Соль и Железо

"Тьму не пробьёт слабый луч заходящего солнца.

Едкий туман не исчезнет, не вспыхнет рассвет…

Скоро мой мир на осколки, пылинки взорвётся,

В мире моём никакого грядущего нет."

      Босые ноги коснулись сырой земли. Вокруг слишком много голосов. Сознание терялось в разнотонных речах, как тонущая в болоте птица, подбитая охотником и гонимая его верными псами; они облепили со всех сторон. Ветер, загнанный в эти земли морем, ожалил лицо. Звякнули кандалы.       В ряду с другими пленёнными женщинами Хедер зябко поджимала потрескавшиеся ступни, переминаясь; истощенное тело качало из стороны в сторону. Она была скована по рукам и ногам к одной длинной цепи, зажата между продрогшими телами, такими же невольными. Глаза туго стянуты пыльной тряпкой. Вереницу расталкивали, выстраивая изгородь из полуживых тел. Вереск жадно заглатывала режущий пересушенное горло воздух. Скованные конечности потянули вперёд, вглубь тьмы и шума рыночной суеты. Хедер споткнулась, лицом уткнувшись в мокрую, пропахшую потом и сыростью трюмов костлявую спину женщины. Загремели цепи, эхом перекатилось оханье и сипение.       Свист. Хедер вскрикивает от жгучего удара плетью по ногам. Дёргается, рычит от боли и отчаяния. Бьётся сильнее в руках одного из работорговцев. Кожаная змея оставляет ещё один кровавый след. Ей хочется его же плетью избить, в мясо, чтоб до костей, услышать, как раздирают глотки в адовой агонии и захлёбываются в луже своей крови все работорговцы на этой прогнившей земле.       — Отврат. Эти сучки на ногах-то не держатся. Кто вообще купит эту шваль?       Пухлые руки мужчины отпускают её костлявые плечи и толкают вперёд. Она чувствует его взгляд лопатками, слышит знакомые до потёртости плевки отвращения, но вздрагивает от пережитого ужаса, когда эти грубые ладони хаотично скользили по телу, а голос нашёптывал тошнотворные гадости, развращённые желания, каких хотел он от этого тела. Хедер прижимает к груди окоченелые руки, жмурится и опускает голову. Змеистая цепь тянет за собой, уводит в никуда.       Лишённая зрения Вереск осязает будничную суету базарных улиц, улавливает выворачивающий наизнанку аромат печёного хлеба, разнообразие копчёностей и свежий улов рыбаков, от которого начинает мутить. Во рту скапливается вязкая слюна. Желудок скручивает ноющими спазмами, выжимая остатки желчи. Невыносимо. Их кормили только один раз за трое суток. Отсыревшими остатками хлеба и тухлой водой при необходимости.       Их вереницу обходят стороной, как зажиточные торгаши и лавочники, так и приезжие с поселенцами. На слух попадаются неразборчивые речи, протолкнувшиеся через смятый гул. Она слышит, как девушки помоложе начинают рыдать и кричать. Голоса приближаются.       — На заграничный товар всегда есть спрос. — Неохотно, будничным тоном отвечает другой, и по коже непроизвольно пробежали мурашки.       Хедер заламывает негнущиеся пальцы. Похитители далеко не глупцы, и в делах торговли, особенно людьми, соблюдают осторожность, продавая их на другом конце мира; там, где никто не знает о происхождении своих будущих рабов.       Слова приобретают безликую тень толстого человека, с заплывшим жиром лицом, прозванным на судне командиром группировки охотников. Шарканье сапог затихает. Костлявая женщина впереди Хедер вздрагивает и отступает на шаг, придавив девушке пяткой пальцы ног. Вереск шипит и прикусывает губу. Сцепленными в замок руками она несильно толкает женщину в поясницу. Та дёргается и с кряхтением убирает ногу. Распухшая рука командира хватает Хедер за локоть, отчего пленница вздрагивает и отшатывается.       