Одной зимней ночью

      Ночь. Серебряный диск луны отрешённо глядит на расстилающиеся под чернильным небом просторы, пока россыпи звёзд изредка перемигиваются с теми, кто не спит в такое позднее время. Костлявые деревья отбрасывают причудливые тёмные тени на девственно ровное снежное одеяло, укрывающее землю на мили вокруг, и только вдалеке, в северном направлении, смутно виднеется стена Мария.       Холодно.       Леви ёжится и на вдохе прячет нос под воротником мехового плаща, чтобы хоть немного отогреть промёрзшие лёгкие, и после выдыхает густой переливающийся в лунном свете пар. Агрессивно потирает заледеневшие руки — не привык он носить перчатки, а сейчас, сидя на дозорной башне с полуразрушенными зубцами и напряжённо вглядываясь вдаль, успел пожалеть об этом не один десяток раз. Хотя сам и вызвался подежурить, а иначе бы отправили кого-то из новобранцев. Они зелёные ещё и юные, им спать по-хорошему надо ночью, да набираться сил, а он что, ему не трудно. И глаз у него зоркий, если что какая беда — заметит сразу, всё равно от бессонницы бы опять страдал.       Но беда, к счастью, не предвидится, ночь уже давно перекатилась за половину, неминуемо приближается по-зимнему поздний рассвет, а титаны, как им и полагается, сейчас в полной или частичной отключке. Леви периодически наблюдает за парочкой пятиметровых, улёгшихся на опушке леса в нескольких милях от замка, в котором они остановились на ночь, но больше никого не видать.       Январь в этот раз выдался на редкость студёным, и чёрт бы побрал Эрвина с его планами, которые не терпят отлагательств. Если Леви или кто-то ещё из Корпуса тут окочурится прямо на смотровой башне, это будет его вина. Морозный воздух буквально проникает под кожу, царапает вены изнутри и пускает судороги по мышцам, а меховой плащ не помогает ни капельки. Разжечь бы огонь, да слишком заметно будет издалека. Вот и остаётся только сидеть на стылом камне, подтянув ноги к груди и натянув капюшон пониже на лоб, да потирать руки, чтобы вконец не онемели.       Сосредоточенный на обязанностях дозорного в такое суровое время, Леви не обращает внимания, как позади него тихо скрипят проржавелые дверные петли, поэтому он чуть не вскакивает от неожиданности, едва гость на его башне подаёт голос.       — Леви, ты как тут?       — В порядке, — откликается он, — а ты чего припёрся?       Оборачиваться не надо, чтобы узнать голос, но соблазн велик. И оправдывает всё любопытство: Эрвин выглядит мистически утончённо и красиво, обласканный лунным свечением; аккуратно уложенные с утра волосы немного подрастрепались, ясные голубые глаза глядят с некоторой озабоченностью из-под широких нахмуренных бровей. Эрвин подходит ближе и кладёт руку на худое плечо.       — Ты весь дрожишь, — в голосе нескрываемая тревога, — пошли-ка внутрь.       — Я ещё могу посидеть, пусть спят, — Леви противится. Фыркает и одёргивает плечо, хотя хотелось бы наоборот к ладони прижаться, да почувствовать её по всему телу, настолько она показалась горячей.       — Я разбужу Кирштайна, а ты лучше иди ко мне. Я камин растопил для работы, — Эрвин заявляет безапелляционно и, подхватив Леви под мышками, легко ставит его на ноги.       Которые тут же едва не подкашиваются от того, насколько затекли, но Леви вовремя хватается за плащ Эрвина. Тот придерживает Леви под локоть и спокойно выжидает, пока он привыкнет к стоячему положению.       — Не трогай малышню, пусть спят.       — Хорошо, тогда Закариаса пошлю, только ты тут не останешься, — Эрвин касается его обмёрзшей руки, — ты ужасно продрог, нельзя же так. Почему не взял перчатки?       — Знаешь же, что ненавижу их носить.       — Мои бы одолжил хотя бы на дежурство, — укоризненно замечает Эрвин и подталкивает Леви к выходу с башни, — в основной части здания по левой лестнице на второй этаж, потом по коридору третья дверь слева. Найдёшь?       Леви лишь отмахивается, мол, да понял я, понял, и ступает на лестницу.       Хотя всё здание давно слилось с природой и температура внутри практически такая же, как снаружи, внутри неоспоримое преимущество — нет ветра. Но при этом высокая влажность, так что с какой стороны тут посмотреть на преимущества.       