Когда ангелы поют

Кровь медленно стекала по запястью правой руки, навсегда въедаясь в белую ткань рукавов. Юноша, которому двадцать лет отроду, улыбался. Кисточкой набрал вязкой свежей краски, делая резкие мазки на холсте. Тяжёлые синяки под глазами были явным свидетельством недосыпа. Но художник бил себя по щекам, делал болезненные порезы не только ради материалов, но и ради того, чтобы не уснуть. Только бы не уснуть… Ведь стоило ему сомкнуть невидящие глаза, становилось вмиг так страшно! Его окружали голоса, запахи, ощущения. Громко, слишком громко, и они не замолкали, а только усиливались, заставляя голову почти взрываться. Хотелось кричать, но в такие моменты горло пересыхало, а чувство безысходности придавливало к полу, парализовывало, паразитом извивалось где-то в области кишок. На сегодня закончил. Он чувствовал руки у себя на шее, которые с каждым вдохом сдавливали всё сильнее. Костлявые, искривлённые пальцы пробирались под рёбра, тянули на себя, и Дазай мог поклясться, что слышал их хруст. Он чувствовал запах гари и жар, словно вся его комната была охвачена огнём. Пришлось заставить себя отложить палитру и кисти, замотать руки в свежие (или не очень) бинты, и открыть шершавую пачку сигарет. Его натурально трясло, всё тело пробирал озноб, но это было приятнее, чем вскипающая в венах кровь. Он сделал пару вдохов удушливого дыма и выдохнул, чувствуя расслабление. Руки на шее перестали давить. Лёжа на незаправленной кровати, он снова зарылся в самоанализ. Осознание того, что он не может видеть, разрушало его. Чувство неполноценности, незавершённости преследовало и становилось всё отчётливее с каждым днём вечной зимы. Сколько прошло лет с того дня? Много ли ему осталось? Он не знал. Не помнил. Закрыл слепые глаза, надеясь не погрузиться вновь в тот кошмар, произошедший с ним когда-то очень давно, когда солнце было ярче, а небо голубее. Хотя сейчас, в размытых воспоминаниях, оно стало совсем серым. И солнце скрылось где-то между чёрных, словно сажа, туч.

🕊️

Тишина. На самом деле, по-настоящему оглушающая. Тонкие, длинные пальцы уже болели, и так обтянутые липкими пластырями, но Фёдор продолжал играть. Он мог лишь предполагать, как звучит его музыка, когда одержимо водил смычком и раз за разом пробегал глазами по нотному листу, многократно перечёркнутому и исписанному поверх. Одна из струн настрадавшейся скрипки не выдерживает напряжения и рвётся, ударяя по исполосованным пальцам. Но Фёдор не останавливается, хотя из потемневших глаз по щекам давно катятся, щекочут подбородок и пачкают простую одежду слёзы.

Бетховен тоже был глух, но стал гениальным композитором

С каждым новым днём эти слова всё меньше утешали и всё больше вгоняли в тоску. Уныние — грех, и, если Фёдор глух, значит, так нужно Богу. Он не посылает человеку то, с чем тот не может справиться, верно? Достоевский не справлялся. Его разум больше не был чист, чёрные, скользкие щупальца заполонили всё пространство между нейронами. Он останавливается лишь тогда, когда на плечи мягко ложатся тёплые мамины руки. Дёргается, оборачиваясь с надеждой ребёнка. Но никого нет. Позади пустота, одиночество, прерываемое лишь колышущейся от открытого окна шторой. Сердце замирает, и место лихорадочного возбуждения снова занимает тоска. Фёдор достал из чехла для скрипки новые струны. На сегодня закончил. Судьба сыграла с ним злую шутку, забрав не только важнейший для него, как музыканта, способ восприятия, но и самого родного человека. Последнего, кто его поддерживал и понимал. Бактериальный менингит, начинавшийся как обычная простуда, сгубил её очень быстро, а после почти добил и Фёдора. Если бы не врачи, начавшие незамедлительное лечение, он бы сейчас лежал в могиле рядом с матерью. Но является ли его выживание благом? Ведь слух восстановить уже никогда не удастся, а цена на слуховые аппараты для него, частично потерявшего трудоспособность, неподъёмная. Вот и приходится перебиваться подработками по написанию кодов программирования, незамысловатой игрой на скрипке по остаточной памяти и помощи с организацией и уборкой в различных храмах Японии. Фёдор перестал говорить, потому что теперь он не мог контролировать свою речь. У него и до этого было не особо много знакомых (друзьями он не мог назвать никого из своего тогдашнего окружения), а теперь и вовсе остались лишь священнослужители да рабочие храма. Впрочем, Достоевский не сильно переживал из-за одиночества, ведь оно преследовало его и раньше. Закрыл окно.

