soulmate

      «То ли мир сошёл с ума, то ли я сошёл с ума, но безумною весной… что ты делаешь со мной, мой белокурый ангел?»       Изуку не знает и не помнит, что такое чувство стыда или же хотя бы крошечная неловкость — только не тогда, когда на него смотрят так, и уж точно не тогда, когда в его скромной квартире столь чудесный гость. И даже если он так сильно похож на любимого всеми героя — Всесильного, у юноши своё мнение на этот счёт.       «Он гораздо лучше, — фыркает Мидория, вспоминая самую первую встречу с Тошинори, и… было полнейшей неожиданностью встретить такого человека в столь сомнительных заведениях — в местных клубах, но есть кое-что ещё более неожиданное, — в миллион раз лучше».       Большинство советов от друзей, как, впрочем, и помощь от них, в девяносто девяти процентов случаев из ста оканчивались не самым лучшим, по правде говоря, образом, и юноша был уверен на миллион, что их очередная затея окажется такой же ужасной, как и всегда — не то чтобы друзья желали ему зла.       Но им порядком надоело видеть Изуку одиноким, настолько одиноким: казалось, что его носкам, теряющимся чаще, чем хотелось бы, и то было намного легче найти их настоящую пару, чем подобрать Мидории подходящего человека, который устроил бы его больше, чем кто-либо другой; больше, чем сам Всесильный…       И отчаявшись, вероятно, до самой крайней стадии, Урарака, Бакуго, Киришима и присоединившиеся к ним в последствии; в кои-то веки смогли вытащить своего друга из дома в ночной клуб, какой бы сложной ни была задача — не похоже на то, что Изуку воодушевился их очередной идеей.       Однако ему всё равно почти нечем заняться в этот вечер, поэтому… почему бы не попробовать хотя бы один крошечный раз в своей жизни? Нельзя сказать, что Мидорию в целом интересовали отношения и всё связанное с ними, включая интимную близость или же что-то посерьёзней — он и впрямь практически не задумывался об этом, отдавая предпочтение карьере.       По крайней мере, до некоторых пор — до того времени, как в клубе — место, где действительно много людей и не меньшее количество знакомств; застряв практически в самом углу и не желая выбираться оттуда, в конце концов приметил в соседнем углу, за одним из столиков, подозрительно похожего на Всесильного человека.       Возможно, если бы не этот факт, Изуку продолжил бы гордо липнуть к стене в клубе, в то время как его друзья беззаботно поддавались ветру молодости, ветру юности, танцуя под очередную зажигательную песню где-то посередине танцпола — самое главное скопление посетителей в клубе, не считая бар.       …и вопреки всем своим изначальным планам — дождаться, когда всё это закончится, и в полном одиночестве вернуться домой, чтобы продолжить работу или просто-напросто отдохнуть; он неожиданно даже для самого себя идёт к тому мужчине, неловко выпаливая первое, что приходит на ум:       — Тебя тоже вытащили сюда друзья?       В тот момент, когда незнакомец оборачивается, устремляя свой взгляд прямо на молодого человека; единственное, о чём думает Мидория в тот момент: «Это не Всесильный, точно не он». Впрочем, нельзя сказать, что подобный факт хоть немного расстроил его.       Потому что несмотря на то, что Тошинори Яги — как представился незнакомец; не Всесильный, он не менее… ах, Изуку и раньше считал мужчин привлекательными. Однако этот голубоглазый блондин мог бы запросто посоревноваться даже с самим Символом Мира, несмотря на весьма болезненный вид.       