С любовью, Гарри

— Смотрел сегодня на доску? — Какую доску? Гермиона тяжело вздыхает. — На нашу доску с объявлениями. Гарри, ты хоть иногда смотришь на нее? — Нет? — я пожимаю плечами и кусаю тост. Доска объявлений в нашей гостиной никогда меня особо не привлекала. Зачем она мне? Особенно, когда я на завтрак опаздываю. — Значит, не видел. — Не видел. Да что такое? — Там кто-то оставил записку… — Гермиона переходит почти на шепот. — И там написано, что у нас на курсе есть гей, — заканчивает за нее Рон. В животе что-то ухает. — Ничего себе, — надеюсь, мой тон ничем меня не выдает. Что мне вообще сказать? Удивиться, но особо не расспрашивать? Как будто мне слегка интересно, но не очень? Сердце гулко бьется. — И кто же это? — Никто не знает. В записке сказано только: “Никто не знает, что я гей”. Ого. — Но зачем кому-то писать такое? — я спрашиваю только затем, чтобы что-то сказать, заглушить отчаянные удары сердца. Я такой слабак. Слабак и тупица. — Наверное, ему одиноко, — говорит Гермиона. — Не с кем поговорить. — Кому? — тупо переспрашиваю я, потому что в этот самый момент в Большой зал входит Малфой под ручку с Паркинсон. Она почти виснет на нем и что-тот шепчет на ухо. Почти касается губами его шеи. Малфой криво улыбается. Надменный засранец. Я провожаю их взглядом, пока они идут к слизеринскому столу. — Тому, кто написал эту записку, — говорит Гермиона, и я с трудом отрываюсь от созерцания Малфоя, который теперь что-то говорит Паркинсон и обнимает ее за талию. Фу, как мерзко. — Он, наверное, совсем один, раз дошел до того, чтобы оставлять записки на доске. — Думаю, ты права, — я встаю. — Увидимся, ребята, я забыл кое-что в спальне. Я выхожу из Большого зала — теперь меня не видно — и срываюсь на бег.

***

“Теперь у меня все более-менее. А как еще может быть после войны? Все мы справляемся, как можем: кто-то лучше, кто-то хуже. Но есть одна вещь, о которой я не могу поговорить ни с родителями, ни с друзьями. Мой самый страшный секрет, раскрыть который у меня не хватает смелости. Никто не знает, что я гей. Нуар”. Я все перечитываю записку, которая прицеплена к нашей доске. Губы сами шепчут последнюю строчку: никто не знает, что я гей. Никто не знает, что я гей. Я гей. Я гей. Гей. Гей. ГЕЙ. Сегодня утром я прошел мимо доски, ни о чем не подозревая, хотя возле нее собралась целая толпа. А эта записка висела, висела специально для меня и ждала, когда я ее замечу. Слова темнеют на пергаменте; почерк смутно знаком, но я никак не могу вспомнить, где его видел. Я все пялюсь на записку, и мне кажется, что я проваливаюсь туда, внутрь, в тот смысл, что скрыт за ней. Она написана для меня. Уверен, тот, кто писал ее, и не подозревал об этом. Он, этот незнакомец, будто протянул мне руку в дружеском жесте, понуждая меня к честности, и вот, я принимаю его дружбу. Теперь между нами наш общий секрет. Я больше не одинок. Нуар.

***

Я забегаю в кабинет в последнюю секунду и плюхаюсь рядом с Роном, с трудом переводя дыхание. Флитвик говорит что-то, но в голове гудит, и я никак не могу вникнуть в смысл его слов. У меня рождается идея, и пусть она покажется глупой и ничего не выйдет. Я все равно попытаюсь.

***

“Привет, Нуар! Я совсем как ты. Как все мы, кто притворяется, что все в порядке. У меня отличные друзья, которым я могу рассказать все, что угодно. Кроме одного. Я никогда и никому этого не рассказывал. Я тоже храню секрет. Я такой же, как ты. Джеймс.” Я кладу письмо в конверт; подумав, спешно царапаю на обратной стороне “Нуару” на узком подоконнике совятни. Я наугад выбрал сову, и теперь привязываю письмо к ее лапке. — Отнеси это Нуару, — шепчу я, перебирая ее перья. Понятия не имею, сработает ли план: может, сова вернется ко мне с письмом или вовсе откажется лететь. Но потом сова вылетает в раскрытое окно и устремляется куда-то вниз, и мое сердце камнем падает за ней.