В самом низу, где раньше была кухня, остальные затопили печь и, поужинав, там же улеглись спать, кто на лавках, кто прямо на полу, прижавшись друг к другу. Не хватает только двоих — Леви, который ушёл наверх, да Эрвина, который на правах командующего нашёл себе на ночь чей-то запылённый кабинет, чтобы провести добрую половину ночи за нескончаемыми бумагами с наработками, которые непонятно зачем таскает с собой. Этот человек определённо не знает, что такое здоровый сон, хотя, конечно, не Леви его критиковать.       Он блуждает в узких полутёмных коридорах, заглянув сперва на кухню, чтобы умыться и глотнуть остатки тёплого чая, и затем, наконец, находит нужную дверь по мельтешащим отблескам вдоль поверхности пола и заходит.       Комната оказывается небольшой, окна зашторены, в камине тихо потрескивает огонь, отбрасывая причудливые тени на видавшие виды стены. В помещении минимум вещей, лишь покосившийся деревянный стол, да пара полупустых запылившихся шкафов, перед камином постелена плешивая медвежья шкура. Едва ли это место можно назвать уютным, учитывая примешавшийся к атмосфере кислый запах плесени, но делать особо нечего, поэтому Леви присаживается на шкуру, сбрасывает ботинки, разматывает портянки и протягивает закоченевшие ноги ближе к огню, упираясь пятками в каменный пол. Горячий воздух приятно облизывает огрубевшую кожу, и Леви с наслаждением прикрывает глаза. Понадобится много времени, чтобы окончательно отогреться, и его по-прежнему потряхивает, как на улице, но так уже явно лучше, нежели превращаться в ледяную статую среди ночи.       Эрвин вскоре заходит совершенно бесшумно и садится на корточки рядом. Игривое пламя в камине резко очерчивает потемневшие круги под его глазами и осунувшиеся черты лица.       — Почему ты не лёг спать? — спрашивает Леви, активно двигая пальцами ног, чтобы окончательно вернуть к ним чувствительность. — Завтра целый день нас ещё вести.       — Не мог спать, пока ты там мёрзнешь, оберегая наш покой, — просто отвечает Эрвин и пожимает плечами. Снимает свой плащ, кладёт на медвежью шкуру позади Леви мехом вверх и приглашающе хлопает по нему:       — Отдыхай.       — Как романтично, — Леви закатывает глаза, — неужто ни одной спальни не нашлось, почему здесь?       — Это было самое чистое помещение, я специально ещё и пол подмёл, — самодовольная улыбка скользит по губам, — надеюсь тебе тут уютно.       — Бывало и лучше. Сам-то спать собираешься? — Леви подтягивает ноги с пола, снимает тёплые штаны, верхнюю куртку, плащ и складывает аккуратно на стуле рядом всё, кроме плаща, — им укрываться будут. Забирается с ногами на плащ Эрвина и двигается к дальнему от камина краю:       — Ложись.       Эрвин отмахивается, но Леви хватает его за руку и тянет к себе:       — Я серьёзно.       — Тесновато будет, Леви.       — Зато теплее.       Эрвин еще недолго колеблется и всё-таки сдаётся. Раздевается до майки и кальсон и забирается к Леви под его плащ. Размер маловат, чтобы прикрыть длиннющие ноги, поэтому ступни остаются мёрзнуть снаружи. Леви собирается уж было взять что-то ещё из одежды, чтобы прикрыть их, но Эрвин крепко его обнимает со спины и целует в шею:       — Лежи, мне нормально.       — Потом, когда простудишься, я не буду тебе сопли подтирать, так и знай, — ворчит Леви и сворачивается калачиком, теснясь спиной к тёплому торсу. Он уже вроде бы согрелся, но даже сквозь медвежью шкуру и плащ Эрвина пробирает холодок с каменного пола.       — Холодно? — Эрвин обеспокоенно гладит его бок. Опускает руку ниже и сжимает небольшую прохладную ступню, чем смущает Леви.       — Спи уже, скоро согреюсь.       — Хочешь лечь ближе к огню?       — Я сказал: «спи»! — Леви сердито повышает голос и пинает надоедливого соседа по самодельной постели пяткой в бедро, на что Эрвин примирительно усмехается, обнимает Леви за талию и зарывается носом в волосах.       Непонятно, сколько времени осталось на сон, но, даже прикрыв глаза и постаравшись максимально расслабиться, Леви не может заснуть. Он ужасно устал и измучен, день был долгий, они выехали вчера с первыми лучами рассветного солнца и скакали чуть ли не до заката лишь с небольшими временными остановками, и это если не упоминать столкновения с несколькими девиантами и гораздо большим количеством обычных титанов. Не удалось избежать и сражения, но обошлось без потерь, и то, что сейчас все целые и невредимые спят в этом отдалённом от внешних стен заброшенном замке, да ещё и зимой, многое говорит о стратегических навыках Эрвина, и Леви от всей души желает, чтобы сегодняшний день прошёл не хуже, но даже эти мысли не успокаивают тихо зудящую морозцем по коже тревогу. Эрвин навалился чуть ли не всем телом на него, разогревшийся как печка под накинутым поверх плащом, но невозможность толком пошевелиться нервирует всё больше.       