С любовью, Гарри

У нас с Джинни все хорошо. Обычно. Почти всегда, да. Правда, после войны все пошло наперекосяк, но в целом все нормально. Мы ругаемся, потом миримся, но, видите ли, есть одна вещь… Эта вещь и то, к чему она ведет…с этим мне нелегко. Со мной явно что-то не так, если от одной мысли об этом мне делается дурно. Вот и сейчас рука Джинни скользит по моему животу и замирает на внутренней стороне бедра, возле самого паха и натянутых эрекцией джинсов…точнее, там, где эта эрекция должна быть… Лучше бы она просто оставила руку у меня на груди — было бы спокойнее. Но спокойствие — это не про Джинни; она вся состоит из огня и риска. Она судорожно выдыхает мне в губы. Забирается мне на колени и прижимает мои руки к изголовью кровати. Мы целуемся громко и влажно и оба понимаем, к чему все идет. Я вздрагиваю, когда она кусает мою губу. Мы одни в спальне, дверь закрыта: никто нас не потревожит. Я сжимаю ее талию; ладонь скользит ниже, за пояс ее штанов. Сердце гулко стучит, я ласкаю языком ее рот, все вокруг горит. Мы еще никогда так не целовались. Я стараюсь быть ненасытным… именно, что стараюсь. Ведь на самом деле я просто в ужасе. Я дико смущен, а под кожей бьется одна-единственная мысль: это не то, чего я хочу. Я просто делаю вид. С трудом я разрываю наш поцелуй. — Что случилось? — Джинни вся раскраснелась. Ее глаза подернуты дымкой, она тяжело дышит. — Послушай… — Что-то не так? — она выпрямляется, все еще у меня на коленях, и хмурится. — Ничего, просто… — я не могу подобрать слов. Что вообще говорят в таких случаях? — Просто… — я отвожу взгляд. — Да что такое?! Ее голос теряет страсть, и я понимаю, что момент испорчен. И Джинни тоже это понимает: теперь, даже если мы продолжим, эта ночь не станет ночью ее мечты, потому что я все испортил. — Мне кажется, нам не стоит… — я все еще не могу посмотреть ей в глаза. — Как скажешь, — отвечает Джинни, слезает с моих колен и встает рядом с кроватью. Ее тон обманчиво спокоен. Когда я все же поднимаю глаза, то непроизвольно ежусь: взглядом Джинни можно убивать. — Пока. Она открывает дверь, выпуская меня, и с силой захлопывает ее за мной.

***

На подходе к гостиной восьмого курса я вдруг встречаю Малфоя: он идет с другого конца коридора. Мы останавливаемся у дверей и ждем чего-то. Я хочу уже поскорее войти, но ручка со стороны Малфоя, и, чтобы дотянуться до нее, мне надо либо обойти Малфоя, либо перегнуться через него. Я не собираюсь делать ни того, ни другого. Малфой хмуро смотрит на меня и берется за ручку, но дверь не открывает. Просто держит ручку и смотрит на меня. Не знаю, как долго это продолжается, может, всего пару секунд, но эти секунды тянутся целую вечность, и мне очень неловко. Я совершенно не знаю, как вести себя с Малфоем. Он дико меня раздражает, но прежняя ненависть исчезла, будто потухла со временем. Мы оба слишком взрослые, чтобы продолжать нашу бессмысленную ребяческую вражду. — Прогуливаешь уроки, Поттер? — он ехидно усмехается, и я уже готов пересмотреть свои взгляды насчет вражды. А еще у меня ужасное настроение. — Ты дверь собираешься открывать или нет? Малфой закатывает глаза, но дверь все же открывает. Нет, не так. Он не просто ее открывает. Он распахивает ее и театрально кланяется, пропуская меня вперед. — Только после вас! Скрипя зубами, я вхожу в гостиную. — Да пошел ты. Прыгаю через две ступени, чтобы поскорее добраться до спальни. Меня бесит Малфой, я все похерил с Джинни, я просто злюсь на себя. Я хлопаю дверью так, что она дрожит. Слава Мерлину, что Малфой хотя бы не мой сосед. Я падаю на кровать и выдыхаю. К черту уроки. Не хочу никого видеть. Я достаю перо и пергамент и начинаю писать.