Толстяк с подавленным рыком дёргает её вперёд и шумно выдыхает в сторону. Его передёргивает. Вереск улавливает шорох ткани, он вытер об свою одежду руку, которой касался их. Если б губы её не трескались от малейшего движения, она растянула бы их в надсмехающейся ухмылке.       — Всех, кого отобрал, на рынок. Сейчас.       По очереди перещёлкивают замки. Вновь разносятся крики девушек, молящих отпустить их, вновь взвыла плеть, вновь шум и брань. Хедер опускает голову, жмурится и закрывает уши трясущимися ладонями. Закованная и беспомощная. Ноги не держат, она оседает на землю, желая стать для всех ненужной, пустым местом.       Кто-то касается её плеча. Осторожно, боясь спугнуть.       — Вставай, — просит очень тихий голос. Женский, по-матерински ласковый и нежный. Хедер недоумённо оборачивается на голос сзади идущей женщины. Рука её костлявая, кожа огрубевшая и морщинистая, голос охрипший, вымученный. Проявление сухой "заботы" теплом и болью отзывается в груди. Она повторяет просьбу, но уже применяет последние крупицы сил, заставляет неуклюже подняться.       И вновь этот бестелесный голос из темноты:       — Я в этом бизнесе не первый год, и знаю, какой товар приглянется в любом виде. И на каких девушках, — он сделал паузу, поочерёдно тыча пальцем на четырёх пленниц, — получить наивысшую прибыль.       Голос прошёл мимо, теряясь в пустоте накатившего шума. Пристёгнутая к новой веренице из молодых девушек, Хедер послушно брела за провожатым в сердце торговой площади, туда, где алчность завладела человеческими чувствами, ослепив людей блеском золота и оглушив звоном серебра.       В этой веренице она последняя. Кандалы сдирают тонкую кожу в кровь, каменная крошка впивается в босые ноги, а виски всё также сдавливает повязка. Чем ближе подводят охотники свой товар к площади, тем слышнее и разборчивее речи всех собравшихся. С одной стороны мужской голос кричит им вслед гадости, называя продажными, и в таковой действительности девушек для этого и крадут, с другой шепчутся женщины, кто-то с жалостью, а кто-то с брезгливостью посылает в преисподнюю.       Обречённая пустота не взывает к эмоциям. Они давно истлели от нескончаемых ножевых, даров судьбы, так заботливо опекая своих воспитанников, и отсырели по пути на каторгу. Не сложно представить какая жизнь ждёт всех их после звона пересыпанных монет в карман торговцев. Хедер считает шаги, запинаясь на шестом десятке.       Голос крикнул остановиться.       Первый щелчок, и с дрожащими вскриками первую пленницу увели на потеху народу. Хоть внешне Хедер держалась стойко, пресекая любое лишнее движение, но внутренняя тряска не утихала. Четвёртая. В кованной веренице она выйдет последней.       Сердце от чего-то затрепыхалось быстрее. Теряясь в пустоте накатившего шума, оставалось лишь ждать.       — Следующая!       "Животные" выкрикивали цены, судачили о плохом товаре, пытаясь сбросить пару монет, даже кулаками пытались размахивать. Так вереница постепенно редела, поступая к последней заключённой.       Тяжелые шаги остановились возле Хедер. Человек молчал, явно разглядывая пленную, отчего царапало в грудной клетке. Тишина между ними длилась так долго, что Вереск подумала, что упустила момент, когда он ушёл. Но от касания к руке Хедер тряхнуло натяжкой. Слабое тело задёргалось в хватке мужчины, и он лишь сильнее стиснул предплечье. Его вторая рука смяла обветшалую ткань и оголила ключицы.       Её глаза распахнулись, а брови поднялись вверх. Потрясённая действиями мужчины, Хедер запротивилась сильнее и выдавила из себя только тихое:       — Убери руки.       