Леви кажется, что прошла целая вечность времени, а Эрвин уже в отрубе сопит ему в волосы, и, может, лучше было бы остаться и дежурить на башне, чем спать на холодном полу, как вдруг Эрвин смещает руку с талии, выправляет рубашку Леви из кальсон и кладёт её на напряжённый пресс, ласково гладит.       — Что ты делаешь?       — Успокаиваю тебя.       — Я спокоен, — недовольно ворчит Леви.       Эрвин не отвечает и касается губами края уха, целует, ведёт по нему кончиком носа, снова целует и покусывает. Леви прикрывает глаза и концентрируется на ощущениях, позволяя Эрвину делать то, что хочется. Он теряется в том, как бережно большая шершавая ладонь гладит его живот, задирает рубашку выше и массирует грудь — особенно там, где сердце невольно ускоряет своё биение, сжимает несильно соски один за другим, оттягивает их немного, а потом снова гладит, и вот уже скользит ниже, под край белья, замирает вопросительно, но Леви ничего не комментирует, лишь поворачивает лицо ближе к Эрвину, чтобы поцелуи достались не только уху, но и виску, щеке, губам.       У Эрвина губы сухие, обветренные, но целовать их приятно, Леви никогда не надоедает пробовать их, облизывать, покусывать, а затем проситься языком в чужой рот, где неизменно горячо и на вкус как чайный отвар, который Леви ему готовит по вечерам. Он дотягивается рукой до лица, шершавого и такого же обветренного, проводит пальцами по сухой коже: тепло, щетина прокалывает, но в этот момент Эрвин кажется таким особенно живым и реальным, что плешивая шкура под ними и паутина на потолке становятся не такими уж важными.       Эрвин приспускает чужие кальсоны и накрывает ладонью пах. Возбуждения пока нет, поэтому он жадно мнёт мягкости, покуда может дотянуться, и ласкает бархатистую кожу расслабленного члена и яичек. Леви решает не упоминать, что, вообще-то, они сутки уже не мылись, но тут вспоминает: руки у Эрвина, должно быть, тоже не сильно чистые. Он собирается возмущённо отпрянуть и успевает даже разорвать поцелуй, когда Эрвин, знающий его слишком хорошо, почёсывает пальцами другой руки макушку и воркует:       — Не волнуйся, я тщательно руки на кухне помыл и по пути старался ничего не трогать.       — Так ты что, планировал это с самого начала? — Леви с подозрением щурится.       — Допустим, я предполагал, что может понадобиться более действенный способ согреть тебя, — Эрвин отвечает уклончиво.       Леви на мгновение зависает, рассматривая, как свет от огня красиво переливается на его коже и золотит растрёпанные волосы. Усмехается, качает головой. Затем отворачивается и спускается ниже, прижимаясь обнажёнными ягодицами к ощутимо выпирающему под натянувшейся тканью кальсон возбуждению. По спине приятно пробегают мурашки от того, насколько Эрвин желает его даже в такой, не особо-то благоприятной ситуации. И, может, через несколько часов, когда придётся продирать глаза и мчаться дальше навстречу рассветному солнцу, они и пожалеют о том, что не сомкнули глаз этой ночью, но по крайней мере они не упустят этот момент близости. Хотелось бы верить — не последний.       Леви на ощупь стягивает штаны Эрвина под яйца, про себя ворча, что тот мог бы и сам это сделать, но Эрвин слишком уж занят тем, что расцеловывает чужую макушку, подложив Леви под голову свою руку, и сжимает его пах. У Леви холодные пальцы, и Эрвин заметно вздрагивает от прикосновений, но тут же в ответ трётся о его кожу, интенсивнее поглаживая ладный член в своей ладони, перебирает по чувствительной коже пальцами, размазывает предсемя с конца вдоль всей длины, сжимает яички и оттягивает их, внимательно слушая, как сбивается дыхание Леви в этой кромешной тишине, скрашиваемой лишь треском застарелых веток в камине.       