***

Привет, Нуар, Как твои дела? У меня сегодня отстойный день, и все потому, что я ни с кем не могу это обсудить. Не буду вдаваться в подробности. Не возражаешь, если мы поболтаем с тобой? Вообще, я хотел задать тебе один вопрос. Как ты понял, что ты гей? Джеймс

***

Привет, Джеймс, Рад был получить твое письмо. Честно говоря, я и не думал, что ты снова мне напишешь. Хорошо, что ты написал. Если что, можешь писать в любое время и о чем угодно. Что касается твоего вопроса… мне кажется, я всегда подозревал, что чем-то отличаюсь от других. Но четкое осознание пришло только в четырнадцать. Я, знаешь ли, всегда был большим поклонником Паддлмира, выписывал еженедельник и все такое. А потом я понял, что выписывал его не ради квиддича, а ради колдографий защитника Брайна Доэни. А ты как понял? Нуар.

***

Ну, было довольно много сигналов. Например, на третьем курсе мне постоянно снились сны об одном парне на нашем курсе. Он, вообще-то, был тем еще засранцем, и мы никогда не ладили, так что эти сны порядком сбивали меня с толку. Потом я слегка запал на одного известного зарубежного игрока. С другой стороны, мой близкий друг тоже был повернут на нем, так что я себя успокаивал тем, что это нормальная реакция. В то же время к нам приехала девушка-вейла, и все парни от нее тащились. Ну, все, кроме меня. Тогда я уже усомнился в своей «нормальности», тогда появились первые подозрения. Потом у меня впервые появилась девушка. Ну, не совсем девушка… мы просто пару раз целовались. Ужасно, хочу сказать. Я был совсем неопытным. В общем, у нас ничего не вышло. А потом я как-то увидел старшего брата моего друга, и все встало на свои места. Ты даже не представляешь, как я боялся, что друг что-то узнает. Ну вот как-то так я и понял. Ты, наверное, думаешь, что до меня совсем туго доходит, раз понадобилось столько времени. Ты-то быстро разобрался в себе. P.S. Значит, мне теперь надо пристально искать в школе фанатов Паддлмира, да? Джеймс.

***

Нет, Джеймс, я не думаю, что до тебя туго доходит. Хотя, учитывая ту вейлу… Мне она, кстати, тоже не понравилась. Мы же о Флер Делакур? Правда, к тому времени я уже знал, что я гей. А вот Виктор Крам был вполне ничего, в моем вкусе. Ты ведь о нем говорил? P.S. Мне очень любопытно, на каком ты факультете, но пусть лучше это останется тайной. Твои письма… они придают мне уверенности. С тобой я чувствую себя в безопасности. Нуар.

***

Ахахаха, ну почему я постоянно забываю, что ты все это время тоже учился в Хогвартсе. Да, конечно, я говорил о Делакур и Краме. Что до моего факультета… Ну, скажу только, что Распределяющая шляпа хотела сначала отправить меня на другой факультет. Так что, кто еще в твоем вкусе? Можешь описать?

***

Что ты имеешь в виду, что Шляпа хотела отправить тебя на другой факультет?! Разве так бывает? И да, у меня есть свой типаж. Он, правда, претерпел некоторые изменения с четвертого курса. Тогда мне нравились высокие, темноволосые и загадочные. Теперь я уже не уверен насчет загадочных. А у тебя есть типаж, Джеймс?

***

Не думаю. Мне не особо важна внешность. А что касается личных качеств — я думаю, ты вполне попадаешь в мой типаж, Нуар. Не знаю, как еще сказать. А что насчет Шляпы, то да, представляешь, так бывает. Я убедил ее распределить меня на другой факультет.

***

Убедил шляпу?! Ты меня поражаешь, Джеймс. Мне даже кажется, что ты настоящий слизеринец. Я прав?

***

Ну, не скажу. Но ход твоих мыслей довольно типичен для того, кто лишь понаслышке знает о Слизерине. Думаю, ты из Пуффендуя или Гриффиндора.

***

Так-так, Джеймс. Я чувствую когтевранские замашки.

***

А ты бы на каком факультете хотел меня видеть?

