Над кроватью висит полка с какими-то безделушками и механическими круглыми часами. Противоположная стена занята шкафами с зеркальными дверцами, а на подоконнике стоит растение с оранжевыми бутонами в причудливом квадратном горшке. Чуя подходит к нему и пытается понять, что же это такое, но отчаявшись выходит из комнаты в гостиную. Длинный коридор со стелажами, на которых книги, пластинки и ещё куча всего, выходит в маленькую, но уютную гостиную с телевизором на длинной тумбе с колонками и ящиками, напротив которой стоит диван на пару человек. Напрямую из комнаты, и начинается кухня. Тут-то Чуя и понимает, почему гостиная маленькая. Кухня занимает примерно половину от возможной гостиной, но Накахаре нравится. Большое окно напротив стеклянного стола и множество кухонных тумб и гарнитуров у стены. Просторно, светло и уютно. Квартира не выглядела неухоженной или грязной, коей её называл Дазай, так что Чуя задумался о том, чтобы почаще заглядывать сюда, ему здесь нравилось. Осаму, распаренный горячей водой, выходит из душа, когда Чуя, прижавшись лицом к окну на кухне, изучал происходящее за ним. Тот вздрагивает, когда его талии касаются руки в пластырях и начинают легонько щекотать, Дазаю достаётся по макушке, пока он смеётся и продолжает щекотать снова развеселившегося Чую.       Позже, когда Дазай переоделся, парни садятся на диване перед телевизором, укрываются пледом и включают какой-то фильм, попутно болтая. Через пять минут засыпает Дазай, а ещё через некоторое время и Чуя. Они засыпают в обнимку, полулёжа и так спокойно, что кажется, будто ты защищён от всего.       Новый день встречает их ветром, дождём за окном и хлопьями на завтрак. На плечах Чуи и Дазая висит по одеялу, а тапки пришлось отдать танцору, иначе бы тот босиком просто окалел. Этот день обещал быть холодным и промозглым, а в домах как минимум до конца октября не пустят отопление. Кондиционер с его тёплым воздухом вообще не спасал, так что решено было его выключить. Парни планировали провести этот день в кровати, занимаясь чем-то бесполезным, с перерывами на еду, прослушивание композиций от Дазая и разминки Чуи, необходимые ему перед скорым выступлением.       Они сидят в кровати Дазая и пьют горячий чай, когда:       — Уже в это воскресенье, да?       — М? — Накахара поднимает голову с кружкой чая в руке и смешно приподнимает брови. В этом одеяле он вообще выглядит мило и смешно (по хорошему, конечно) — А, ты про выступление, да, оно уже через пару дней... завтра надо будет явиться на контрольный прогон. Тебе надо будет со мной пойти, иначе меня загрызёт собственный руководитель.       Дазай смеётся и целует Чую в нос — Хорошо, Чуя, мы пойдём вместе, и я сделаю всё возможное, чтобы ты был доволен.