Сдавленную угрозу мужчина не воспринял и провёл большим пальцем по татуировке на выпирающих косточках. Умелая работа мастера: плавные, чёткие штрихи, проработанный рисунок шипов, обвивающий лозой ключицы. Он сдавленно втянул воздух, а Хедер замерла, ощущая, что человек перед ней знает тонкий смысл её чернил. Встретить мужчину с татуировкой редкое явление, а на женщинах подобные рисунки и вовсе не делали. Любой, у кого на теле имелись следы "чёрных мастеров", далеко не простой человек, и чаще связан с незаконными делами, оттого люди и прятали их.       Мужчина, вдоволь насмотревшись, отпустил её, позволяя девушке прикрыться. Он отступил на три шага, а после произнёс:       — Развяжите ей глаза.       По телу пробежала дрожь. Этот голос, руки, охотники, торговля. Всё обрело свою оболочку, истинную сущность одного человека, принадлежащему всё.       С неё стягивают грязную тряпку, и глаза режет от яркого света. Веки дрожат от болезненных ощущений. Хедер не спеша открывает глаза. Взгляд долго фокусируется на пыльной дороге, привыкает снова видеть.       Изумруды горят ненавистью, встретившись лицом к лицу с хозяином шайки Охотников и владельцем чёрного рынка. Он смотрит на неё свысока, всё с тем же тусклым взглядом карих глаз, что и раньше. Но теперь с огромным изъяном. Половину лица изуродовали бугристые шрамы, будто ожоги лавы. В эту же секунду Хедер готова удушить его своими кандалами. Она не слышит, когда кто-то за спиной кричит: "Следующая", не двигается, когда цепь тянут к платформе.       Подумать только. Вигго Гримборн. Собственной персоной стоит перед ней и молча осматривает с ног до головы, изъявив желание лично убедиться в пойманной добыче.       Её трясёт от одной их встречи.       Её колотит от единственного желания.       Оковы Вереск щёлкнули, освобождая от цепи. Но кандалы до сих пор на её запястьях. Вигго не торопился уходить, продолжая наблюдать, как внутри Хедер буйствуют две противоположные стихии. Подсознание вопило, билось в ослабшем теле, молило спасаться. Бегством, смертью. Всё равно. Только не смирением. Но жажда, что давно скребёт рёбра и воет, желая смерти виновника всех бед, вцепилась с новой силой.       — Будь то товар, информация, или же сам человек, всему свойственно терять свою ценность.       Он говорил размеренно, вдумчиво прощупывая ходы и развитие дальнейшей партии. Гримборн - cтратег шахматной закалки, готовый жертвовать и приумножать, в конечном итоге достигая наилучшей выгоды. Его слова больно цепляют, подводят к её беспомощности. Но недавние действия лишь подтвердили, что даже опытному торговцу не предугадать всех ходов.       Хедер смочила пересохшие губы и, прищурившись исподлобья, скривила ухмылку.       — Вижу, братец искусно заклеймил тебя. — Голос её осел, и больше походил на хрип, но слова, брошенные Вигго, она произносила чётко, обвивая шею будто тонкой нитью, заставив охотника тяжело сглотнуть и вернуть на лицо суровость. Лишь под конец перешла на шёпот. — Как благородно с его стороны оставить последний штрих за мной.       За молчанием последовал прерывистый выдох, скрывающий горчащие воспоминания. Изуродованное лицо не исправить. Мышцы на лице охотника непроизвольно дёрнулись, в желании оскалиться, рука схватила цепь её кандалов и подтянула к себе. Возмущённое шипение со сдавленным оханьем сорвалось с губ Хедер, а как ладони коснулись его груди, она попыталась отступить. Но пальцы мужчины крепко вцепились в неё. Свободная рука, не удерживающая стальной поводок девичьих запястий, зажала подбородок своей пленницы большим и указательным пальцами, заставив приподнять голову.       — Если покупатели не поднимут цену выше мной поставленной, то можешь попрощаться с последним шансом.       