***

Хороший вопрос, Джеймс. Честно говоря, мне все равно, где ты учишься. Это не имеет значения, особенно теперь.

***

Как оказалось, фанатов Паддлмира не так-то легко отыскать, особенно если они ничем себя не выдают. Но есть и другая зацепка: почерк. Теперь я пристально рассматриваю каждое эссе, которое сдают однокурсники; подглядываю в их записи, в рисунки на полях учебников. Мне приходится осторожничать. Все же многие могут посчитать мои действия странными, если не сказать больше. В основном я проверяю гриффиндорцев, иногда — с осторожностью — ребят с других факультетов. Даже к слизеринцам иногда заглядываю. Ну, к тем, у которых, как несложно догадаться, нет девушек. Мои поиски ничего не приносят. Я нигде не могу отыскать похожий почерк. Он пишет «Д» с завитушкой; его «т» чуть крупнее остальных букв. Нигде ничего нет. Наверное, он специально меняет свой почерк. Что, конечно, умно, но мне отчего-то обидно. Такое ощущение, что он мне не доверяет. Но я ничего ему не говорю.

***

С начала нашей переписки проходит три недели, но мне кажется, что я знаю его целую вечность. Как будто он всегда незримо был рядом. Я уже не помню своей жизни до него. Как я вообще жил без такого друга? То есть, конечно, есть Рон и Гермиона. И мы часто болтаем, но это не то. А с Джинни мы вообще редко разговариваем… не говоря уже о той теме, которая волнует меня больше всего. Я вообще ни с кем не могу это обсудить, кроме Нуара. Каждый вечер после ужина я бегом возвращаюсь в спальню, чтобы дождаться его сову. Рон обычно зависает с Гермионой, что мне только на руку. Однажды он все же спросил, что за сова ко мне прилетает. Я сказал, что она из Пророка, мол, у меня берут интервью под Хэллоуин. Глупая отмазка, но другой я не придумал. Я написал Нуару, что мой сосед начал что-то подозревать, и лучше нам на сегодня закончить переписку. Это было вчера. А теперь сова принесла мне какой-то сверток, размером с небольшую коробочку. Внутри и впрямь оказался коробок: маленькая деревянная шкатулка с крышкой. Там записка: «Увеличь». Я накладываю заклинание, и шкатулка становится размером с мою ладонь. Для чего она мне? Я кручу ее так и сяк, но ни на дне, ни сверху ничего нет. Тогда я закрываю крышку, открываю снова — и там опять лежит записка. Готов поспорить, секунду назад ее там не было.

***

Считай, это нечто вроде почтового ящика. У меня есть шкатулка-двойник. Когда ты кладешь записку внутрь и закрываешь крышку, она появляется у меня, и наоборот. Так что теперь нам совы не нужны. Как тебе такая идея, Джеймс?

***

— Просто обалденно! — быстро царапаю я. — Где ты ее взял? Я кладу записку, закрываю крышку, потом открываю, и действительно — мое послание исчезло. Офигеть, работает! Я улыбаюсь, как идиот. Через пару минут проделываю тот же трюк: теперь в шкатулке лежит ответ от Нуара. — Я сам ее сделал. — Как?!!! — пишу я. — Вот так, — отвечает он. — Ты офигеть какой крутой! — Ну, если ты так думаешь… — Естественно, я так думаю! Просто класс! — Спасибо.

***

— Слушай, Нуар, я тут хотел спросить кое-что… Через неделю Хэллоуин. Пойдешь на вечеринку? — Да, а ты? — Я тоже. Ты будешь в костюме? — Нет. А почему ты спрашиваешь? — Да так. — Ну ладно.

