Сон

       Вокруг — вязкий мрак всех оттенков: от серого до чёрного. Она намеревается осмотреться, но ничего не видит. Нахлынувший ужас давит и душит. Тишину разрушают тяжёлые, размеренные шаги. Тело пробирает озноб. Она чувствует чьё-то присутствие. Гермиона крутится вокруг оси, готовясь напасть первой. Отступает назад и чувствует, как ледяные пальцы стискивают её плечи. Она задерживает дыхание. Ей страшно до звона в ушах. Внезапно из темноты выходит мужчина. Высокий, широкоплечий. Она щурится, стараясь рассмотреть его лицо, — напрасно: он не больше, чем смазанная клякса в этой комнате теней. Он тянется к ней, и она отступает. Мужчина протягивает ей букет. Гермиона мечется, пересчитывая бутоны — просто чтобы собраться. Глупый приём. Раз, два…пять…восемь… Чёртова дюжина чёрных роз. Она отрицательно кивает, пытается возразить, но будто в голосовые связки напрямую вкололи морфий, и они абсолютно неподвластны ей. Мысли в голове летят разноцветным стробоскопом — без возможности вырваться наружу. Разрывая изнутри. Вопреки адекватности, она обхватывает цветы, прижимает к себе. Сжимает стебли, пока шипы не пронзают кожу. Кап-кап, кап-кап, кап-кап. И только по звуку — в оглушающей тишине — можно понять, что это капает кровь. В никуда, цвета киновари. А призрак давно спрятался в тень. Она открывает глаза, приподнимаясь на локтях. Рассвет успел раскрасить комнату оранжевым. Справа спит Драко, закинув руку за голову. И обстановка уже не вызывает тремора. — Это был просто сон, — шепчет она, стаскивая резинку, слишком сдавливающую волосы. Кошмар отступил, оставив её разум в совершенном истощении. Эмоции растаяли. И ей показалось, будто она — хрупкий, ссохшийся лист, который вот-вот раскрошится в пыль. Почему этот сон не казался обычной нелепицей? Почему он взбудоражил?

• • •

Они вошли в атриум Министерства. Здесь, как всегда, по утрам не протолкнуться. Драко поджал губы, сжал её ладонь крепче. Его всегда напрягали такие столпотворения — в них опасней всего. Невозможно удержать всех в поле зрения. В кабинете главы Аврората они появились последними. В волшебном мире было неспокойно. Орудовала новая группировка, выслеживая неугодных. Гарри поднялся с места, начиная собрание. Он превосходно задавал чёткие правила игры с преступниками. Гермиона безучастно смотрит в окно, краем уха вслушиваясь в пояснения и планы Гарри. На улице начинается холодный моросящий дождь, моментально окрашивая землю в тёмный цвет. Ей было крайне необходимо восстановить картинку занятия, где Сивилла Трелони рассказывала о вещих снах. Она тяжело выдыхает, погружаясь в дебри своего сознания, будто в омут памяти. — Вещий, или прекогнитивный сон содержит информацию о предстоящих событиях, а не о том, что мы не успели или не смогли сделать днём, — Трелони расхаживала по кабинету, а её оранжевая юбка до пят разгоняла пылинки на полу. — Вещие сны — явление нередкое. Сны разговаривают с нами языком метафор, намёков, символов, — она сняла очки и проницательно осматривала студентов. — Они редко прямо сообщают существенную информацию. В толковании снов полно нюансов, поскольку каждый человек — многогранен и многосторонен. Маленькая Гермиона протянула руку вверх, но, не дождавшись разрешения, выкрикнула вопрос, вскакивая с места: — Что вы подразумеваете под «многогранным»? Как геометрическая фигура? Сивилла сосредоточенно смотрела на неё две долгих минуты, закусив окончание заушника очков меж неровными зубами — будто пыталась вспомнить, присутствовала ли раньше на её лекциях настолько дерзкая ученица. Гермиона так и не поняла, вспомнила ли она её. — Не совсем. Сны многогранны, как и люди. И воспринимаются субъективно. Если тебе приснится паук, а ты его не боишься — а даже наоборот, считаешь его милым созданием — то это будет для тебя хорошим знаком. Но если паук приснится этому рыжему, — она указала пальцем на рядом сидящего Рональда, который был занят созерцанием своих пальцев на руках, — то ему нужно остерегаться. И, конечно же, нужно учитывать эмоции, которые вы испытываете во сне. Если даже вам и приснилась цветочная поляна, но эмоционально вы на грани страха — то, конечно, это не к чему-то хорошему. Голова раскалывается от усилий вырвать из задворок памяти нужное воспоминание. Она прикрывает глаза на пять секунд… Чувство неладного не из тех, которые можно проигнорировать. Этот морок преследовал её не просто так. С ней такое впервые. Она всегда собрана, всегда настроена решительно. Возможно, для других она и сейчас выглядит именно так. По неосторожности она ловит волнующий взгляд Драко. Гермиона выдавливает из себя подобие улыбки и незаметно кивает: Я в норме. Спасибо. Однако Драко не так легко обмануть. Он не сводит с неё пристального взгляда в течение трёх минут. А она лишь думает о том, что обязательно разберётся с проделками своего воображения. Немного позже.

