a toda costa

Краткий, но, тем не менее, до безумия раздражающий диалог приводит к вполне ожидаемому завершению: недавно возвратившийся из уборной скин исчезает где-то в глубинках клуба, примкнув к очередной маленькой компании единомышленников. Как только поворачивается спиной, чувствует как летят в его сторону летят всевозможные матерные выражения да угрозы, выдумывает куда больше, нежели есть на самом деле: Луис и Катрин наслаждаются компанией друг друга, безмолвно разглядывая каждую мелочь в образе оппонента. Очередной излом в их напряженных отношениях, от которого Бенедикт становится все более категоричным в вопросах, связанных с его белокурым напарником. Их негласная гонка набирает оборотов в представлении первого, в то время как Рилейдж вовсе не догадывается о существовании их вражды да битвы на смерть. Это началось давно, с самого их знакомства в уютном домишко, где обычно собирались все сторонники идеологии. Сдержанные кивки головами и крепкое рукопожатие, казалось, должны были гарантировать парням чистую дружбу и единство в идее, но, то ли кто-то лукавил с того момента, то ли сам дьявол заставил отречься от нормального общения, ни черта не выходило: ни тогда, ни сегодня, ни завтра. В царстве безкультурщины и омерзения в свете цветастых лучей, в самом центре адского круговорота личностей, Бенедикт бредет неведомо куда, лишь изредка цепляется взглядом за столик со скучающей дамой. Он искал разрядку в тривиальном животном удовольствии, впадал в забвение от алкоголя или изнурительной работы. Парнишка был простым со всех ракурсов и на всех плоскостях, будто лишенный особенностей и индивидуальности; но выбрал компенсацию за счет неконтролируемых эмоций и юношеской тяги к радикальному. Тем временем за столиком парочки идиллия продолжалась, в ходе незатейливой беседы стремительно развивались их отношения. Одурманенная блондинка утыкается носом в шею парня, вдыхает аромат тела с жадностью, а после и вовсе кусает. Языком она очерчивает пару небольших окружностей на солоноватой коже, пока не доходит до мочки уха, которой избегает, словно обожжется от прикосновения. Управляясь с некими потоками энергии, чакрами и всей этой псевдо эзотерикой, Катрин принимает более удобное положение, да нашептывает на ухо: – Я танцевать хочу, пойдем? – моляще протягивает звонкий голосок, а голубые глазки и вовсе увеличиваются, будто при отказе польются слезы и завопит девчонка что есть мочи. – Не-не, я посмотрю на тебя лучше, – вопреки своим словам вовсе не хочет выпускать Катрин из своих объятий, поэтому сильнее сжимает ладонь на ее талии. – Да? А может тогда со мной потанцует кто-то другой? – убежденная, что на эту уловку Рилейдж поведется безоговорочно Катрин самодовольно улыбается и на мгновение высовывает из-за зубов красный язык; небольшая детская шалость, отказаться от которой порядочно пьяная Осборн не могла ни за что. – Сомневаюсь, – в то время как оппонент сохраняет субординацию и не реагирует на любые попытки вывести его из состояния эмоционального равновесия; безусловно, он оценил, понял, запомнил, но решил оттягивать до последнего, дабы взглянуть на что готова пойти златовласка. – Почему? – Ты не пойдешь танцевать, – спокойствие, с коим говорит Рилейдж, доводило девчонку до безумия, вызывало сбой в идеально прописанной системе. – Ну поче-е-е-му-у-у? – Ты бы тогда не сидела здесь, – с насмешкой выпалил юноша, прикусив губу. Ведь и вправду, коль пораскинуть мозгами, не трудно прийти к такому выводу; но Осборн не восприняла бы его за подлинную информацию ни-ког-да. Узда всегда была, как она считала, в ее крохотных ладонях и, соответственно, управление ситуацией возлагалось на ее плечи; но не здесь и не сейчас. В безрассудности блондинки прослеживались детские черты, преграждающие ей завладеть новыми “горизонтами”, выкарабкаться из тянущего вниз омута к новым чертогам. И Луис сумел их проигнорировать, тем самым запустив некий процесс, двигатель, развития Катрин как личности. Или нет? Греться на дне куда приятнее, нежели взбираться по отвесной стене за мнимыми, фантомными богатствами. В голову закрадываются похабные мысли, рассудок оголяется, представляя в неглиже истинное желание потакать инстинктам. Аврора недовольно двигает бедрами, выводя восьмерку, да вновь устраивает плановое ощупывание телес бритоголового, но, не найдя ничего нового, возвращает ручонки на начальную позицию. – Закажи че-нить выпить, – расплывается в глуповатой улыбке и вновь прислоняется к чужой шее, одаряя ее невесомыми поцелуями. – А тебе не хватит? – на укусе не сдерживает себя и склоняет голову к Катрин. – Ну что ты творишь? – М-м-м? – с хихиканьем протягивает блондинка, глядя на собеседника из-под густого веера ресниц. – Не хватит, я очень хочу выпить с тобой, – подобно скользким щупальцам, руки девушки размеренно ползут по торсу парня то вверх, то вниз; после наконец останавливаются на груди. Златовласка позволила выделить пару секунд отдыха как себе, так и спутнику на вечер. Хитрит и перебирает иллюзорную колоду с картами, на которых черным по белому выведены все возможные и невозможные исходы встречи. Язык очерчивает контур пухлых губ, некогда покрытых толстым слоем алой помады, усеянных неглубокими трещинами и неровностями. Дабы потом