истина ждёт

      Шевеление маски на лице ощущается мерзостно, но – избито, привычно: Ёнэ перестало это удивлять. Поныне ничто удивление вызвать не способно. Иногда на глубине души – а есть ли она у него, душа? – лишь плещется гнев. Маска беззвучно смеется, эхо гадкой усмешки отголоском прошлого стоит в ушах, напоминая: не забывай, кем ты стал, ах да – ты не знаешь, что ты теперь за сущность. Брови холодно и безэмоционально напряжены к переносице.       «Я узнаю твое имя и кто я отныне» – мысленный образ принимает черты убитого азаканы, мысленный образ скалится в ухмылке с издевкой. Кроваво-алый меч обманчиво тяжелее ощущается в руке, и сдавливают поперек груди ленты бинтов. Ёнэ сильнее сжимает в пальцах рукоять и тверже делает шаг – почва не отзывается и не ощущает давления ступни.       Ёнэ кажется, что пребывание между миров ему за прижизненные грехи. Ответы на вопросы – единственная цель, остальное есть свидетельство заслуженного. По пятам неотступно следуют провалы его прошлого – его живого.       Но он ведь и так жив?       На этот вопрос у Ёнэ ответа тоже нет: что в его реалиях теперь есть смерть, что есть жизнь, данных мало – данных недостаточно, чтобы точную характеристику его существованию дать.       Между. Где-то на тонкой грани пересечения миров.       Стучат друг о друга маски поверженных, со скрипом и шорохом трутся краями друг о друга, болтаясь закрепленными на бедре. Застывшие гримасы не вызывают ничего – при взгляде на выражения масок пусто на жеванном клочке души.       Есть ли она, душа?       Осталось ли что-то от нее – никто не даст ответ, каждый человек есть сам управитель своей судьбы.       «Только я больше не человек».       «– Что же ты тогда?        – … не знаю».       Истина быть обязана, истина где-то есть, приоритетно узнать одно: имя. В имени убитого азаканы власть и знание, имя азаканы развеет сомнения и недосказанности, и можно будет выдохнуть – спокойно, пусть на краткий срок.       «– Что ты станешь делать, лишившись цели существования?        – Продолжу начатое».       Если смысла больше не станет – да и неважно, тварей в сумрачных тенях междумирья плодится достаточно, чтобы занятием себя на долгие годы обеспечить, перестанут помещаться трофеи на бедре. У Ёнэ хотя бы на этот счет сомнений нет. Порой можно себе позволить проведать Ясуо, не обязательно быть для него образом зримым и оповещать о своем присутствии – брат почувствует и поймет, если пожелает того. Можно только иногда.       Чаще Ёнэ не уверен, что сможет: взглянуть на брата почему-то – тяжело. До сих пор тяжело, будто на сердце водружен груз – «нет у тебя сердца, забудь, перестань мыслить категориями живых» – и тянет в мрачные пучины, где, кажется, ждет азакана своего триумфального часа.       «Не дождешься».       Воспоминания делают ближе к ныне живущим – воспоминания бередят старое, не зажившее и загноившееся больной чернью: не был рядом, не направил, не стал примером, не остановил, не спас – не, не, не… Не свершившихся «не» больше положенного, на каждую мысль наложен запрет.       Не должно подкармливать проклятую тварь.       Каждое «не» во взмахе меча, каждый взмах – откуп и искупление не сбывшегося.       Каждая болтающаяся маска – меньшее, что Ёнэ может сделать теперь.       Где-то рядом обязана ждать истина.