***

Когда её поставили в пару с новым сотрудником, она не скрыла удивления — и мысленно отвесила себе пощёчину за невнимательность. Она всегда работает в паре с Драко. Так безопаснее для них обоих. Так спокойнее. Так… правильнее. Ей хочется разобраться, что же послужило толчком для смены напарника — и дать под зад Поттеру, который нарушает договорённости без согласования, — но она не успевает. Паренёк, лет двадцати семи, неуклюже садится рядом, на освободившийся стул. А Гермиона краем глаза ловит Драко — тот слишком сильно сдавливает плечо Поттера, отводя того подальше от остальных сотрудников. Гермиона помнит этого парня ещё со времён учёбы в Хогвартсе. Чистокровный, Слизерин, на три курса младше. С большими синими глазами и круглым добродушным лицом. Когда-то он был немного полноват. Но не сейчас. — Сэм Льюис. Приятно познакомиться, — он протягивает ей руку. Она приветливо улыбается, отвечает на рукопожатие. В другом конце комнаты кто-то громко цокает языком. — Рад, что я с тобой в паре, — он чуть подаётся вперёд, и голос становится тише, — Малфой меня немного напрягает, — он косятся на Драко, который уже возится у кофемашины. Она выгибает бровь, искренне удивляясь. Неужели ещё остались люди, которые не в курсе, что они женаты? Гермиона наклоняется к нему и так же таинственно, понижая голос, говорит: — Это мой муж. Сэм покрывается алыми пятнами из-за ощутимой неловкости возникшей ситуации — и немного истерично хихикает. И вдруг её действительно начинает веселить вся эта ситуация. — Прости. Просто он реально такой мрачный и неразговорчивый, что хочется… Прости, я опять за своё, — он краснеет ещё больше. — Ничего, он никому не нравится. Кроме меня. Ну что, идём?