Чрезвычайно высокий рост и от того неуместная сутулость, будто бы неуверенность; мощные руки с выступающей сетью синих вен на алебастрово-бледной коже; торчащие ключицы, выглядывающие из-за расстёгнутых верхних пуговиц на простой рубашке тёмно-синего цвета; острые скулы и точно такие же острые черты лица; глубокие тени и мешки под глазами, должно быть, от усталости…       Все видимые «недостатки» отходят не на второй — на самый последний план, уступая место поистине завораживающему: невообразимо длинные и пушистые ресницы яркого золотого цвета; небрежно растрёпанные волосы, напоминающие лепестки подсолнуха и ассоциирующиеся исключительно с тёплым и солнечным летом; но главное, самое-самое главное: улыбка.       Стоило только тонким губам Яги сложиться в улыбке — той улыбке, от которой внутри юноши всё переворачивается, в том числе и сам мир, с того момента не похожий теперь на прежний, на мир без этого поразительного мужчины; и Мидория сам не понял, в какой момент после нескольких выпитых стаканов алкоголя пригласил Тошинори домой.       — Я не любитель посещать ночные клубы, — смущённо признаётся Яги по дороге, держа Изуку под руку — как настоящий джентльмен; и это, признаться честно, льстило: молодой человек никогда раньше не думал, что такое обращение настолько приятно, — но я счастлив, что оказался там сегодня… мой мальчик.       В один неопределённый момент Мидория ощущает, как жар бурным потоком приливает к лицу, украшая щёки ярким румянцем, вызванным опьянением, но уж точно не алкогольным, ведь не опьянеть от Тошинори, от его манер, от его низкого голоса и того, с какой страстью он целуется — просто невозможно.       И Изуку, едва успев закрыть входную дверь и взглядом извинившись перед гостем за то, что так внезапно «покинул» его — пусть даже и на пару крошечных секунд; вмиг старается восполнить упущенное, прижимаясь к мужчине и к его соблазнительно горячему телу как можно ближе — никакие холода теперь не страшны им двоим.       А ещё молодой человек, должно быть, практически впервые позволяет себе не думать ровным счётом ни о чём… только не тогда, когда Яги, протиснув колено между его ногами, своими губами, потрескавшимися и обветренными, однако невероятно желанными, накрывает губы откровенно дрожащего Мидории.       Кажется, что всего от одного прикосновения и от одного поцелуя мир переворачивается с ног на голову, а по телу проходит целая вереница искорок — словно фейерверк в Новогоднюю ночь, и это так правильно, так необходимо им двоим здесь и сейчас, что Изуку отбрасывает все предрассудки в сторону, хватаясь за Тошинори как за спасательный круг.       Юноша знает — юноша уверен, что даже если тот мужчина — лишь незнакомец из клуба, на самом деле они знакомы друг с другом намного больше, чем несколько часов: как минимум целую вечность — и с этой мыслью Мидория скользит языком по губам Яги в страстном и одновременно нежном танце, желая прочувствовать своего гостя сильнее, ещё сильнее.       И тогда один поцелуй превращается в… ах, честно говоря, в конечном итоге Изуку сбивается со счёта — да и не то чтобы вообще считал поцелуи — их не надо считать, ими надо наслаждаться, что он и делал без капли стеснения, раз и навсегда пропадающего рядом с таким мужчиной. Но молодой человек отчётливо помнит другое.       — Может, — тяжело дышит Мидория через бесконечность очередных поцелуев, лаская спину Тошинори, поглаживая ладонями его широкие острые плечи, которые так и хочется целовать, которыми так и хочется восхищаться — и он делает это, — перейдём… в спальную комнату?       Кто такой Яги, чтобы отказать настолько очаровательному молодому человеку в столь небольшой просьбе? И Боги, Изуку уж точно не ожидает того, что мужчина подхватит его на руки, будто что-то абсолютно невесомое — и лишний раз он не может не поразиться тому, какая удивительная сила скрывается за худобой.       И ещё больше можно убедиться в этой силе, когда вас вплотную прижимают к кровати, практически вдавливают весом своего тела, и… целуют-целуют-целуют, ласкают до такой степени, что и без того распалённый Мидория едва не сгорает от очередного прикосновения — Тошинори, подмигнув, своими прохладными руками неожиданно забирается под его рубашку.       