Леви привык быть тихим. Даже когда они точно одни на ближайшие десятки квадратных метров, даже когда Эрвин просит погромче, ведь Эрвин любит ушами и его страшно возбуждает, когда он слышит, как любимому человеку хорошо. Но Леви всегда начеку и всегда старательно сдерживается, что бы ни вытворяли у него между ног. Это как бесконечная игра в кошки-мышки, когда Эрвин пытается подловить Леви в самый неожиданный момент и добиться сладостных звуков с его губ, но почти никогда не получается. А если получается — Леви кошмарно краснеет и сам себе затыкает рот. Вот и сейчас, Эрвин толкается членом между его ягодиц, всё жёстче надрачивая Леви, и почти не дышит — вслушивается в едва уловимые изменения в сдержанном, почти что чопорном дыхании Леви. Ему удаётся поймать приглушённый вздох и следом шипение, когда Эрвин сжимает сосок сквозь ткань, и тогда он касается губами края уха и шепчет:       — Ты знаешь, между нами и всеми остальными три лестничных пролёта.       — И что?       Леви дрожащей рукой направляет скользкий от предсемени член Эрвина плотнее между своих ягодиц и сжимается. Даже без проникновения есть ощущение крайне интимной близости, и то, как возбуждённо пульсируют венки под тонкой кожей зажатого им члена, как горячо греет родное дыхание взмокший висок, как сплелись их ноги в нечто невообразимое, но как будто единое, прошибает Леви током вдоль спины.       — Нас никто не услышит. Ты можешь… — Эрвин не договаривает и сам стонет, прижавшись щекой к щеке, когда Леви грубо надавливает пальцем на его уретру.       Но Леви понимает и так. Думает какое-то мгновение, замедляется. Неловко переворачивается лицом к Эрвину и всё равно не дотягивается до желанных губ, утыкается лицом в ключицы и шею. Остро пахнет дымом, лошадьми и потом. Он коротко лижет оголённый участок кожи, кусает, целует и прислоняется лбом к основанию шеи. Эрвин прячется носом в растрепавшихся прядях и соединяет в руке их члены; двигается сперва медленно, тягуче, постепенно наращивая темп.       И Леви расслабляется. Обнимает за плечи свободной рукой и дышит редко, сбивчиво, мимолётно касаясь губами горячей кожи. Тихо постанывает, прикусив нижнюю губу, когда Эрвин несдержанно срывается на беспорядочные движения, толкается в руку, царапает ногтями золотистую кожу и заканчивается, как человек, когда Эрвин с силой прижимает его ещё ближе, кончая на их животы с приглушённым стоном.       Жарко.       Тесно.       Уже вовсе не кажется, что за окном январская ночь, а они в чужом заброшенном замке на ледяном полу. Огонь в камине затухает, а в воздухе витает только один запах: секса. И он дурманит, заводит Леви, пленит, ведёт неясными порывами, и вот Леви уже судорожно дёргает майку Эрвина кверху, снимай-снимай, кидает её на стул, отправляет туда же своё белье и садится на чужой разгорячённый живот.       Эрвин теряется, смотрит с любопытством и придерживает чужие бёдра, а Леви трётся задницей почти отчаянно, так желанно и тоскливо, опирается одной ладонью на грудь и быстро дрочит себе второй.       — Ты… этого хотел?.. — выдавливает он, приближаясь к грани дрожащей рукой, жмурится и стонет в блаженстве на выдохе, когда пламенной судорогой прошивает всё тело и густое белёсое семя вязкими узорами ложится на восторженно вздымающуюся грудь.       — Если честно, даже не рассчитывал, — с придыханием шепчет Эрвин и гладит Леви по щеке, — спасибо.       Он долго не ждёт, пока Леви придёт в себя, выуживает из кармана кружевной носовой платок и тщательно вытирает их животы, а после комкает и отравляет платок в догорающий камин.       — Зачем ты его выкинул? — спрашивает Леви, когда Эрвин, вернув ему штаны (хотя сам остался без верха), накрывает его плащом и притягивает к себе.       — А что, предлагаешь везти его обратно как сувенир?       — Ты о стирке вообще никогда не слышал?       — Мне захотелось, чтобы память об этом моменте навсегда осталась здесь, — немного помолчав, сонно говорит Эрвин. Наконец их обоих разморило, когда сна осталось едва ли пара-тройка часов.       Леви задумывается над этим ответом. Считает щекой успокоившееся сердцебиение, машинально водит рукой по груди.       Молчание нарушает голос уже откровенно засыпающего Эрвина:       — Я думал, ты меня на тот свет пошлёшь, а сам будто во вкус вошёл. Ты меня удивил, что с тобой сегодня?       Леви молчит. Следит за беспощадными язычками пламени, пожирающими следы их прегрешения. Дыхание Эрвина постепенно выравнивается, голова склоняется на бок, и подбородок упирается в чужую макушку. Он засыпает, так и не дождавшись ответа.       — Отдыхай, Эрвин, — шёпотом произносит Леви и закрывает глаза.       Погружаясь в дрёму, он бормочет вдогонку:       — Ведь другого «сегодня» у нас может больше не быть.