Sweet Sorrow

      Сейчас поздняя ночь (скорее, раннее утро, потому что уже далеко за полночь), и ты чувствуешь, что тебя вытаскивают из укромного местечка под одеялом. Ты заснула на диване, отчаянно ожидая возвращения Санзу домой. Он обещал поужинать с тобой, поэтому, даже когда еда остыла, ты сидела за столом и ждала с сердцем, полным надежды. Домой он не успел прийти вовремя и, честно говоря, не успевает уже третью ночь подряд. Он остался в офисе, чтобы помочь Майки бог знает с чем.        — Хару, — бормочешь ты в полусонном состоянии. Ты видишь, как он улыбается тебе, сквозь твои полуприкрытые глаза.       — Привет, любовь моя, — ты слышишь, как он говорит, и хотя его голос — это всего лишь шепот тебе на ухо, он приносит тебе радость, потому что он на самом деле здесь — он дома. — Я нашел тебя на диване, так что я отнесу тебя в постель, хорошо?       Ты мычишь, приоткрывая оба глаза, борясь со сном, лишь бы ухватиться за шанс взглянуть на его лицо. Ты прислоняешь голову к его груди и замечаешь, что его руки намного удобнее, чем диван. Диван не пахнет им — ты поняла это, когда свернулась на нем клубочком.       — Ты долго ждала меня? — спрашивает он, опуская тебя на кровать.       И не нужно ничего говорить, достаточно едва заметного кивка головы, похожего на нервное подергивание. Он уходит только для того, чтобы взять одеяло, но, когда возвращается, он обнаруживает, что ты ерзаешь и ворочаешься на кровати. Ты вздрагиваешь, когда он протягивает руку, чтобы прикоснуться к тебе, поэтому он нервно отдергивает ее, задаваясь вопросом, беспокоит ли тебя он или что-то еще.       — Детка, — шепчет он, и ты замираешь, как будто одного его голоса достаточно, чтобы избавить тебя от беспокойства.       Он смотрит на тебя настороженным взглядом, изучая каждые изгибы твоего тела и то, как беззащитно дрожит твоя нижняя губа. Только тогда он понимает, что ты одета в его рубашку, которую он носит довольно часто. Он хмурится, его шрамы искривляются от эмоций, а сердце сжимается, чувствуя вину за то, что тебе нужно сделать так много, чтобы побыть рядом с ним.       — Милая, — снова зовет он, и на этот раз ты поворачиваешься к нему лицом, складывая руки под головой.       Твои глаза теперь широко открыты, ты больше не щуришься, поэтому он понимает, что ты проснулась, и чувство вины за то, что разбудил тебя, пробирается в его сердце.       — Тебе холодно? — задает вопрос, но это не то, что он действительно хочет сказать.       Ты не успеваешь ответить, как он отворачивается, чтобы взять еще одно одеяло, дабы укутать тебя. Ты ловишь его за запястье прежде, чем он успевает что-либо сделать, и он понимает, что твои руки трясутся. Его глаза широко распахиваются, и он отбрасывает одеяло, вместо этого заползая на свое место, рядом с тобой.       Ты чувствуешь теплоту его рук, когда он притягивает тебя к своей груди, а еще они такие большие, что ты просто идеально вписываешься в их хватку. Ты лежишь в уютной тишине под ритм его сердцебиения, наклоняя голову вверх, и тебе хочется взглянуть на шрам, который виден из-под его рубашки. Он длинный и жесткий, тянется от ключицы до самой середины груди. Ты помнишь, когда он впервые получил его. И ты была так напугана, увидев его пришедшим домой с ног до головы в крови (хотя половина крови была и не его вовсе). Мысль о его потере была пыткой — вот почему ты относишься к нему, как к золоту, радуясь, что он в безопасности, он жив и исправно возвращается к тебе домой.       — Извини, что пропустил ужин, — говорит он, поднося твою руку, которая сжимала его рубашку, к своим губам, чтобы легонько поцеловать твои костяшки пальцев.       — Все в порядке, правда, — бормочешь ты, но твои глаза закрыты, так что он не удовлетворен ответом.       — Т/И.       Ты открываешь глаза, слыша свое имя, и поднимаешь взгляд, чтобы посмотреть прямо в его голубые глаза. Цвет такой яркий и живой, что ты можешь писать бесконечные стихи и истории о том, почему ты их так любишь. Ты можешь даже рисовать их часами. (Даже если ты абсолютно ничего не смыслишь в искусстве — ты готова попробовать ради него.)       — Я сделаю все, чтобы загладить свою вину перед тобой, — договаривает он.       Ты быстро отказываешь ему, не желая ставить перед ним какие-либо задачи, потому что знаешь, насколько напряжена его работа. Он так усердно работает, чтобы позволить вам обоим тот образ жизни, которым вы живете. Санзу уже делает более чем достаточно, а тебе было бы неплохо время от времени приглашать его домой на ужин.       Затем он целует тебя в лоб, и его теплые и мягкие губы касаются твоей кожи. Ты думаешь, что вполне можешь принять его предложение.       — Ну… — мямлишь ты.       — Давай, скажи мне. Я сделаю все, что ты захочешь. — И он целует тебя в щеку, потом — в шею, и ты должна остановить его, пока все не зашло слишком далеко.       — Можешь почесать мне спинку? — Твоя глупая просьба заставляет его смеяться и зажмуривать глаза.       Ты смотришь на него с невозмутимым выражением лица, серьезно относясь к сказанному, и ему не требуется много времени, чтобы понять, что ты не шутишь.       Итак, с улыбкой и легким прикосновением к твоему плечу он заставляет тебя сесть прямо, чтобы он мог помассировать твою спину. Он должен смеяться, ведь это такая обыденная просьба, но именно поэтому он любит тебя — и это те самые мелочи, которыми ты дорожишь.       — Не мог бы ты также пообещать поужинать со мной завтра? Пожалуйста? — добавляешь ты. Он останавливается, погружаясь в раздумия, прикусывая нижнюю губу.       — Хару? Я смогу поговорить с Майки, если понадобится.       — Нет-нет. Я возьму выходной, чтобы мы могли провести весь день вместе. Как тебе такое, сладкая?       Ты резко моргаешь и на мгновение оглядываешься на него, чтобы убедиться, что он не шутит. Он искренне улыбается, а потом ты притягиваешь его к себе, чтобы поцеловать в губы.       — Спасибо, Хару.