Конечно же, он не упускает возможность нежно царапнуть короткими ногтями торчащий и жёсткий от ночного холода сосок Изуку и слегка оттянуть его, посылая своими действиями жар в самый низ живота молодого человека, впервые возбуждённого до одури — так, что стоны удержать просто невозможно.       Словно всего этого мало, когда на самом деле получается ровным счётом наоборот; Яги растирает грудные мышцы юноши, постепенно отогревая его и… как можно улыбаться до такой степени невинно, словно не он превратил Мидорию в настолько чудесное зрелище: вспотевшие и растрёпанные по подушке кудри, помятая одежда, ярко-красные и истерзанные поцелуями губы, полуприкрытые густыми еловыми ресницами от удовольствия глаза…       Похоже, что Тошинори более чем доволен собой, и ещё сильнее доволен Изуку, невероятно длинными крючковатыми пальцами умело и ловко расстёгивая пуговицы на его рубашке, возвращаясь к ласкам практически сразу же — и даже с утроенной старательностью.       Он сплошь и рядом украшает грудь Мидорию следами поцелуев, игриво облизывает его соски, проходясь по каждому горячим и шершавым языком и вытворяя с ними невообразимые ранее вещи, с едва ощутимой силой покусывая и посасывая, зажимая их между пальцами и теребя ласково, нежно, страстно, улыбаясь в ответ на соблазнительный и до жути милый румянец на щеках юноши, усыпанных следами шоколадной крошки — веснушками, на фоне молочного цвета кожи.       — Ты прекрасен, — говорит Яги неожиданно, с искренним восторгом во взгляде любуясь увиденным зрелищем, которое для него слишком замечательно, слишком божественно, чтобы быть реальностью, — ты… ах, знал ли ты об этом, мой мальчик? И если раньше тебе никто не говорил подобного, то жизнь действительно несправедлива.       Глаза юноши распахиваются, вероятно, настолько широко, насколько вообще возможно, а его лицо заливает ещё более красный оттенок румянца: честно говоря, Изуку и впрямь не припоминает, когда и кто в последний раз делал ему комплименты… или же все они просто померкли и забылись на фоне того, что сказал Тошинори?       Всё, что было когда-то ранее до него, раз и навсегда ушло в небытие, оставляя место настоящему, самому потрясающему настоящему, в котором не менее потрясающий мужчина смотрит на Мидорию так, словно он — его мир, словно он — идеал красоты во всей Вселенной; и улыбается, улыбается игриво, прежде чем с обожанием провести кончиком пальца по румяной щеке.       — Ты невообразимый: каждая частичка твоего тела вызывает у меня искреннее и непреодолимое желание поклоняться увиденному, восхищаться тобой и наслаждаться каждым стоном, срывающимся с твоих соблазнительно мягких губ, и я не знаю, что такого сделал за всю свою жизнь, что заслужил встретиться с тобой, Изуку, ты просто совершенен… могу ли я продолжить любование тобой и твоим телом, и перейти к большему?       Мидория старается никогда не делать поспешных выводов, и поэтому, вероятно, дело в алкоголе — или в том, каким обожающим и искренним выглядит его гость, однако он говорит гораздо быстрее, чем задумается о том, что только что собирается сказать — кажется, что в какой-то момент мозг и вовсе перестал работать:       — Тебе можно всё, Тоши.       Тошинори, Тоши… и это такое мягкое, нежное и сладкое имя, обволакивающее Изуку невероятным теплом, комфортом и уютом, поэтому и не нужно было задумываться ни на секунду, чтобы сказать желаемое где-то на подсознательном уровне, да и нельзя возразить, что юноша жалеет хоть о чём-то.       Яги выглядит таким же довольным, как и мартовский кот, когда на его скулах от услышанного появляется бледно-розовый оттенок румянца, и вместе с тем, не теряя времени, этот поразительный мужчина, похожий скорее на Бога или как минимум на ангела, чем на человека; спускается в ноги своего спутника на сегодняшнюю ночь, весьма быстро расправляясь с джинсами.       