***

Они направляются на очередное место происшествия. Убит торговец чёрными артефактами. Не то чтобы Аврорат был сильно против такого расклада — но виновник должен понести заслуженное наказание. Гриффиндорцы и чувство справедливости — синонимы. Эта банда нападала на людей, связанных с тёмной магией. Многие волшебники высказывали восторг по поводу их объединения и свершения «справедливого» суда, аргументируя: собаке — собачья смерть. Они значительно подчищали волшебное общество от тёмных торговцев, былых Пожирателей смерти, успевших скрыться, и чёрных магов. Но методы этого лагеря борцов за справедливость были далеко не чистоплюйные. Всегда — зелёный луч авады и никаких зацепок. «Аппаре Вестигиум» каждый раз демонстрировал другого человека. То низкий, то высокий. То худой, то толстый. То девушка. То мужчина. Единственная общая черта — скрытые под белой безликой маской лица и белоснежные одеяния. Некий антипод Упивающимся смертью. Отслеживающее заклинание всегда давало сбой под конец, не показывая истинного расположения преступников. Одно из предположений Аврората: использование незарегистрированных порт-ключей нарушает стабилизацию магических следов. Они приземлились на территории небольшого дома, выполненного в викторианском стиле. Вокруг раскинулись ряды деревьев, которым по меньшей мере века полтора. Воздух был пропитан свежестью и мхом. Там уже собралась вся следственная группа. Их лица были мрачны, и все сосредоточенно молчали. Промозглый холод пробирается, щекоча спину. Небо затянуто тоскливыми серыми тучами. Было трудно сказать, который сейчас час — казалось, будто уже вечер, хотя часы на запястье показывали одиннадцать утра. — Ну и погода бесячая, — возмущается Сэм, аппарировав на место лишь в рубашке. Каменная дорожка петляла через весь двор. По обеим сторонам раскинулся газон, и если сойти с тропинки, можно было погрязнуть в булькающей грязи. Большинство окон распахнуты, и ветер раздувает молочные занавески. В одном из многочисленных окон Гермиона замечает силуэт женщины — теперь уже вдовы, Розали Аткинс. Заметив, что за ней наблюдают, та мгновенно скрывается из вида. Они заходят в зал, где прямо на белоснежном кафельном настиле, как раз напротив парадного входа, распласталось тело пятидесятилетнего мистера Аткинса. Руки сложены на груди, ноги вытянуты вдоль. Поза усопших была неизменной — удобно перекладывать в гроб. Какая забота. Дань уважения Костлявой. Грейнджер иногда сталкивалась с Аткинсом по работе. Он был негласным консультантом, когда требовалось мнение со стороны. У него был проницательный взгляд и сразу бросающийся в глаза шрам на шее — поперёк, будто от удавки. Словно он давно уже хотел свести счёты с жизнью. Она внимательно осматривает холл. Никакой лирики в обстановке. Никакого присущего волшебному обществу ампира. Вокруг пусто — не считая массивной железной вешалки в углу у двери и парочки вазонов с цветами. — Никакого воровства, — отчитывается дежуривший аврор-практикант, заметив её внимательный взгляд. — Все вещи на месте, со слов хозяйки дома. Также — ни крови, ни признаков пыток. Короче говоря, никаких следов, свидетельствующих о возможности совершения преступления. — Не считая мертвецки спящего человека, — отшучивается Сэм. — А ещё в его руке была найдена записка. Memento mori, — торопливо добавляет практикант, глотая гласные. Сэм осуждающе смотрит на него, но Гермиона его понимает — ей и самой хотелось поскорее отсюда сбежать. — Мы подшили её к делу, — добавляет Джек. — Дальше мы сами, — Гермиона кивает в сторону выхода. — Можешь быть свободен, Джек. Парень благодарно улыбается и быстро выбегает за дверь. Видимо, это первый его выезд, связанный со смертью. Сэм расстёгивает пуговицы на манжетах белой накрахмаленной рубашки и подворачивает рукав на правой руке. Грейнджер будто погружают в транс. Она не в силах оторвать взгляд от его предплечья — усыпанного бутонами роз. Чёрных. Картинка сегодняшнего сна настойчиво начинает пинать её изнутри, как заводная игрушка, назойливо тарабанящая в барабан. Внутренности — словно наматывает на лопасти винта. Шею сдавливает паника. Она нащупывает палочку в портупее, делая это почти автоматически. — Розы?.. — взволнованно спрашивает она, незаметно сжимая пальцы на рукоятке древка, будто напарник вот-вот метнёт в неё убивающее. Льюис стоит спиной. Он не может видеть этот жест полнейшего недоверия. Хотя… с чего бы ей доверять новому сотруднику Аврората. Пусть у него и отличные рекомендации. — Это любимые цветы моей невесты, — беззаботно отвечает Сэм, натягивая эластичные перчатки, чтобы повторно осмотреть тело. В их деле доверяй, но проверяй — первостепенная догма. Особенно когда речь идёт о мертвецах. Она слишком откровенно рассматривает каждый цветок, уже не обращая внимания на гул вокруг. — Чёрные?.. — с недоверием переспрашивает Гермиона. Кто вообще любит чёрные розы? Они будто созданы быть олицетворением горя. — Чёрные розы — это потеря и смерть. На языке цветов, — его руки замирают над бездыханным телом. — Она погибла. Пару лет назад. При выполнении задания. Грейнджер рассеянно кивает, пытаясь привести себя в чувство. Она не умеет сочувствовать. Не в открытую. Что бы ты ни сказал — это всё равно не поможет. И чаще всего звучит глупо. — Прости. Мне жаль. — Забей. Я привык к такой реакции. У волшебников татуировки всё ещё редкость, — он возвращается к осмотру тела.