оставить влажные следы на чужой коже, заставить воспылать от желания почувствовать больше. Тело Рилейджа отзывается на каждое проявление внимания: тут он заерзает на диване, то прижмет девицу к себе ближе, то улыбнется излишне искренне, как старается себе не позволять в трезвом виде; тотчас присущий азарт и любовь растягивать удовольствие завладевают разумом и велят немедля пресечь слишком явный интерес к блондинистой особе – да идут к ч-е-р-т-у. Они оба сходят с ума и требуют одного и того же – раз-ряд-ки. Складка кожи, зажатая между зубами, наливается кровью – Катрин осуществила этот “обряд” не единожды за проведенное вместе время; раз, второй, третий, пока вся шея не начнет гореть, пока сам Рилейдж не посмеет возразить этой выходке и не возмолит девушку прекратить так подло играть. Только признать поражение для него самое настоящее табу, за которым грозит жестокая расправа, поэтому скинхед напротив по наглости идет вровень с Катрин: вонзает ногти в бедра, оставляя красные отметины-полумесяцы, подразнивающе задирает девичью юбку аль хватает за аккуратную грудь. Некий пылкий и страстный танец, аргентинское танго вперемешку с пасадоблем. Всё намекает на заранее известное окончание; причмокивания слышатся всё более отчетливо, пока губы с робостью не покрывают мочку и часть ушной раковины. Этого чертовски мало, настолько, что Катрин игриво обводит языком по краю уха, да кусает до резкого выдоха парня. Мужская рука соскальзывает на внутреннюю поверхность бедра и стремительно движется выше, пока сам Рилейдж по-заговорщицки выглядывает не следит ли кто за ними. Еще один приглушенный чмок у самого уха и вот-вот Катрин скажет – Луис уж точно знает – что-то до одури похабное, сносящее крышу любому парню; с явной мольбой уединиться в любом месте, где злые языки не смогут лицезреть их слияние: будь то туалет с непроглядной дымкой аль салон старого Форда – значения не имело. – Катрин, блять, погнали, тебя зовут ребята, – возникает лик девицы, испарившейся в небытие на четверть часа, а то и того больше, возвышающийся над лобызающейся на диване парочкой. – Че? – парирует блондинка, резво отталкивая от себя парня, этак, пришла вовсе не подруга, а мать, сжимающая в своей хрупкой ладони широкий армейский ремень отца. – Идем-идем, там щас такое будет! – сродни актрисы театра гиперболизирует собственные эмоции, да хватается за запястье Осборн, что буквально прилипла к юноше. – Мг-м, сейчас… Лу-лу, встретимся еще? – Конечно. Когда-нибудь где-нибудь, – рука мертво ослабляется и выпускает из своего плена Катрин, что в мгновение ока исчезает за спинами других посетителей заведения. Напоследок блондинка пытается послать воздушный поцелуй Рилейджу и едва ли не падает со ступени, разделяющей посадочные места и танцевальную площадку. Размеренное звучание арф прекратилось и на смену ему пришло хаотичные обрывки всех возможных композиций; какофония издаваемых звуков, раздражающая до сумасшествия. Тело пронзает сотня игл, проникающих в самые глубинки материальной оболочки; будто некий некто высекает на черепе изнутри тысячекратно имя Луис. – Какого ху-у-я-я-я-а-а-а-а? – более, чем разочарованно вопит Осборн, через плечо поглядывая на точку в пространстве, где находился ее потенциальный любовник. – Кесси, бля-я-я-ять! Че случилось? Ты понимаешь, что у меня почти все срослось?! – Че ты творишь вообще? Вы бы еще там трахнулись. Катри-и-ин, ты видела кто сидел с нами? – на окончании фразы девушка срывается на вздох, роднящийся более со стоном удовлетворения. – Вот ты шутишь, да? – Ты идиотка? Нахуй ты цепляешь еще кого-то, когда у тебя за столом есть мужик. – Слушай, а ты че мне мама или че? Давай я сама решу перед кем раздвигать ноги, а? – Катрин, так не делается. Ты выставляешь меня дурой, понимаешь? Перед теми не нужно раздвигать ноги, они были готовы плясать и без этого. С каждым пройденным шагом на плечи Катрин взваливалось все более тяжелое бремя, а тело опоясывали эфемерные цепи да зажимы, но она стерпела, поверила единственному человеку, которого знала относительно хорошо – и лишь затем, чтобы не утратить контакт да не попасть в ловушку; нельзя остаться ни с чем, ровно как и нельзя исчезнуть для каждого из реальности. Ка-те-го-ри-чес-ки запрещено замещать яркие крылья бабочки отвратным со всех ракурсов коконом. Обе дамы садятся на свои места и синхронно тянутся за очередным подарочным коктейлем от их приятелей на вечер. Мощная рука замертво падает на хрупкие плечи Катрин, ладонь сжимает сгиб локтя, а маслянистые губы растягиваются в улыбке. Прикосновения уже не так приятны, даже жаждущие утоления потребности не спасают ситуацию. Осборн глушит желания алкоголем и глупыми шутками в адрес оппонентов, что, свою очередь, только и глядят на ее ноги. Меркнут цвета и оттенки, перетекает музыка в белый шум, на закрытых веках всплывает портрет загадочного блондина, воззывающего вернуться обратно – даже этого недостаточно Авроре; она опрокидывает последнюю стопку, дабы вычеркнуть из подсознания любое воспоминание о недавних ласках. Картинка блекнет, восседают рядом с людьми реальными их полупрозрачные копии со своим мертво-безумный взглядом, голова идет набекрень и Морфей утягивает Катрин за собой. Flota como una mariposa, pica como una abeja.