И совсем скоро Мидория оказывается почти полностью обнажённым, не считая нижнего белья — впрочем, Тошинори наверняка исправит такое досадное упущение, пусть и немного позже, ведь в данный момент, покрывая целой бесконечностью поцелуев кремовые и восхитительно мягкие бёдра, у него есть дела поважнее.       Он не может не восхищаться Изуку, сцеловывая каждую шоколадную крошку — веснушку, и взглядом впитывая в себя каждую восхитительную частичку не менее восхитительного зрелища — юноша, не ожидая, что длинные пальцы ночного гостя искусно будут ласкать внутреннюю часть бёдер, касаясь невесомо и донельзя приятно; выгибает спину, краснея от слишком громкого стона.       Но Мидория даже не пытается скрыть своё удовольствие — только не от Яги, чьи пальцы вскоре скользят выше, замирая в таком крошечном и одновременно огромном сантиметре от нижнего белья, дразня… и Боги, единственная мечта молодого человека сейчас — чтобы его не переставали касаться, чтобы ему дали большее, в чём мужчина не собирается отказывать.       Нижнее бельё через пару мгновений оказывается там же, где и вся остальная одежда Изуку, что должно быть очень смущающим — быть совершенно голым перед незнакомым человеком, но пока всё происходит с Тошинори, по какой-то причине юноша даже не задумывается о таких мелочах, пока у него есть одна просьба.       — А ты?.. — спрашивает он, указывая головой на изрядно помявшуюся одежду гостя, — я… даже если ты стесняешься или чувствуешь себя неуверенно без одежды, я хотел бы увидеть тебя обнажённым. Потому что считаю тебя самым красивым и самым привлекательным мужчиной. Так что… пожалуйста.       Ах, как бы Яги ни пытался выглядеть таким же уверенным, как секундами назад, удивление вместе с чем-то не совсем понятным сейчас Мидории отчётливо мелькает в его ярких голубых глазах, сменяясь на мгновение растерянностью, нерешительностью, чем-то печальным и одновременно — смирением:       — В таком случае, я надеюсь, мой драгоценный мальчик, что увиденное не разочарует тебя.       И если в любой другой момент и в любое другое время Изуку не стал бы разглядывать человека так внимательно, сейчас желание узнать Тошинори и каждый его шрам, каждую частичку его тела, каждую его особенность… непреодолимо, особенно тогда, когда мужчина и впрямь начинает раздеваться.       Боги, это невероятно сексуально выглядит — то, как он расстёгивает пуговицы на своей рубашке, неторопливо спуская её со своих плеч, прежде чем отбросить в сторону и неожиданно замереть, с тревогой во взгляде следя за реакцией Мидории и ища на его лице разочарование, ненависть или что-то ещё.       Но то, что написано там на самом деле: неизменное обожание, интерес и ещё большее восхищение, даже если на левом боку Яги красуется громадный и неровный шрам со множеством лучей и с глубоким кратером прямо посередине… шрам, занимающий добрую часть туловища и, должно быть, до жути уродливый.       Только не для Изуку, только не для него, ведь шрамы — неотъемлемая часть жизни, уникальная история отдельно взятого человека, и уж тем более, если это шрамы Тошинори, то они априори не могут быть отвратительными, но восхищающими — да, более чем.       Шрам, напоминающий самый настоящий цветок — подсолнух — как мелькает на мгновение в мыслях у Мидории; означает, что несмотря на все трудности, мужчина — его мужчина, не сдался, что он смог выжить, какие сложные испытания ни встречались бы на жизненном пути. Так у кого повернётся язык назвать такой шрам, и уж тем более — самого Яги, уродливым?       К тому же, всё то, что связано с ним, уже прекрасно, уже восхитительно, уже вызывает сплошную гордость, но только не разочарование, и Изуку уверен в собственных мыслях на все сто процентов, опираясь на локти, чтобы неожиданно сесть на кровати, сбивая с толку своего гостя.       