***

Ночь выдалась непростой. Снова этот сон. Наполненный густым мраком, будто вобравшим в себя все оттенки темноты, какие только существуют в этом мире. Чёрные розы — символ потери и смерти. Теперь Гермиона знала, кто зовёт её к себе в гости. Сама смерть шла за ней по пятам. Голова гудела — гулко, с вибрацией где-то в затылке. Она потрясла ею, пытаясь избавиться от боли, поводила плечами, разминая затёкшие мышцы. — Ты опять проснулась раньше меня, — пробормотал Драко, неохотно открывая глаза. Он зевнул, прикрывая рот ладонью. Часы на тумбочке показывали пять утра. — Мне снова приснился тот сон. — Почему ты так любишь приумножать бессмыслицу? Сны — это чушь. Ты же вроде всегда ненавидела прорицание у Трелони. — Да, — вздохнула она, — но мне раньше никогда ничего такого не снилось. Это… как будто всё происходит по-настоящему. И эти розы… Она замолчала. Голова разрывалась от мыслей, стучащих по черепу изнутри. Гермиона опустила взгляд и почти шепотом продолжила: — Вдруг я умру? А это всё — предупреждение. Что-то вроде… шестого чувства. Или предчувствия. Выбирай, что больше нравится. Ей было холодно. Темно. Тревожно. Сон будто вырвал часть внутреннего порядка, выбил ритм из сердца, сбил компас внутри неё. — Детка… это глупости. Возьми сегодня отгул. Отдохни, поспи. Поттер не откажет тебе — ты же знаешь. А пока, — он провёл подушечкой пальца по её подбородку, притянул к себе и поцеловал. В губы. Вдох. Терпкая ваниль в лёгких. — У меня есть парочка методов, как заставить тебя забыться. И это правда. Она действительно забывалась — в его прикосновениях, словах, взглядах. Сейчас её бы ничто не заставило выбраться из этой постели, даже если бы на них были наведены сотни софитов и вспышки камер. Быть с Драко — всё равно что быть под действием психоделиков. Ты теряешь реальность. Но находишь нечто большее. Находишь себя — ту, что потерялась когда-то. Сильную. Всемогущую. Он уверен. Не как другие — обманчиво, мимолётно. Его уверенность честна и неотступна, и именно она заставляет её становиться слабее рядом с ним. Драко знает, чего хочет. Знает, как это взять. Он касается батистового белья, и она окончательно проглатывает эти разноцветные, причудливой формы таблетки, забывая, как дышать, сбиваясь с ритма вдохов-выдохов. Он надавливает сильнее, прогоняя к чёрту все её страхи. Гермиона не может оторвать взгляда от его темнеющей ежесекундно радужки — от цвета золы до угля. И это её любимый оттенок. Она хаотично выводит узоры на его вечно холодном теле. Он словно соткан из льда, стали и чего-то ещё холодного. Кто посмеет прикоснуться — тот замёрзнет в ту же секунду. Совершенное произведение природы. И то, как она его сильно-сильно любит, это пугает. Пугает, что однажды та, захочет его себе. Она ведет пальцами вниз, очерчивая шрамы. Сдавливает его возбужденный член, ему так нравится, не разрывая зрительного контакта. Доходя до грани. Лишаясь ума. Растворяясь друг в друге. Драко целует её шею. Сильно давит на плечи, входит, резко, просто, срывая стоны, окончательно дробя её мыслительные механизмы, сжигая. — Да, — единственное, на что её хватает, загоняет ногти сильнее ему в спину, пускает его глубже, целует в ключицу. Драко путает пальцы в её волосах, натягивает у корней, толкаясь с каждой секундой сильнее. Спинка кровати глухо ударяется о стену. Гермиона прикрывает глаза когда с потолка сыпется пыльная штукатурка. Драко теряет контроль окончательно, закусывая её губу до крови. Кусает за плечо. Утыкается лбом в её макушку. Беспощадный и красивый. Весь мир выворачивается наизнанку за один миг. Он тяжело дышит, целует в висок. Она проводит пальцами по его отпечаткам, оставленным на плече, её персональная радость. Сжимает крепко его в объятьях, воруя крупицы минут у дня расписанного по секундам.

***

— Останься вместе со мной дома. Она уже сбилась со счета, сколько раз была сказана эта фраза за последние пару часов. Гермиона наблюдала, как Драко надевал кожаную куртку поверх водолазки. По его плечам скользили полоски света, прокравшиеся через окна. Он никогда не был суеверным. Наверное, ещё меньше, чем она, любил лекции Трелони. Работая в аврорате, подставляя спину опасности, они привыкли не обращать внимания на знаки, ведь если ты ходишь по грязной дороге, то сложно не запачкаться. — Ты же знаешь, я умею одомашнивать этих тварей, — ухмыльнулся он. Они вышли на обветшалое крыльцо, краска облупилась и это сильно бросалось в глаза. Гермиона постоянно забывала вызвать ремонтников, чтоб привести его в божеский вид. Солнечные лучи прорезали низкое хмурое небо. Он повернулся и поцеловал её в висок. Его губы всегда обветренные. Сегодня, что не свойственно лондонской осени, будет солнечный день.