***

             Это воскресенье Осаму даже в календаре отметил красным кружочком, чтобы показать важность. С утра как на иголках. Вчера он участвовал в финальной репетиции и всем понравилось, но волнение было сильным, не за себя, за Чую, если вдруг что-то пойдёт не так, но все волнения улетучиваются, когда из своего подъезда выходит Накахара. В его руках чехол с костюмом, а на спине рюкзак, волосы распущены, красиво падают на плечи и лицо немного взъерошенными локонами. Погода радует и настроение поднимается.       — Выспался сегодня? — Дазай берёт партнёра за руку и поглаживает её.       — Не то слово, проспал будильник и вскочил от твоего звонка, Осаму, ты меня спас.       — Надеюсь ты не пил никаких успокоительных или сно—       — Нет! — Чуя резко восклицает, а потом смеётся, это нервное — То есть нет, не пил. Просто перенервничал почему-то. Волнуюсь, как в первый раз.       — У тебя всё получится, я уверен. У нас всё получится. Кстати, мне нетерпится увидеть твой костюм.       — Обязательно увидишь, самый первый. Обещаю.       Дальше они идут молча, прерывая идиллию скрипом дверей университета и приветствием вахтёрши. Возле концертного зала уже стоят директор и руководитель Чуи, волнуются, видно. Стоит их окликнуть, как они тут же вздрагивают и, нервно смеясь, приветсвуют, говоря пройти в гримёрку.       — Ты сам подобрал мне костюм, чтобы он сочетался с твоим, но мне кажется, что это моя повседневная одежда, — Осаму демонстративно щупает одежду и приседает в ней — правда я чокеры не ношу.       — В этом весь смысл, ты поймёшь когда увидишь, — и Накахара скрывается за дверью гримёрки.       Чехол с костюмом оказывается на вешалке, а из рюкзака показываются расчёска, резинки, тканевый чокер и косметика. Бутылка воды наполняет прохладой. Чуя немного растягивается и приступает к приготовлениям. Расчёска массирует волнистые волосы, а зеркало отражает бледное худое лицо. Руки, донельзя холодные, просвечивают, открывая вены. Костюм падает на диванчик, и чёрные лосины натянуты на ноги, а в них заправлена прзрачная оверсайз блуза, тоже чёрная, но с красной узорной вышивкой на ней. Ворот её раскрыт до груди, а рукава-фонарики красиво обволакивают руки. На веко ложится красная стрелка, а в уголке глаз появляются красные тени. Чёрный чокер защёлкивается на шее, и Чуя выходит из гримёрки, бросая перед собой тапочки и обувая их. Он босой, как замечает Дазай и теперь понимает свой образ. Свою такую же, только белую блузу, чокер с каплей посередине, чёрные скинни и белые ботинки на шнуровке. Он видит Чую и поражается его красоте, он правда похож на божественное существо, снизошедшее в мир Дазая. Накахара подходит к Осаму и улыбается тому сквозь лёгкий прищур глаз.       — У тебя рот открыт. — Чуя берёт парня за подбородок и аккуратно целует в губы — Лучше завяжи мне хвост резинкой, только низкий и пряди передние оставь.       Дазай берёт резинку, обращая внимание на красную ленту в руках танцора и послушно завязывает волосы, приглаживая их и ощущая их мягкость. — Всё. Что дальше?       — Для начала отпусти мою голову, Осаму, — Осаму отпускает и нервно усмехается — Спасибо, а теперь пойдём на сцену, руководитель ждёт.       Они идут к большому концертному залу, освещённому большой люстрой наверху, там уже собралось много участников концерта, рпетирующих свои выступления, болтающих и смеющихся. Чуя сжимает руку Дазая и ведёт его вперёд, к сцене, светодиодам и людям.              Проходит около часа перед тем как концерт начинается. Директор объявляет номера, благодарит всех и сжимает пальцы рук, волнуется. Приближается выступление Чуи и Дазая и они оба как на иголках, но крепкие объятия и лёгкий поцелуй дают взять себя в руки и спокойно выйти в темноте сцены. Номер объявляют. Дазай встаёт скраю цены, а Накахара рядом с ним, он шепчет в тишине "Поцелуй мою руку", протягивает её, Осаму наклоняется и струя яркого белого света падает на Чую и губы дазая, целующие руку партнёра. Накахара отходит и тянет пальцы на босых ногах. Дазай ведёт смычком по струнам, и мир исчезает, когда красная лента оказывается завязана на волосах, а тело само начинает следовать музыке. Холодный свет падает теперь на обоих, отражая всю красоту силуэтов, рыжих длинных волос, рук, изящных ног и таких красивых движений. Босым ногам холодно, но этот холод отрезвляет, фигуры танца сливаются с музыкой, а стук ног по полу почти не слышен. Дазай готов поклясться, что ничего и никого прекраснее в жизни не видел. Как и в их первую встречу он абсолютно заворожён огненными, словно рассвет волосами, почти прозрачными веснушками на плечах, бледной кожей, голубыми глазами и красотой внутри Чуи, что распускается, словно цветок, под эту музыку. Звучит последняя нота, и Накахара тяжело дышит полной грудью, подняв руки вверх. Люди в зале заходятся восхищением, а из глаз обоих текут слёзы, когда они уходят со сцены и обнимаются. Никто из них и не представлял, что такие чувства доведётся испытать хотя-бы раз в жизни. Оба преисполненны счастьем,поцелуями сквозь слёзы и беспорядочными объятиями.       Море на набережной шумит прибоем, а два парня плескают в нём ноги, чайки пролетают над гловами, а все разбитые когда-то мечты обретают высоту с новой силой, ночные кошмары исчезают под жаркими прикосновениями навсегда. Теперь Дазай точно понимает, что такое вдохновение, теперь оба знают точно, что такое любить. Они запечатывают любовь в тепле, дожде, море и колосьях в поле. Запечатывают её в рассветах и закатах, ночном небе, луне, звёздах и музыке. Запечатывают в себе и не собираются никуда отпускать.

***

      Обгоревшие на солнце травы щекотали лицо и ладони.