🕊️

Осаму почти перестал выходить из дома. Иногда спускался посидеть на скамейке у подъезда, вынести мусор (раз в месяц) и сходить за продуктами. Его личный мир давно разрушился, и сейчас он лишь волочил существование, став тенью того, кем являлся раньше. Как же он не ценил возможность видеть, когда ещё мог. Да, другие органы восприятия точно обострились, только от этого было больше недостатков. Мир вокруг стал куда, куда громче. Детские визги с площадки, пошлые разговоры прохожих, автомобильный шум, который обычно не замечают — боже, как же это было невыносимо. По всеобщей логике это должно было помогать ему ориентироваться, но нет, напротив — заставляло сбиваться и путаться снаружи и вследствие больше оставаться внутри, дома с запертыми окнами, но не в полной тишине, иначе на смену привычным звукам улицы приходили они. Всё раздражало. Признаться, Дазай давно хотел уничтожить этот мир и всех людей в нём, потому что не видел ни в чём смысла. Но даже будучи вполне здоровым (только физически) сил на что-то столь масштабное почти не было. Теперь их нет даже на то, чтобы элементарно сходить в душ или приготовить еду. Из-за инвалидности ему, конечно, приходили деньги от государства, однако их едва хватало на оплату захудалой квартирки где-то в гетто. К его собственному счастью, Осаму был крайне неприхотлив. Дазай чувствовал, что медленно исчезает. Он сливался с нестиранными покрывалами, нарастающей пылью и духотой. Он становился частью окружающей среды и, признаться честно, не был сильно против. Его утешением всю жизнь были только картины, которыми он занимался каждую свободную минуту. Но теперь… По счастливой случайности именно сегодня пошёл дождь, который Осаму одно время очень любил. Снова повеяло запахом моря, а давящая духота наконец отступила. Ветер своими невесомыми пальцами вплетался в его волосы, и Дазай вдруг почувствовал себя свободным. Раздражающие звуки вокруг больше не имели значения, важнее был шум плескающихся волн и подобие зова, доносящегося со стороны набережной. Мужчина впервые за много лет порадовался, что его квартира, пусть и находится в самом опасном районе, около воды. Поднявшись, он потянулся и подхватил трость. Настроение заметно улучшилось, ведь все люди в спешке направились домой, в то время как Осаму наоборот направился к самому пику ливня. Где-то вдали прогремело. Замечательно, может быть, сегодня именно тот самый день? Люди толкали его плечами, но он не обращал внимания. По лицу уже стекало, ведь он не надел даже кофту. Лишь лёгкая футболка и тонкий бежевый плащ. Шею ощутимо продувало, дождь был не то чтобы тёплый… Наконец уши заласкал шум воды, которая извивалась и стонала в шторме. Ненасытный ветер силился выбить у парня из рук его предмет связи с внешним миром. Впрочем, если Дазай не будет возвращаться домой, то он больше и не нужен… Руки коснулись ледяных и мокрых перил. Нащупав, где они кончаются, Осаму начал спускаться по каменной лестнице к воде, к зову. Зачесав влажную чёлку, он откинул бесполезную сейчас трость в сторону. Парень слышал, чувствовал и по-настоящему видел всё вокруг. Больше не было никаких голосов и сомнений, только спокойствие и тишина. Тишина внутренняя, без ненависти и глупой вины. Дазай открыл невидящие глаза, чувствуя, как они сразу наполнились слезами. Боли больше не было. Ледяная вода обхватила ступни, затекая в кроссовки.  Вмиг стало ясно, в чём его предназначение. Раствориться в тумане. Стать мягким облаком, закрывающим непоседливых детей от солнца. Стать всем одновременно, больше не имея оболочки.  Внезапно чьи-то руки (вполне физические) обхватили его поперёк талии и потянули на себя. Поблёкшие глаза удивлённо распахнулись. На смену спокойствию пришёл гнев, потому что его отвлекли!  Осаму резко выворачивается, хватаясь за незнакомца. Сразу же ощупывает не сильно сопротивляющееся тело, в голове отмечая, что оно почему-то не говорит. Судя по пропорциям, перед ним был хиленький мужчина.  — Кто ты?  