***

Я таскаю с собой шкатулку повсюду. Проверяю, нет ли новых писем, когда никто не видит. Без сов наша переписка стала намного удобнее и безопаснее. До сих пор не могу понять, как ему удалось сотворить такую штуковину. Для меня это какой-то запредельный уровень крутости. Как-то раз мы даже переписывались прямо на уроке сдвоенных Зелий. Он начал первым; вот же бесстрашный. — Часто проверяешь, да? — гласила записка. Я чуть не рассмеялся вслух. Я ведь действительно постоянно щелкал крышкой, спрятавшись за своим котлом. — Что, будем переписываться прямо на Зельях?! Сердце гулко стучало, пока я закрывал шкатулку. Я высунулся из-за котла и оглядел кабинет. Хотелось встать и пройтись по классу, найти того, кто так же, как и я, прятал под партой или за котлом маленькую деревянную шкатулку. На занятии был весь восьмой курс, почти шестьдесят человек. И он был где-то здесь. Я снова обвел взглядом класс. Никто не выглядел подозрительным. Малфой в дальнем конце явно наслаждался процессом. Он что-то резал, помешивал, доливал, записывал, параллельно читая инструкцию в учебнике, который парил перед его носом, и еще как-то умудрялся болтать с Паркинсон. Мне казалось, еще чуть-чуть, и его зелье оживет и тоже заговорит. — Гарри, передай щипцы, — голос Рона вернул меня к реальности. Я вздрогнул, поерзал на стуле и передал щипцы, а потом, когда убедился, что Рон не смотрит, снова открыл шкатулку. На дне лежала записка. — А почему бы и нет?

***

Должен признаться, Джеймс, я соврал насчет того, что у меня не будет костюма на Хэллоуин. Я не готов пока встретиться с тобой лицом к лицу.

***

Свистит свисток, я взмываю в воздух и кидаю взгляд на Малфоя. Его волосы развевает ветер: челка открывает лоб. Щеки горят румянцем. У него такое странное, немного дикое выражение лица, как будто он чему-то очень рад и тщетно пытается это скрыть. Кажется, я еще никогда не видел его таким. — Что, испугался, Поттер? Выгибает свою чертову бровь и даже не удосуживается подождать, пока я отвечу: просто разворачивает свою метлу и устремляется прочь от меня. Говнюк. Я тоже отворачиваюсь, отлетаю на другой конец поля и высматриваю снитч. Это не настоящая игра, просто тренировка, но я все равно хочу надрать ему зад. Мимо меня пролетает Теодор Нотт, едва уклонившись от бладжера. Я вдруг замечаю, что он одет в синюю футболку с эмблемой Паддлмира. Погодите-ка. Я лечу за ним. Гойл отбивает бладжер, и Нотт ныряет вниз, прямо к Симусу, и вырывает квоффл у него из рук. — Тео, давай! — кричит Забини, кружа возле гриффиндорских колец. Нотт размахивается и кидает квоффл прямо в руки Забини, и тот, рисуясь, забивает мяч прямо в верхнее кольцо. Рон не успевает поймать. Малфой издает победный клич; Нотт хлопает Забини по плечу. «Теперь я буду присматриваться к фанатам Паддлмира», — как-то написал я ему. Почерк Нотта совсем не похож на почерк Нуара, но его легко изменить, ведь правда? И Нотт вроде бы умный и довольно сдержанный. Он подчеркнуто вежлив со всеми, но замкнут. У него хорошие оценки, и он очень похож на тот образ, который я нарисовал себе: спокойный и немного ботаник. И если задуматься, Нотт Теодор… Нуар… есть что-то созвучное. Тео неплох собой, я должен признать. Я был бы не против, окажись он Нуаром. Будем откровенны: такие вещи, как внешность, все же важны, что бы я ни писал раньше. Я бы точно не хотел, чтобы Нуар оказался, например, Гойлом. От одной мысли передергивает. Нет, Гойл точно не может быть Нуаром. Мой взгляд скользит от Нотта к Забини. Он, должен признаться, хорошо смотрится в форме. Он стройный, высокий и грациозный. Его лицо необъяснимо отталкивает, но есть в Забини что-то такое, первобытное… Между прочим, я позволяю себе такие мысли только потому, что мы с Нуаром подружились. Раньше мне было бы даже стыдно думать о парнях в таком ключе. Это…опьяняет. Еще есть этот парень, Уильям Уайз, слизеринский защитник. Он тоже ничего, но не мой типаж. Хотя я не особо знаю, что у меня за типаж, но Уайз точно — абсолютно точно — не в моем вкусе. Я поднимаю взгляд и вдруг вижу Малфоя. Его волосы блестят золотом в лучах солнца. Он не смотрит на меня, просто чему-то улыбается, и мне выдается шанс как следует рассмотреть его. Что ж, если не учитывать тот факт, что это Малфой… буду откровенным, если бы он был незнакомцем, которого я встретил только что… ну, не буду отрицать, я бы сказал, что он очень красив. Интересно, что бы подумал обо мне Малфой, будь я сам незнакомцем? Посчитал бы он меня симпатичным? Ээ… ладно, меня что-то занесло. Совсем с ума спятил. Малфой молнией ныряет вниз, и я лечу за ним, сам не понимая, зачем. И только потом до меня доходит: он увидел снитч!

