выдохни.

наверное, ему все же нечего сказать. это объясняет избегание, и не то чтобы это было прям явно. сколько бы казутора не думал, ему нечего было сказать майки. в голове пролетали глупые сцены с глупыми выражениями, по типу: слушай, прости что убил нашего общего лучшего друга, а ещё ты мой соулмейт. идиотизм и посмешище, ему совершенно точно нечего сказать. казутора смотрит вдаль, на размывающийся пейзаж заката, очки были безбожно глупо потеряны где-то на середине недели. и теперь он наслаждается каждой секундой его слегка «размытой жизни». тяжкий выдох будто ускользает прям так, с душой. когда тора смотрит в аквариум, и видит слегка набухшее тельце гуппи, соседи общипали плавник, добили. пальцы проходятся по лицу, потирая его до красноты. за окном дождь, и ханемия неиронично выйдет во двор с ножом и пакетом, чтобы отправить малыша в последний путь. он понимает, понимает что тот прожил неплохую жизнь, около года с ним. что будет покоится в земле, а не в канализации, и это немного успокаивает. немного. он никогда не понимал тех, кто смывает рыбок в туалет, они тоже питомцы, они тоже твои, чем они заслужили кануть в небытие среди множества чужих испражнений. это как смыть кота или родственника в унитаз. он в последний раз втыкает в нож землю, выкапывая ямку в чертовой грунтовой почве, кладёт малыша, покрывая сверху землей. прикладывает голую руку прям так, к влажной земле. — покойся с миром, малыш. грустно, тоска навевает сверху, накрывает шлейфом. казутора думает что день отвратительный, и как же хорошо, что он подходит к концу. сердце мерно постукивает, местами сбиваясь с ритма. в руках привычным образом поваляется пачка клубничных сигарет, и исчезает довольно быстро — всё же, дождь ещё не закончился. табачный дым скользит между губ, по горлу к лёгким, и обратно, пока хозяин действий старательно представляет как тревоги выскользают точно так же, вместе с дымом, и развеиваются в ничто. ханемия пьёт чай, и непроизвольно зависает размешивая сахар в кружке, скрипя ложкой о дно. в голову отрезками лезут давние воспоминания, локоны длинных чёрных волос, клыки, карие глаза. тора улыбается — вспоминает детские нелепые драки, шутки, обещания. хмурится — простуды, ссоры, недопонимания. роняет ложку, разбрызгивая зелёный чай с лимоном, роняет её вместе с рукой, роняет и голову на твёрдую поверхность стола, вжимая пальцами глаза вглубь, в глазницы. такаши… такаши мицуя. главный страх казуторы ханемии. страх… это не тот страх угрозы для жизни, этот страх глубинный. если так подумать, прошло столько лет, на протяжении которых, ханемия не смел появляться в поле зрения соулмейта его покойного лучшего друга. и хоть тору все еще пробивает дрожь от одних только мыслей, он больше не имеет права убегать от этого. он больше не имеет права трусливо прятаться. казутора нервно поджимает губы, набирая номер чифую. пробить адрес мицуи не должно составить огромного труда.

***

в принципе, думает казу кусая кончик собственного языка, останавливая внутренний порыв неясных для него чувств, нет в этом ничего удивительного, ему не слишком часто везло по жизни. так или иначе, то, что его каким-то образом поставили в пару по проекту с сано манджиро, еще не значит что он обречен. не обречен же? он косит взгляд в сторону мацуно. оберечен. по взгляду чифую читается «я обязательно похороню тебя рядом с баджи» вдох. это будет сложно, но выполнимо. вопреки своим мыслям, юноша сутулится, пряча лицо в руках. две недели, две недели, им же не обязательно видеться? достаточно поделить обязанности на двоих, и просто выполнять свою часть обязанностей. тора правда надеется на то, что их контакт будет минимальным.