Молчание. Неужели немой? Или так поразился его слепоте?  Незнакомец сделал лёгкое движение в сторону, и Осаму напрягся. Чужая рука всё ещё лежала на его талии, но он не спешил её убирать, чтобы хоть как-то понимать дистанцию.  Дазай дёрнулся, когда услышал механический голос с правой стороны. Судя по всему, тот доносился из телефона человека перед ним.  «Меня зовут Фёдор Достоевский. Не злись, мне просто стало интересно узнать, почему ты решил умереть. Кстати, я глух, так что можешь тоже воспользоваться техникой.» Что? Как это понимать? То есть ему просто стало любопытно и он решил его спасти? Что за день… Осаму без труда нащупал телефон, включая запись голоса. Ему доводилось сталкиваться с подобными приспособлениями для слепых, когда все твои действия на экране проговариваются. Вот же, наверное, не повезло и слепым, и глухим одновременно… Должно быть, перевод слов в текст получился довольно кривой, ведь Фёдор хмыкнул, очевидно, пробегаясь глазами по транскрипту иероглифов.  «Приятно познакомиться, Осама. Нет, я не пойду куда ты меня послал, пока не узнаю причины» Дазай скорчил страдальческое выражение лица, поправляя переводчик: «У на конце! И вообще, чего пристал? Мама тебя не учила, что вторгаться в личное пространство людей — нехорошо?» Рука на талии пропала, однако через секунду Дазай почувствовал холодные пальцы Достоевского на своих, всё ещё частично сжимающих телефон. Новый знакомый вмиг оказался ближе, чем Осаму рассчитывал. Дождь продолжался, но мужчине напротив, судя по всему, было так же всё равно, как и ему самому. Фёдор «замолчал» и потянул его на себя, уводя от воды. Опомнившись, Дазай начал сопротивляться, ведь он всё ещё слышал зов! Такой прекрасный день для самоубийства, как здесь можно отказать? Но Достоевский был… весьма настойчив, грубо ведя его за собой. В целом, Осаму был не то чтобы слишком сильным. Тоска хотела опять заволочь сердце, но ей начал противостоять интерес. Впервые.  Лишь ветер завывал, волнуясь; теперь, когда Осаму вернулся в реальность, его начало неприятно знобить. Насквозь промокший, он наверняка выглядел довольно жалко. Вода с отросших уже по плечи волос затекала под футболку, и та неприятно липла к телу. Водоотталкивающий плащ нисколько не спасал ситуацию, напротив, давил своим весом на плечи, заставляя горбиться. Дазай резко сжал пальцы на предплечье Фёдора и упёрся тростью в асфальт. Достоевский быстро напечатал что-то на телефоне, но ещё до того, как шатен услышал его слова, слух разрезал громкий гудок автомобиля. Осаму почти подпрыгнул, крепко прижимаясь к телу мужчины, который, в свою очередь, схватил его под локоть и поволочил через дорогу. «Нас только что чуть не сбил грузовик, так что не упирайся, из нас двоих только я знаю куда идти» К недоумению Фёдора, Осаму рассмеялся. Матушка Смерть продолжала пытаться его забрать, но у неё (в очередной раз!) не получилось.  Дазай взял у него телефон, чтобы ответить.   «И куда же мы идём, Фёдор? Вообще-то я не соглашался» «Ко мне домой. Тебе нужно переодеться и согреться горячим чаем. Если я брошу тебя, ты ведь снова попытаешься покончить с собой» Осаму фыркнул, но поддался. В любом случае, что он теряет? Если уж этот загадочный мужчина возомнил себя спасителем, то пусть. Самому Дазаю всё равно плевать на свою жизнь. Спустя время они оказались на пороге квартиры Фёдора. Зрячий заставил Дазая раздеться на коврике в коридоре, и Осаму не знает, почему так легко выполнил его «приказ». Удостоверившись, что пол не намокнет ещё больше, Достоевский потянул парня в ванную. Может, он вообще извращенец и решил его сейчас выебать, а потом расчленить? Ну, или наоборот… неважно какая последовательность, почему Дазай вообще подумал об этом? Иногда к нему в голову приходят странные мысли. Старые чёрные очки с тонкой серебряной оправой оказались убраны на раковину. «Сними, пожалуйста, бинты. Они грязные. Если стесняешься, я уйду. Главное помойся, а не утопись» Этот новый знакомый был на удивление добр и, судя по звукам, сейчас доставал всё необходимое, в то время как Осаму в красках представлял своё разбухшее тело, выпотрошенное и выброшенное где-то в лесу. Он немного забылся в приятных мечтах, и Фёдор потряс его за плечо, суя в руки телефон.  «Мне без разницы. Если ты фанат цирка уродов…» Пальцы обхватили бинты на шее, небрежно и быстро разматывая. Через минуту коричневатые, мерзкие тряпки упали и с груди. Фёдор терпеливо ждал, не тревожа Осаму. Очень скоро показалось по-настоящему изуродованное тело: множественные свежие порезы поверх уже заживших, глубокие и небрежные, некоторые из них были сильно воспалены, очевидно, из-за недостаточной санитарии. Достоевский никак не отреагировал, продолжая молча наблюдать. Теперь его поведение напрягало; Дазаю впервые стало неловко и стыдно, хотя он не понимал, почему. Ему ведь всё равно, разве нет…?  Не выдержав затянувшегося молчания, Осаму, оставшись теперь окончательно обнажённым, написал: «Скажи честно, ты извращенец?» Фёдор глухо рассмеялся, набрав «Может быть. Так мне остаться?» «Я уже сказал» «Ты сказал, что тебе без разницы» «Да останься уже, заебал!»  Достоевский в ответ облил его водой из душа. Осаму снова заматерился, строя лицо святого мученика; Фёдор терпеливо настраивал температуру воды, не сильно горячую, чтобы не травмировать итак сильно повреждённую кожу.  В итоге Осаму оказался завернут в большое махровое полотенце, которое покрывало истощённое тело почти полностью. Достоевский позаботился об обработке абсолютно всех повреждений, позже замотав их стерильными бинтами. Подсушив феном каштановые волосы, которые сами по себе немного вились, Фёдор ушёл делать чай, оставив парня в гостиной. Неусидчивый Дазай, естественно, сразу принялся всё трогать. Сначала его согревшиеся пальцы наткнулись на несколько рамок со, скорее всего, фотографиями, потом на стеллаж с обилием книг и каких-то журналов, но самым интересным для него оказался чехол с музыкальным инструментом. Осаму никогда особенно не увлекался музыкой, но, очевидно, это была скрипка. Достаточно увесистая, из гладкого, местами поцарапанного дерева, значит, хорошая и качественная. На грифе различались потёртости и явные углубления от пальцев. Нейлоновые струны были плотно натянуты. Сама скрипка почти не пахла, однако Дазай смог различить среди лёгкого древесного аромата специфические ноты железа. Кровь? Смычок, лежавший в том же чехле, ничем особенным не отличался. Немного отдавал запахом смолы и дерева. Осаму быстро убрал инструмент обратно в чехол, когда услышал шаги с кухни, но не успел застегнуть молнию.  «Идём, всё готово. Ты голоден?» Осаму лишь мотнул головой, послушно идя на кухню. Были сомнения, не подлил ли этот новый знакомый чего в чай? Но Дазай, вспомнив, что, вообще-то, планировал умереть всего час назад, спокойно испил травяной напиток. На языке сразу заиграли ноты ромашки, мяты и мелиссы, характерные для чего-то успокаивающего. Вохможно, этот мужчина хотел, чтобы он уснул и… «Я был музыкантом. Если тебе что-то интересно, можешь спрашивать.» «То была скрипка? Хочу удостовериться, что ещё не совсем деградировал.» «Да, ей уже лет тридцать. Она досталась мне от матери» «У вас вся семья музыкантов?» «Хаха, да. Была. Теперь я остался один» «Поэтому ты подбираешь всяких сомнительных незнакомцев и ведёшь их к себе домой, чтобы тебе не было одиноко?» Фёдор замолчал, похоже, на серьёзе задумался. Пусть Дазай не слышал ничего, кроме глотания чая, царапания ногтями керамической кружки и немного хриплого дыхания, он мог поклясться, что шестерёнки в его голове стучали, крутились и поскрипывали, словно впервые смазанные за много лет.  «Что насчёт тебя, Осаму? Не расскажешь, почему ты хочешь умереть?» «Ничего экстраординарного. Когда я ослеп, я понял, насколько на самом деле одинок. Я был художником, забавно, правда? Мне стало по-настоящему невыносимо жить с осознанием, что я не могу больше видеть свои картины. Да и в чём смысл такой жизни?» Фёдор грустно усмехнулся, вот же ирония! Судьба действительно злодейка. Так поиздеваться над ними двумя — не иначе, как замысел самого дьявола. Стало до глупого смешно, и Достоевский не сдержал хриплого смеха. Осаму присоединился к нему. Сейчас они оба почувствовали странную, магическую связь; не могло ведь случайно так получиться, что два одинаково несчастных человека на грани, с одинаковыми проблемами, встретились при таких странных обстоятельствах?  Дазай почувствовал спокойствие наподобие того, что пришло к нему в момент объятий с морской водой. Только теперь ему было тепло, испещренное шрамами тело впервые не трясло мелко, а в голове было тихо. Фёдор чувствовал то же самое, уют, как руки матери когда-то в детстве, гладящие его по волосам. Ногти больше не царапали керамику чашки в неврозе, а напряжённые плечи наконец опустились. Осаму упёрся локтями в стол, оказываясь вмиг намного ближе. Теперь он чувствовал слабое дыхание человека напротив, улавливал лёгкий аромат ладана, благовоний, и стирального порошка от одежды. Достоевский немного смутился, но не стал отстраняться, позволяя мужчине исследовать его.  «От тебя приятно пахнет. Похоже на запах буддистких храмов, ты веруешь?» «Да, люблю иногда захаживать в святилища и изучать разные конфессии.» «Ты действительно одинок» «Пытаюсь найти себе хоть какое-то занятие помимо надругательства над скрипкой» Осаму улыбнулся, и его улыбка была такая приятная; клыки немного выступали, делая юношу похожим на кота. Чужие по-азиатски пухлые губы коснулись его выступающей скулы. Фёдор распахнул глаза, он слишком задумался и подпустил практически незнакомца так близко… но, признаться честно, Дазай не воспринимался как незнакомец. Они обменялись всего десятком фраз, однако было стойкое ощущение, что они были знакомы уже давно.  «Я чувствую себя странно» «Что-то болит? Твои порезы воспалены, скорее всего, туда попала инфекция» «Нет, мне уже давно не больно… Я чувствую, что моё сердце бьётся.» «В смысле? То есть ты был трупом?» «Хаха, да, живым трупом…» Дазай оказался ещё ближе, неожиданно прижимаясь своими мягкими губами к бледным губам Фёдора. Тот в ответ резко отпрянул, сжимая своими пальцами костлявые плечи мужчины. Осаму лишь расплылся в глуповатой улыбке, мягко проводя забинтованной ладонью по чужому предплечью.  «Прости, я просто хотел кое-что проверить» «Ты всех людей целуешь через пару часов знакомства?» «А ты всех незнакомцев сразу домой приводишь?» Достоевский слегка улыбнулся, не в силах противостоять этому загадочному человеку. Пусть он не относил себя к «нетрадиционным», с ним было приятно. «Раньше поцелуй в губы был вполне обычным приветствием» «Долго придумывал? Раньше и еретиков в реке топили» «Только что! И вообще, сравнил невинный поцелуй и убийство» Если бы Дазай мог видеть, он бы показательно закатил глаза. Однако, за невозможностью этого, Осаму назло Фёдору снова потянулся вперёд, утягивая его теперь в более наглый поцелуй. Достоевский возмущённо распахнул глаза, но отстраняться (только ради интереса, конечно) не стал. Чужой горячий язык обвёл линию зубов, заскользил по нёбу и переплёлся с его собственным. И почему он позволял этот грех…? Фёдор никогда не интересовался любовью, посвящая всего себя искусству. Да и кто заинтересуется замкнутым, всё время погружённым в себя худощавым парнем? Девушкам такие не нравятся. Хотя была одна: Анна . Когда-то давно, ещё до его переезда в Японию, они учились в одной академии искусств. Она была пианисткой и идеально дополняла надрывное звучание скрипки своими мягкими, тянущими нотами. Из них вправду мог бы состояться хороший дуэт, ведь, имея превосходный слух, Анна тонко чувствовала, когда Фёдор начинал брать октаву выше и подстраивалась, ни на секунду не сбиваясь.  Они часто говорили после утомительных репетиций, и говорить получалось обо всём на свете; можно сказать, Анна действительно была единственной, кому Фёдор мог по-настоящему доверять. К сожалению, в один из дней правда ударила его под дых.  