***

Некоторые на вечеринке шикарно разодеты. Я — нет. Не вижу в этом смысла, мне и так весело. Обвожу взглядом гостиную. Нуар говорил, что будет в костюме. В глазах рябит: слишком много народу. Весь восьмой курс. Невозможно сосредоточится и разглядеть всех. Наверное, я пьян. — Это созвездие Дракона! — в мысли врывается резкий голос Паркинсон. — Вот так макияж! Алкоголь приятно согревает тело. Я сижу в кресле у камина. Огневиски хорош, спасибо Симусу. Я перевожу взгляд на Малфоя: он стоит у стены со своим по обыкновению горделивым выражением. Горделиво-горячим. Горячим, ха-ха. Я делаю еще глоток. Малфой весь в черном: простые брюки и рубашка, расстегнутая на груди. И когда я говорю «простые», я не имею в виду простецкие. У Малфоя ничего простым не бывает. У него все такое… элегантно-простое. Лаконичное. У меня бы так никогда не вышло. Наверное, многое зависит от того, как себя подавать. Так сказать, язык тела и грация, или — в моем случае — отсутствие таковых. Я снова делаю глоток; огневиски жаром обдает горло, тепло устремляется вниз, до самых кончиков пальцев… О, да… Мои глаза скользят по стройному телу Малфоя, цепляются за черный кожаный ремень, обхватывающий его талию… Одна его рука в кармане… Ниже, ниже… Его ноги… Они всегда были такими длинными? Его лакированные туфли, носком которых он отстукивает ритм… Я дошел до самого низа и теперь возвращаюсь к его ремню (черт, почему его пряжка так блестит на фоне черных брюк?), к блеску его светлой кожи, виднеющейся в разрезе рубашки, к его шее — на ней какой-то замысловатый макияж — и, наконец, мой взгляд останавливается на его лице. — Это созвездие, придурок! — поучает Паркинсон Гойла. — Соз-вез-ди-е. Знаешь такое слово? Она теряет равновесие и хватается за Малфоя. Тот только закатывает глаза и отпивает глоток. Я никак не могу сфокусироваться, но потом вдруг вижу: лицо Малфоя и впрямь раскрашено чем-то серебристым и блестящим. Блестки отражают свет камина всякий раз, стоит ему повернуть голову. На лбу — россыпь звезд; они спускаются нитью под правым глазом, извиваются на шее и скрываются где-то под рубашкой. Я не знаю, как выглядит созвездие Дракона. Наверняка как-то так. — Я сама нарисовала, — Паркинсон довольно хлопает Малфоя по щеке. Я вижу, как он пытается уклониться. — Прости, сладкий, — лепечет она. — Честное слово, я ничего не размазала. Все-таки странная они парочка. Я делаю глоток. Очень странная. Пытаюсь поставить себя на место Малфоя. Брр. Ни за что бы не хотел быть парнем Паркинсон. Я вдруг понимаю, что мне срочно надо в туалет. В коридоре темно: кто-то погасил свечи. Я двигаюсь на ощупь, пальцами скольжу по холодной глади стен до самой двери в уборную. Поблизости вдруг раздается шорох: чей-то вздох и шепот, а потом кто-то врезается в стену. Я распахиваю дверь, и свет заливает темный коридор. В углу — Нотт и Дафна Гринграсс; ее руки у него под рубашкой. Они замирают. Нотт медленно оборачивается ко мне. — Поттер, будь добр, закрой дверь. — Ага, — бормочу я, быстро захожу в уборную и плотно закрываю дверь. Вот дерьмо. Когда я выхожу, они все еще тут, в углу. Ладно, значит, Нотт не Нуар. Нуар не Нотт, почти в рифму, ха-ха. Ну и плевать. Он всегда казался мне слишком сдержанным. Ну, ладно. После увиденного я готов поменять свое мнение. Он вполне себе несдержанный, просто не с парнями. Бля, как же я напился. Меня заносит, но каким-то чудом я цепляюсь за ручку двери в