***

— Гарри! — Рон тычет меня в ребра. — Что? — Я спросил, что ты думаешь насчет всего этого. — Рон, потише, — раздраженно шикает Гермиона. Спасибо ей. Я бы предпочел вообще не обсуждать эту тему. МакГонагалл выписывает палочкой замысловатые узоры — показывает новое движение. — Так что ты думаешь? — теперь уже шепчет Рон. Да черт бы тебя побрал. — Ты о чем? — я делаю вид, что не понимаю. — Про того парня-гея. — Мне-то что, — пожимаю плечами. Вчера вечером, после ужина, на подоконнике нашей спальни меня ждала сова. Я вошел, и сова спикировала прямо мне на плечо. Ладони тут же вспотели, а сердце ушло в пятки. Я схватил письмо. На обороте было одно-единственное слово: “Джеймсу”. Рон с Гермионой все еще были на ужине. Я специально ушел пораньше, надеясь… на что-то подобное. Я отпустил сову — она улетела в распахнутое окно — и с колотящимся сердцем открыл конверт. Сработало, сработало, сработало! Давненько мне не было так страшно — и так безумно интересно.

***

“Дорогой Джеймс, Ты не представляешь, как я счастлив был получить твое письмо — и как мне теперь страшно. Так страшно, что я, не поверишь, целый день провел в раздумьях, отвечать тебе или нет. И все же я решил ответить. Надеюсь, сова тебя найдет. Ты молодец, что придумал такой способ связи; мне бы и в голову не пришло. Как ты мог понять из моего послания в гостиной, поговорить об этом мне абсолютно не с кем. Спасибо, что вызвался быть моим собеседником. Ты не представляешь, каким счастьем для меня было узнать, что я такой не один. Я не знаю, кто ты, и все же я очень рад, что ты есть. Искренне твой, Нуар.”

***

— Привет. Джинни, привстав на носочки, легко целует меня в губы. — Привет, — я обнимаю ее и прижимаю к себе. — Как все прошло? Вчера у Джинни был просмотр на позицию охотника в Холихедских Гарпиях. — Неплохо, — она напускает на себя скромный вид, но по озорному блеску ее глаз я понимаю, что все прошло куда лучше, чем просто “неплохо”. — Ну давай, колись, — я легонько толкаю ее. — Гарри, меня взяли! — Джинни чуть не прыгает, ее лицо светится. Она сама — как яркий луч. — Мне предложили место! — Я так и знал! Я хватаю ее и кручу, прямо посреди вестибюля. Джинни хохочет. На нас смотрят. Плевать, пусть смотрят. Пусть видят нас счастливыми. Джинни запрокидывает голову; ее огненные волосы копной падают на лицо. Я целую ее в шею, подбородок, нос — куда угодно, куда могу дотянуться. Я так люблю ее — сейчас, в это самое мгновение. Она для меня — уют и тихая гавань, и я забываю все, кроме этого момента счастья. Пусть он длится вечно. Я хочу, чтобы время остановилось, и мы остались в нем: такими беззаботными и счастливыми. — У меня голова кружится, — смеется Джинни, и я ставлю ее на пол. — Ты умница, — я обнимаю ее; меня слегка ведет. Приходится закрыть глаза, чтобы поймать равновесие. Потом я моргаю, и мой взгляд тут же прикипает к Малфою. Он стоит, прислонившись к перилам у главной лестницы. Я не сразу понимаю, что улыбаюсь ему, как идиот, все еще думая о Джинни. Улыбка гаснет; Малфой отворачивается и уходит. Я снова смотрю на Джинни. — Они ждут меня после Нового года, — говорит она. Я замечаю краем глаза удаляющуюся спину Малфоя. Я почему-то не рад, что он нас увидел. Злость, раздражение — знакомые чувства при виде Малфоя, но есть что-то еще… — Я очень рад за тебя, — я обнимаю Джинни за плечи, и мы вместе идем в Большой зал, где все уже начинают обедать. — Я такая голодная! — Джинни обхватывает меня за талию. — Пойдем скорей! Мимо нас снова проходит Малфой, и наши взгляды вдруг встречаются. Он как-то странно на меня смотрит. То есть, он и раньше так смотрел, но сейчас добавилось что-то еще: там и надменность, и что-то вроде презрения, но я никак не могу поймать ту эмоцию. Как будто… он очарован. Я мог бы окликнуть его, догнать, посмотреть еще раз ему в глаза, чтобы понять… Да ну, бред какой-то. Малфой проходит мимо, и момент потерян. На обеде он совсем не смотрит в мою сторону. Да и с чего бы вдруг ему смотреть? Паркинсон, как обычно, липнет к нему и что-то говорит. Она постоянно что-то говорит, на ее лице еще такая гадкая улыбка появляется… бесит меня. Она кладет руку ему на плечо и целует в щеку, и вот тогда он вдруг вскидывает голову и смотрит прямо на меня. Я на всякий случай обнимаю Джинни. Не знаю, в какие игры он играет, но, когда Джинни поворачивается ко мне с вопросом в глазах, я смачно целую ее в губы. Ха. Пусть Малфой подавится.