Анна, волнуясь, молчала. Достоевский не понимал, в чём причина, но продолжил проверять все струны скрипки на звучание, чтобы после сложить её в чехол. Сегодня она попросила его задержаться на подольше, и это не было чем-то необычным. Однако напрягало то, что она, являясь по природе своей сангвиником, уже несколько минут была тише воды. В конце концов девушка подошла к нему, когда Достоевский закончил. Фёдор спокойно смотрел на неё, в то время как её карие глаза бегали из стороны в сторону. — Что-то случилось? Говори, я же вижу, что тебе хочется. Щёки Анны вспыхнули, и даже на таком расстоянии можно было услышать, как яростно колотится её сердце. Она наконец подняла на него виноватый взгляд, пока трясущиеся пальцы нервно перебирали хлопковую ткань платья.  — Я люблю тебя.  Простая до глупого фраза. Густые, чёрные брови подскочили в удивлении, а сам Фёдор замер, продолжая тупо смотреть на девушку. Она в свою очередь обхватила его холодные щёки руками и тут же прижалась к губам нежным, любовным поцелуем. Её закрытые веки и тёмные ресницы трепетали, а лицо всё ещё горело, пока тёплые губы продолжали касаться недвижимых, парализованных губ парня. Отойдя от шока, он резко оттолкнул её. Не удержавшись на ногах, она упала, подбирая к себе колени. Опустошённо посмотрела на него и вытерла рот длинным рукавом платья. Сердце Фёдора остановилось; он тут же протянул ей руку, но девушка поднялась сама. Стыдливо отвела взгляд, закрыв часть лица волосами. Поправила юбку. Закрыла крышку рояля.  — Прости.  Она быстро подхватила портфель с нотами и убежала, не попрощавшись. Фёдор остался стоять один в опустевшей комнате, заставленной инструментами, а в голове гудело и повторялось лишь одно слово: прости.  Позже она написала ему, но Достоевский не мог врать. Он не любил её и никогда не воспринимал в романтическом плане. В каком-то смысле, Анна была ему как сестра. Поэтому, когда она ушла, чувство потери близкого родственника ударило по нему. Теперь рядом не осталось никого, кому бы он мог открыться. С матушкой они, пусть и находились в хороших отношениях, никогда не говорили «по душам», так что в каком-то смысле Фёдор действительно остался один. Тот поцелуй, первый в его жизни, долго не выходил у него из головы. Не сказать, что это было мерзко — в отношении Ани он просто не мог позволить себе это слово. Просто… странно. Мокро. Прохладная слюна на губах, мягкие женские губы, дрожащие прикрытые ресницы… а Фёдор не чувствовал ничего. Не то чтобы неприятно, но повторять он бы не хотел.  Однако сейчас чужие губы, ласкающие его, не вызывали отвращения. Они заставляли сердце выпрыгивать из груди и биться в противоречии: неправильно, но прекращать не хочется. Фёдор сам не понял, как его руки оказались в каштановых волосах, притягивая ещё ближе. Осаму в конце концов не выдержал, падая грудью на стол. Стул, издав протяжный стон, отъехал от стола. Со стороны их положение, конечно, выглядело потешно. Но в конце концов Фёдору пришлось отстраниться, чтобы перевести дыхание. Чувства, неведомые ранее, охватили его голову; глядя на припухлые, блестящие губы, невинное, довольно ухмыляющееся лицо, ему хотелось продолжения. Кровь в сосудах закипала, по всему телу расползались мурашки, а внизу живота наливало жаром. Всё это было так непривычно, но до невозможности приятно. «Признайся честно, ты Дьявол?» «Ха? Для тебя я могу быть кем угодно…» «Это неправильно, мы же оба мужчины» «Какая разница, тебе ведь нравится, не так ли?» Достоевский замолчал, поднимаясь со стула. Осаму, растянувшийся на столе, был перехвачен за руку и потянут в коридор. Дазай, подумав, что его выгоняют, расстроился и попытался нащупать телефон, но того нигде не было. Фёдор, однако, вёл его в другую сторону.  «Останешься на ночь?» «А у меня есть выбор?» «Нет» Достоевский улыбнулся, пусть Осаму не видел. Святые с икон глядели укоризненно, а Мария закрывала глаза маленькому Иисусу. Дверь в гостиную захлопнулась.