Хедер тошнило от его речи, манеры и касаний. Её душил не выветрившийся алкоголь в смеси резкого парфюма с едким запахом табака. Ему лучше было остаться для неё просто «голосом с оболочкой», который избежит её мести.       — Но перед этим прикажу выжечь тебе глаза.       Единственное, что заставляло Хедер смотреть в глаза Гримборна, это такой ненавистный для него цвет радужки. Горящие изумруды, их семейная особенность и бич охотников. Обладателей подобных взглядов можно сосчитать на пальцах одной руки, и все они представляли опасность для незаконной торговли.       С каждым глава охотников имел свои счёты, разные подходы, одиночные стратегии. И с каждым играл на разную цену. Партия прошлой сделки с Хедер — выгода. Слепое сотрудничество, в котором грязно играли обе стороны. Обе потерпели неудачи. Но только одна устояла на границах потёртой шахматной доски.       — Мои глаза — последнее, что ты увидишь в своей жизни.       Как пламя, бушующее с потоком попутного ветра, она горела желанием оплатить ему в стократ. Цепляя за каждое ненавистное им звено, напоминая тяжесть цепей между бывшими партнерами. Густые брови свелись к переносице, только одна эмоция коснулась окаменевшего лица Вигго, злость. Подавляющая, разъедающая изнутри кровавыми язвами. И в своём исцелении он видел только единственное решение, уничтожение.       — Увести. — Почти прорычал сквозь зубы охотник и оттолкнул девушку.       Ткань снова коснулась её глаз, но улыбка не спала с лица Хедер. Безумная и смакующая. Возможно, это её последний день, возможно, она больше никогда не сможет выбраться из сетей нового хозяина. С каждым шагом Хедер всё ближе к помосту. Громче голоса, и сильнее дрожь. Сердце отстукивало тревожный ритм, замирая на каждой ступени. Невольное смирение должно было остановить его упрямство, разливающееся по венам с каждым толчком. У неё должна была кровоточить лишь одна рана, сожаления.       Хедер не видит, как пристальный взгляд Гримборна жалит ей спину. Её внимание теперь целиком на публике, поглощённой жадностью и недовольством. Их голоса она не слушает, они гудят как буйный рой шершней, готовых в ту же минуту впиться в предоставленный десерт.       Звучали цифры. Она высчитывала нули, путаясь в первых символах, они менялись слишком быстро. С медяков счёт повернул на серебряные. Между рёбер будто всадили иглу и медленно начали продавливать, всё ближе к эпицентру её боли. Подцепленная волна недовольства донесла только часть причины: кто-то повышал цену слишком резко. И таких было двое.       В публичных торгах не принято сбивать цену большой суммой. Но, видимо, кому-то на это совершенно плевать. Горка серебряных росла с каждой минутой, пока из всей толпы не стали слышны только два голоса и звон монет не возрос до золотого номинала.       Грудь продолжала тяжело вздыматься, как и не унималась её внутренняя дрожь. Хедер не могла пошевелиться, хотя мышцы уже заныли от каменной стойки. Она стала самым дорогим товаром Гримборна, представленным на этих торгах. От осознания Хедер замутило, и словно жгучая плетка ужалила спину вдоль позвоночника.       Прозвучал последний возглас, и тишина объявила, что конкурента у покупателя больше нет. Он выкупил её.       Кто этот человек? Для чего ему хилая девушка? Зудящие вопросы натёрли до головной боли. Разве товару должно быть не всё равно? На еле сгибаемых ногах её спустили с помоста и оттолкнули в сторону. Плача и всхлипов других девушек она больше не слышала, как и Гримборна. Это и к лучшему.       Шаркающие шаги подошли к ней со спины. Чужая рука легла ей на плечо, от её тяжести Хедер качнулась и едва устояла.       — Пошли. — Сухо произнёс мужской голос. Её перехватили за цепь наручников и поволокли прочь от площади.       Всё дальше и дальше. Ровная каменная кладка сменилась на колючую, рассыпчатую гальку, что больно впивалась Хедер в ступни. Они блудили по проулкам спешно, но скрытно. Хедер нахмурилась. Глаза ей так и не развязали, руки и ноги до сих пор в цепях. Для чего её купили? В горле Вереск встал ком.       Ведущий впереди мужчина резко остановился, из-за чего Хедер уткнулась ему в спину и тихо прошипела. Он обернулся и с неожиданной осторожностью подтолкнул её вперёд. Хрупкое тело непроизвольно сжалось. Она слышала шорох одежды и шарканье сапог. Кто-то стоял перед Хедер. Сердце забилось от накатившего страха. Что-то будет.       — Хедер.       Треск и звон стекла. С таким падением замерло её сердце и раскололась душа. Этот голос... Невозможно. Её повело, но руки подоспевшего мужчины успели придержать Хедер. Она вцепилась в него тонкими пальцами. Холодно. Больно. Не важно.       — Прости, что вернулся слишком поздно.       Извиняется?.. Он не был плодом её фантазии. Любое ножевое Вереск покажется пустяком, в сравнении с тем, какая невыносимая тяжесть сдавила ей грудь.       — Как ты... — тихо проговорила она, запнувшись на полуслове. В горле саднило как от осколков.       Мужчина сзади развязал кусок ткани, возвращая Хедер зрение. Щурясь от резкого света, она подняла взгляд. Узкий проулок, высокий юноша с привычно растрёпанными волосами, зелёные глаза и россыпь веснушек на лице.       — Иккинг... — произнесла Хедер, изумлённо осматривая его. Ладони хаотично касались груди, хватались за плечи; и откуда в истощённой девушке появилось столько силы, чтобы хвататься за одежду Иккинга до треска ниток?       — Всё уже позади. Я рядом. — Успокаивал он её, обняв. Она дрожала, но держалась. Всё такая же Хедер. Осознание вызвало улыбку облегчения.       — Ха! Вот ты где! А я всё думал, кто так деньгами разбрасывался на торгах. А это ты! Не ожидал, что моим конкурентом окажется никто иной, как наш тихоня Иккинг.       Обернувшись, Хедер не сдержала удивлённого вздоха. Иккинг тут же огородил Вереск от безумца, а мужчина рядом достал клинки.       — Сестрёнка! Я так скучал! — хохотнул Дагур, подходя всё ближе с распростёртыми объятиями.       Хедер пробежалась по нему взглядом: короткие волосы показали все ранее скрытые шрамы на висках, на левом глазу всё также были три синие полосы, подобно когтям зверя, открытые руки демонстрировали всем натренированный рельеф мышц, а круглый ворот не смог скрыть кусочек татуировки. Чёрная молния. Девушка помнила это тату, знала его историю.       — Она не пойдёт с тобой.       — Брось, Иккинг.       — Ты работаешь на Вигго, — не отступал Иккинг, и настроение Дагура сменилось слишком быстро. Смех прервался перекошенной ухмылкой. На лбу проступили морщины и брови свелись к переносице.       — А даже если это и так, то к тебе это не имеет отношения. Ты и так сорвал мои планы, так что в этот раз не лезь.       — Ты тот, по чьей вине она оказалась здесь!       — Я мог всё исправить!       — Каким образом? Бросив её к охотникам? Снова?!       Едва сдерживая гнев, Иккинг сделал шаг вперёд. Дагур злобно скалился, скрестив руки и изредка поглядывая на сестру. Потерявшись в своих мыслях и чувствах, Хедер смотрела на братьев пустым, стеклянным взглядом, и молчала.       — Со мной ей будет лучше. — Ударил себя в грудь Дагур, на что Иккинг покачал головой и прищурился.       — Решать не тебе.       В секундной тишине прозвучал её голос:       — Уходи, Дагур. — Сквозь зубы сказала Хедер. — Уйди прочь.       