выдохни.

уши заполняются водой, мерзкой, холодной. его окатывает. она повсюду: снаружи, в одежде, на руках, лице, волосах, в глазах, сердце, желудке, душе. медленное разложение тела начинается с этого? если не с этого, то с чего? как ещё назвать это? и если это не смерть, то цуя клянётся что готов исправить это недоразумение. холодный пот течёт по виску, щеке, шее, прямиком в одежду. сердце колотится с большой скоростью. и, казалось бы, бред про то, что некоторые люди готовы были выплюнуть свои сердца от ускоренного сердцебиения, больше не кажется бредом. честно говоря, такаши готов помочь этому, он готов выплюнуть сердце, прирезать глотку, вскрыть грудную полость и вытащить болезненную мышцу, если бы только не она. но он должен убедиться в том, что происходит. а что именно происходит, и о чем он догадывается, он уже вовсе не понимает. голова заполнена пустыми мыслями, они пролетают как бы на фоне, и стираются тут же, моментально не оставляя и следа. такаши не может прощупать атмосферу вокруг и опору под ногами. реальность стирается в пыль, он не различает ничего: ни звуков, ни ощущений, ни запахов, ни местоположение. все стирается, и одновременно с этим в комок собирается что-то страшное. что-то очень опасное.

back

— заходи быстрее! вода тёплая! — мицуя машет рукой. — да ты пиздишь! она ахуеть какая холодная! — баджи скалит зубы, и наматывает круги у берега, моча лишь ступни. — это было твоей идеей! мицуя громко смеётся, слыша эхо своего смеха от поверхности воды. его забавляет то, как обычно борзый-на-все-лезущий баджи не может преодолеть преграду в виде прохладной воды. которая, кстати, становится тёплой, как только начинаешь двигаться в ней. кейске прикусывает губу, хмурит брови, и никак не может привыкнуть к температуре. но как только осознает, что сейчас не подходящий момент для того, чтобы медлить, — ведь он в одних плавках, а сгибать руку в локте вечно невозможно, — ныряет в воду с головой, и выныривает покрываясь мурашками, в добавок ко всему ещё и трясётся словно старая стиральная машинка. такаши прыскает в кулак, и плывёт туда, где поглубже, потому что плескаться на мели занятие не такое уж и веселое, да и там холоднее. а ещё потому что кейске обязательно поплывёт за ним. кейске теряет такаши из виду, орёт матом о том, в каком благом месте тот потерялся. мицуя не сдерживаясь смеётся, и вытягивает руку, чтобы баджи увидел где он. далековато отплыл. — ты, ебать, в своём уме? — что такого? — сейчас уже ночь, а ты отплыл за три пизды. если ты утонешь, я не смогу найти тебя. — пф, котёнок испугался. кейске даёт мицуе подзатыльник, и требует вернуться на мель, потому что ему там спокойнее. цуя громко и заразно смеётся над баджи, потому что кейске — шило в жопе, а боится такой мелочи. конечно же такаши убегает от напускной злости баджи, старается всеми силами, вот только в воде двигаться сложно, как во сне — попытки убегать какие-то совсем жалкие. они нелепо, по-подростковому искренне и глупо признаются друг другу, при лунной дорожке, под тихий, отдалённый гул города. соединяют предплечья: клыкастый дракон, окольцевавший борт, приобретает цвета под мягкий поцелуй соулмейтов. их прошибает лёгким током, тела будто совсем воздушные, такие лёгкие и приятные, они почти засыпают в сладкой неге, только лёгкий жар от меток держит их нитью за реальность.

now

дезориентация во времени стирает все грани пространства, и ощущение беспомощности зашкаливает. цуя не помнит где он: дома, в школе, на улице? он ощущает себя древесным листочком, который по «счастливой» случайности попал на поверхность бушующей воды, и теперь его несёт в стороны, и контроль — будто что-то за гранью, что-то недостижимое. в какой-то момент он перестаёт ощущать даже себя, сердце надламывает, и он горит, теперь он горит, всего слишком много. нет. не всего. слишком много боли, разные привкусы боли, диапазон распознания ощущений ломается так же, как и ломает такаши.

back

кейске смотрит со стороны за работой мицуи и крепче держит за хвост острое желание помешать процессу, привлечь к себе внимание, и не отпускать, ни секундой более. у него к нему безграничный прилив нежности, у него к нему яркое желание кусать за нежную кожу, земное притяжение и вселенская ласка. порой кажется он может взорваться на месте от переполняющих его ощущений в присутствии такого домашнего цуи, что в пору пищать как детская игрушка на фальцете до разрывающегося стекла. но баджи кейске не так уж прост, он позволяет себе роскошь, вести себя дерзко, резко, грубо-нежно. нахальная ухмылка сверкает прямо перед лицом мицуи, когда он разворачивается, чтобы достать новую упаковку ниток. лёгкий испуг, движение в бок, секундное молчание, и заливистый смех. кейске хмурится, еле заметно надувная щеки и пристально смотрит на такаши. на такаши, которому смешно до колик в животе, который, кажется, готов упасть на паркет и кататься из стороны в сторону. и, если быть честным, обида с непониманием отступают от горла, тают, растекаются и растворяются внутри, будто их никогда и не было. их любовь приняла своеобразную форму, которую они собственноручно слепили, и поставили на самое видное место. чтобы каждый раз, проходя мимо, оглаживать её ладонями, пальцами, взглядом. и сдувать пылинки, чтобы блестело каждую секунду, начиная с самого её зарождения. они порой неуклюже обнимаются, спотыкаются, держась за руки, на льду, и падают также несуразно, каждый из которых всеми силами старается уберечь другого от падения. они нежно трутся носами посреди холодной ночи, согревая друг друга, переплетаясь в единое, — без пошлости, — в единое чистое, истинное, горячее. они любят так, как умеют только они: поцелуями в лоб по утрам, поцелуями в губы по ночам. объятьями сильными, нежными. заботой своеобразной, грубоватой, глупой, нежной. ссорами несерьёзными, крепкими перемириями. — кейске!

now

— кейске! он в пустоту истошно кричит, скулит, надрывает связки, хрипит, продолжая кричать одно и то же слово. он видит своё тело, истекающее кровью. будто чувствует ручьи алой, горячей, по ледяному телу, пустые глазницы, истошный крик. это тело. это не его. оно. кейске.