Думает ли он, что от него сейчас отрекутся, что его прогонят из кровати и отправят куда подальше? Мидория не знает, но ему хочется, хочется больше всего на свете, чтобы в этих глазах, напоминающих голубое небо в солнечный и безветренный день, никогда впредь не было самоненависти, печали и неуверенности, почти что страха.       Вместо всего ожидаемого мужчиной юноша подбирается к нему как можно ближе, не обращая никакое внимание на неудобство перемещения по кровати — такая мелочь, такая ерунда; и вскоре, улыбнувшись ласково и солнечно, любяще, обхватывает его изнеможённое лицо ладонями.       — Ты тоже невообразимый, — шепчет Изуку, и его слова искренние, исходящие не только от сердца, но и от души, — не забывай об этом, Тоши, пожалуйста. И… я не знаю, что говорили тебе другие люди, но для меня ты красив, очень красив, даже сам Всесильный… ну, я сомневаюсь, что он смог бы сравниться с тобой, потому что когда я смотрю на тебя, моё дыхание перехватывает, и…       Чтобы продолжить свою начатую ранее речь, приходится сглотнуть и перевести дыхание — с Мидорией такое впервые, и он с удовольствием купается в лучах новых, неповторимых чувств, разглаживая крошечные морщинки в уголках глаз Яги, где неожиданно скопились капельки влаги.       — Я хочу провести пальцами по каждой неровности, шероховатости на твоём теле, я хочу поклоняться тебе и каждому дюйму твоего тела; я хочу целовать каждый твой шрам, сколько бы у тебя их ни было; я хочу увидеть каждую твою ссадину, каждый твой синяк, и излечить это, чтобы тебе стало хорошо, чтобы тебе стало лучше, легче… и поверь мне, Тоши, что в моём взгляде не будет ничего иного, кроме чистого обожания и восхищения.       Несмотря на то, что они и действительно знакомы так мало, такое чувство, словно это полнейший обман, ведь сидеть у Яги на коленях, успокаивающе поглаживая его по спине с трепетом и нежностью, массируя круговыми движениями затёкшие мышцы — то, что кажется самым правильным и единственным возможным вариантом, словно Изуку делал то же самое уже много-много раз.       Неудобства, что-либо ещё — последнее, о чём думает Мидория сейчас, ощущая на своём плече чужое дыхание и подозрительную влагу; и тогда он обнимает Тошинори крепче, ближе, нежнее — до тех пор, пока на языке не останется лишь что-то сладкое вместо неприятной горечи, когда в его руках мужчина успокаивается, обнимает в ответ.       — Спасибо, Изуку, — то, что едва возможно разобрать, пока ночной и внезапный, но донельзя желанный и обожаемый гость говорит это, уткнувшись лицом в чужое плечо, — я по-настоящему благодарен тебе, и… хотел бы ты наверстать упущенное, вернувшись к начатому?       «Конечно», — фыркает в своих мыслях молодой человек, вспоминая преимущество своей нынешней позы и игриво потираясь ягодицами прямо о пах Яги, от столь неожиданного действия лишь каким-то чудом не подавившегося воздухом. Впрочем, его вполне устраивает несколько наглая и настойчивая черта Мидории, отодвинувшегося ровно настолько, чтобы расстегнуть замок-молнию на брюках мужчины и высвободить его член.       К сожалению, Изуку не был готов сегодня к тому, что проведёт ночь с кем-то, однако у него осталась смазка в прикроватной тумбочке, чего вполне достаточно для одного раза, даже если ему хотелось бы провести с Тошинори далеко не одну ночь. Однако пока он на ощупь находит в темноте нужный предмет, и…       Устроившись у Яги на коленях поудобнее и вылив себе на ладони небольшое количество смазки, юноша приставляет собственный член как можно ближе к его члену, стараясь обхватить их ладонями, даже если в тот момент кажется, что электрический ток проходит по всему телу.       