Её ответ ударил хлёсткой плёткой. Липкая горечь обволакивала изнутри и не давала дышать. Но она не простит его. Не сможет.       И он ушёл. Шваркая подошвой по не вымощенной тропе, одинокой тенью растворяясь в людском сборище. Раздутый от злости. Не оборачиваясь, не добившись желаемого, и, возможно, жалея об упущенном. Бросив напоследок: «Если что-то случится с моей сестрой, ты мне лично за это ответишь».       Эта встреча оставила мутный осадок из недосказанных признаний, фальшивых уз и хрупких надежд на всех троих. Помощник Иккинга, который всё это время стоял в стороне, оставил их наедине, почувствовав себя лишним свидетелем.       Тяжело выдохнув, Иккинг обернулся к Хедер. Она смотрела в сторону Дагура затуманенным взглядом. Без лишних эмоций и чувств. На лице застыло лишь каменное хладнокровие в смеси с презрением. Он заслужил её ненависть.       — Ты не убил его. — Иккинг прекрасно понимал, о ком заговорила Хедер.       — Знаю.       — Почему?       — Я не убийца, Хедер. А шрам на его лице — случайность. — На выдохе сказал он.       Со временем Иккинг расскажет, как главарь Охотников получил этот шрам, на что ему пришлось согласиться и какие потери стали ценой увечья. Сейчас его волновали совсем другие заботы. С новым потоком ветра Хедер сжалась, потирая предплечья в попытке согреться. Она не заметила, как порванный ворот приоткрыл очертание её нательного рисунка.       — Всё-таки шипы. — Заметил Иккинг татуировку. — Не жалеешь?       Хедер ухмыльнулась, покачав головой.       — Хорошее напоминание о том, кто ты на самом деле.       Она подошла к нему и пальцем ткнула между ключиц. Хедер с теплотой вспоминала, как Иккинг отговаривал её, но это решение было принято давно. Их связывало не только кровное родство, но и общее прошлое. А сделать татуировку как у братьев она считала обязательным.       — И в этом мы похожи.       Хедер видит, как Иккинг сдерживается от лишних пояснений, утаивая полную истину в себе, сдерживается от лишних вопросов к ней. И, наверняка, самый важный из них связан с корнем всех последствий её пленения. Но молчит.       На трясущиеся плечи Хедер ложится чёрная накидка, прошитая с внутренней стороны волчьим мехом. Она колит сухую кожу и спасает от пронизывающего холода. Вереск носом утыкается в ворот и вольно припадает в братские объятия. Его глухое сердцебиение успокаивало.       — Нам пора возвращаться. — Говорит он после долгого молчания.       Хедер не отвечает сразу. Дом — слишком чуждое понятие для того, кого жизнь прокляла одиночеством.       — Мне не место рядом с тобой.       — Ошибаешься. — Он сильнее сжимает хрупкое тело, цепляясь за тонкие предплечья. — Ты нужна мне. Очень.       Вот так. Легко и без двойного дна. С ним всегда было так просто? Хедер освобождается от цепких рук брата и, пальцами пробегаясь по растрепавшимся каштановым волосам, улыбается. Легко, едва уловимо. Хоть и были они по родовой цепи не близки, да только изумруд глаз и плетения душ связывали самыми тугими узлами.       И в том ли их вина?

***

      Он протягивает мне руку. Как тогда, на утёсе, в переливах закатного солнца, в последнюю нашу встречу, после которой расплачиваться и сожалеть мне суждено до смерти, вновь хочет удержать. И снова даёт мне выбор. Снова защищает, не задумываясь подставляя спину под ядовитые стрелы. А предназначены они мне, от этого больнее. Иккинг не поднимает взгляд выше моих сцепленных рук. Почему ему просто не решить всё за меня, как это делали все остальные?       Но... это ли не спасение?

Может, у вас тоже боль и печаль неизбежны,

Тоже горит и дрожит под ногами земля…

Только ваш мир мне даёт бесконечно надежду.

Только у вас наконец буду счастлива я.