гостиную. Ладно, ладно. Стоять. Я захожу. — Шестьдесят два! Шестьдесят три! Шестьдесят четыре! — громко скандируют внутри. Что ж так народу-то много?! Тяжело опираясь на дверь, я оглядываю гостиную. В центре стоят три пары, вокруг них — скандирующая толпа. Парочки целуются — точнее, пожирают друг друга — прямо под гигантской омелой. — Восемьдесят семь! Восемьдесят восемь! Омела? Да сегодня ж чертов Хэллоуин. Похоже, всем плевать. Одна парочка сдается: им явно не хватает воздуха. Толпа разочарованно стонет. Невилл весь раскраснелся; одной рукой обнимает такую же красную Сьюзан Боунс. Мерлин, да что за чертовщина здесь творится?! Оставшиеся две пары полностью поглощены друг другом. Я вглядываюсь внимательнее. Темные кудрявые волосы… девушка рукой сжимает рубашку парня… бля… Это Рон с Гермионой сосутся прямо у всех на виду. Я поспешно отворачиваюсь. Не знаю… я и раньше видел, как они целуются, но это… это даже не похоже на поцелуй. Это просто неправильно. Нельзя выставлять такое напоказ. По крайней мере, мне стыдно на них смотреть. Я трясу головой. Нет, я, определенно, слишком пьян. — Двести! Рон с Гермионой разрывают поцелуй и тяжело дышат. Теперь взгляды всех прикованы к оставшейся парочке. Конечно, это Малфой и Паркинсон. Слиплись почти в одно тело и пытаются высосать душу друг из друга. Я смотрю, как Малфой сжимает горло Паркинсон, а другой рукой обхватывает ее талию, прижимая ее к себе так близко, что, казалось бы, ближе уже невозможно. Как зачарованный, я слежу за движением его языка и челюсти. У него на шее красные полосы от ее ногтей. Лицо горит. Я понимаю, что не должен смотреть, но не могу оторвать взгляда. У меня пиздец как стоит. — Триста один! Шквал аплодисментов. Они все не прекращают. — Да ладно, ребята, хватит уже, — кричит Забини. — Вы и так тут всех завели. И только тогда Малфой отрывается от Паркинсон. Пьяными взглядами они обводят всех присутствующих. Губы Малфоя красные и припухшие, а грим размазан по щекам. Рубашка бесстыдно расстегнута: я вижу острые линии ключиц и серебряные звезды. Я не могу отвести от него глаз. Музыка слишком громкая, меня штормит, люди кажутся просто всполохами света, и только Малфой пребывает в резком фокусе моего внимания. Он похож на статую. Вытирает следы красной помады с подбородка и губ и почему-то ухмыляется, глядя на свои испачканные пальцы. Как же он красив. Я вываливаюсь из гостиной, чуть не падаю на пороге. Я чертовски пьян. И когда я успел столько вылакать? Срочно нужен свежий воздух… или еще что-то. Я возвращаюсь в уборную и брызгаю в лицо холодной водой, а потом тяжело опираюсь на раковину, чтобы посмотреть на себя в зеркало. — Вы пьяны, молодой человек, — говорит мне оно. — Пиздец как верно, — отвечаю я. — Очень пьяны, — соглашается зеркало. Я в последний раз провожу мокрой рукой по лицу и волосам и ухожу из туалета. Стоит мне открыть дверь в гостиную, как я тут же врезаюсь в Симуса. — Вот ты где! — радостно кричит он и тянет меня куда-то. — Давай, мы уже заждались. — Меня? — Да, — он толкает меня в центр комнаты, где все сидят, образуя подобие круга. Там все слизеринцы, Дин, Невилл и Сьюзан; кто-то из когтевранцев и пуффендуйцев. Гермиона с Роном не участвуют: сидят у камина и о чем-то разговаривают. — Присаживайся, Поттер, — говорит Паркинсон. — Мы уже заждались. Она кладет в центр круга пустую бутылку из-под сливочного пива и садится обратно в круг. — Мы будем играть в бутылочку? — я тоже