Приятно, слишком приятно, и им двоим срочно необходима разрядка — именно поэтому Тошинори, ухмыльнувшись на попытки Мидории, накрывает его руку своей, такой большой и тёплой, жилистой, посылая волну внезапного удовольствия, и Изуку не может поверить в то, что всё происходящее реально.       Сколько бы плакатов ни висело в его комнате, всё внимание молодого человека сосредотачивается исключительно на Яги, исключительно на том, в каком темпе мужчина поглаживает оба члена, другой же рукой сжимая ягодицы своего спутника на эту ночь, и… нельзя не подметить, насколько же они идеально умещаются в ладонь, насколько же в целом они идеальны.       Но самое-самое идеальное не только здесь и сейчас, но и во всём мире сразу — Мидория, запрокидывающий голову от удовольствия и толкающийся бёдрами прямо в ладони Тошинори, задающему тот ритм — просто потрясающий ритм, от которого ноги дрожат судорожно, а пальцы на ногах то и дело поджимаются от приятных ощущений.       Изуку, должно быть, впервые чувствует себя настолько счастливым, любимым, любящим и желанным, жаждущим другого человека так сильно, что Яги хочется целовать в губы как можно слаще, как можно дольше — до целой бесконечности; и любить-любить-любить его, делать для него всё самое хорошее, доставлять ему удовольствие, убеждать в том, насколько он прекрасен…       Когда член пульсирует практически болезненно, а горло уже болит от всех стонов, Мидория запускает пальцы в волосы Тошинори на затылке, напоминающие светлую гриву гордого льва, которого всего лишь одному в жизни человеку удалось приручить; и кончает, кончает так интенсивно, что всё тело трясёт, пока перед глазами мелькают тысячи искр, фейерверк взрывается один за другим — сумасшедшее, неистовое удовольствие.       И совсем скоро Яги присоединяется к нему, широко распахивая глаза и размазывая оставшуюся смазку по своему члену и по особенно чувствительному после недавнего оргазма члену юноши, кончая с хриплым стоном, прежде чем… ах, честно говоря, всё настолько изматывающее — в хорошем смысле, что он падает на кровать, утягивая за собой Изуку.       Волны удовольствия не отпускают их двоих ещё долгое, очень долгое время, и, вероятно, не покинут никогда в жизни, пока они находятся рядом, смотря друг на друга с чем-то, что так хорошо знакомо, и одновременно с тем, что так непривычно, неожиданно, ошеломляюще.       Они смотрят друг на друга с любовью, даже если видятся впервые. Но если глаза всегда можно обмануть, то сердце и душу — нет, уж точно нет — и именно они диктуют двоим правду, которая остаётся на губах вместе с очередным поцелуем и надеждой, неугасимым огнём веры в то, что теперь всё будет хорошо, когда судьба свела их вместе спустя года.       — Могу ли я… остаться с тобой до утра? — зевает Тошинори, чувствуя себя слишком бескостным, чтобы, по крайней мере, сдвинуться с места. И к тому же, последнее, чего он желает — отпустить только что обретённое счастье из собственных рук — нет, не это, только не это.       Потому что обретённое счастье нужно любить, холить, лелеять и держать поближе к груди — там, где оглушительно громко бьётся сердце, и там, где надёжнее и спокойнее всего на свете — Яги ни за что, никому и никогда не отдаст юношу из этого убежища — из своих объятий.       — Конечно, — кивает Мидория, устраиваясь на груди Тошинори — своего Тоши, поудобнее, даже если это и вовсе кажется невозможным — устроиться ещё удобнее, чем сейчас — в руках того, кто дарит ощущение спокойствия и дома уже гораздо дольше, чем одну ночь, — ты можешь остаться до утра. Но лучше… на целую жизнь. Или даже больше, чем на жизнь.       …ведь рядом с Яги он наконец-то чувствует, что все разбитые на мельчайшие осколки фрагменты одного целого, одного единого и неделимого — фрагменты самого себя, наконец-то встали на нужные и правильные места. И раз так, то Изуку готов прожить с ним гораздо больше, чем жизнь — целая вечность более чем устроила бы его.