сажусь. Почему бы и нет, в конце концов. Я пришел повеселиться. — Да, — отвечает Паркинсон. — Правила просты: тот, кто крутит бутылочку, целует того, на кого она укажет. Давай, милый, начинай, — она хлопает Малфоя по плечу. Я вспоминаю, как они целовались под омелой, и почему-то злюсь. Сейчас Малфою опять обломится поцелуй, а его девушке как будто плевать. Меня это раздражает. Малфой жмурится, указывая палочкой на бутылку. Заклинание раскручивает ее; у меня перед глазами тоже все плывет. Я почти не дышу. У меня опять встанет, если Малфой начнет целоваться. Проходит вечность, прежде чем бутылка замедляет свой ход. Все тише… тише… еще чуть-чуть. И вот она замирает. Кто-то свистит. Я поднимаю взгляд. Паркинсон хихикает. — Неожиданно, — изрекает Забини. Краем глаза я вижу, как Гермиона прикрывает лицо. Тогда я все же смотрю на бутылку. О, нет. Чертова бутылка показывает прямо на меня. Бля. Я смотрю на Малфоя: он необыкновенно тих. Ладони резко потеют. Я не могу прочитать выражение его лица, но вижу, что его зрачки расширены, а на скулах алеет румянец. Уж не знаю, что написано на моем лице. Надеюсь, не мои мысли, потому что сейчас я не могу думать ни о чем, кроме припухших губ Малфоя и его языка. У меня встает, и я пьян. Пиздец. Сердце стучит, как оголтелое. — Правила есть правила, — говорит Дафна. Проходит еще мгновение. Малфой встает. — Да, покажи ему, Драко! — орет Забини и хлопает в ладоши. Я тоже встаю и на ватных ногах иду в центр круга, туда, где меня уже ждет Малфой. Пресвятые небеса, это не сон. Я не помню, как дышать. Он подходит ближе. На щеках у него размазаны блестки: от звезд ничего не осталось. Даже его волосы блестят, словно снег на солнце. Он так близко; наши ступни почти касаются; осталось совсем чуть-чуть. Он буквально на дюйм выше меня, ерунда просто. Его зрачки расширены, глаза — темно-серые, а брови темнее волос. — Черт, Гарри, я тебе не завидую! — орет Симус. — Давай, Гарри, сделай это, — кричит кто-то, и все смеются. Мой взгляд падает на его губы; на них — след от помады Паркинсон. Его не должно там быть. — Давайте, парни. Только по-настоящему! — это Паркинсон. — Одним чмоком не отделаетесь. — Да к черту, — шипит Малфой. И прежде, чем я успеваю сообразить, он целует меня. Мерлин. На его языке я чувствую вкус алкоголя. Он такой горячий. Я вдруг понимаю, что целую его в ответ. Я бы точно упал, если бы он крепко не придерживал мой затылок. Он выдыхает мне в рот и скользит языком, глубже, глубже, и все, что мне хочется — это схватить его и прижать к себе как можно сильнее. Его запах сводит меня с ума. У меня стоит только так. Я никогда раньше не целовался с парнем. — Да чтоб меня… — раздается чей-то голос. Голос Джинни. Я отпрыгиваю от Малфоя. — Ты, должно быть, совсем напился. Щеки горят. Я не до конца осознаю происходящее. А еще мне чертовски стыдно. — Мы играем в бутылочку, хочешь с нами? — весело щебечет Паркинсон. — Мальчишкам, как видишь, понравилось. Я не осмеливаюсь поднять взгляд на Малфоя. Кажется, он пьян не хуже меня, иначе у меня нет объяснения случившемуся. Потом он садится, и я, как идиот, остаюсь в центре круга один. — Ладно, ребята, я пошел, — бормочу я и иду к Джинни. Она берет меня за руку и выводит из гостиной. — Пойдем, подышим воздухом. Честно говоря, я не особо помню, что происходит потом. Кажется, мы, действительно, гуляем. А потом я лежу в кровати и совершенно не помню, каким образом там оказался.