***

Раздался слишком настырный стук в дверь. Пока она спускалась со второго этажа, этот стук не прекращался ни на секунду. Она знала только одного человека, который так мог делать. Гермиона злостно распахнула парадные двери, впиваясь взглядом в визитёра. Он ведь знал, как это раздражает. На пороге стоял Гарри, в руках конверт. Его лицо было немым, плечи опущены, губы искусаны. Ей было знакомо это состояние. Она и сама часто вот так стояла у дверей чужих, незнакомых ей людей. Она смотрит, он смотрит. Взгляд — когда каждый надеется, что другой выполнит то, чего оба не хотят. Гарри тяжело выдохнул. Он всегда проигрывал в этой игре. — Гермиона, Драко… Его больше нет, — таким голосом только вскрывать консервные банки, думает она, стараясь не подпускать к себе смысл этих непонятных слов. Ей вообще кажется он говорит на иностранном. Говорит же? Потому что ей вообще не понять. Она улыбается, как последняя сука. Отчего-то становится смешно, истеричный хохот срывается с губ, хватается за живот, сгибается. — Это глупая шутка, Гарри, — задыхаясь, шепчет она, заставляя себя успокоиться. — Мелкие обманщики, — грозит пальцем. — Где мой муж? Сердце скакало, как потерянный мячик. А из горла вырывались звуки, разнящиеся со смехом. — Гермиона, Драко погиб, — может ли боль уместиться в трёх словах? Боль, страшнее сотни ножевых и тысячи пуль, вымоченных в яде страданий. — Вместе с Льюисом. При выполнении задания. Ты взяла отгул, их поставили в пару. Их ждали. Была засада. Ничего нельзя было сделать. Внутри окончательно что-то рушится, горит, вопит, срывая голос, на фоне красивого заката. Она смотрит в побледневшее лицо Гарри, переводит взгляд на его руку протягивающую конверт. — Жетон. Она вытирает мокрые полоски с щек. — Надо же, расплакалась, дура! Мы даже не попрощались, — вдруг звучит вслух. — Гермиона! Гермиона! Она будто покрыта морозным инеем, в горле свинцовый ком. Задушенный крик о помощи стертый калейдоскопом, демонстрирующим красивые кристальные картинки тьмы. Страшно. Он отнимает всё. Отнимает способность думать, дар речи, осознание происходящего — отнимает всё. Она будто слышит щемящий возглас Гарри. Летит, проваливаясь в чёрную чащу. Проваливается в другой мир. Вокруг темно и пусто. Призрак стоит, облачённый в чёрный костюм, вертя в руках розу. Кости ломаются разом, и их осколки впиваются в тело, стремясь прорваться наружу. Теперь лицо незнакомца стало чётким и знакомым до мельчайших деталей. Больше не страшно. Её губы и пальцы дрожат. Ей хочется ошибаться, пусть это будет лишь игрой воображения. Но он слишком тих и невозмутим, словно его появление не должно было вызвать вопросов или удивления. Его глаза цвета дыма — пусты и поверхностны. Он здесь, но не с ней. Она вперяет взор в его глаза. Утром они были полны надежд и мечтаний. Его безумно взъерошенные волосы и приторный запах ванили. Его губы растягиваются в слишком любимой, ехиднейшей из его запаса, ухмылке. Боль самый худший из друзей, однако верный. Он подходит ближе, протягивая ей розу. Красную. Сотворённую из распада, обиды, жалости и пустоты. Ей хочется сорвать голос в крике. Но судьба издевается, проклинает её молчанием. — Не оставляй меня, — еле слышно шепчет она, солёные слёзы градом падают на руки. Кап-кап, кап-кап, кап-кап. — Я не могу, у меня нет выбора, — его ледяные пальцы нежно касаются её живота, но она никогда не чувствовала ничего теплее. — Мне пора уходить, детка. Его голос низкий и полный отчаянья, завораживающий звук, от которого по телу пробегает дрожь. — Пожалуйста, прошу, — взмаливается она. — Не уходи, вернись ко мне. Она чувствует холодные, шершавые губы на виске, прежде чем они навсегда растворятся во мраке.

***

— Ты в порядке? — его голос звучал встревожено. Физически она была здесь, а ментально — за тысячу восемьсот двадцать пять суток назад, в последний раз в его объятьях. — Я? Да, в порядке, детка, — тихо ответила она. Каждый новый день стирал из памяти всё больше фрагментов, всё дальше отдаляя её от Драко. Она уже не помнила, как ощущались его прикосновения. Забыла, как звучал его голос. Но перед сном часто шептала про себя просьбу — пусть он приснится. И каждый раз утром, осознав, что он так и не пришёл, Гермиона задавалась одним единственным вопросом — был ли он на самом деле? Но когда взгляд цеплялся за дымчатые глаза её сына и маленькую чёрную розу на её запястье, вопросы отпадали сами собой. — Идём, Скорпиус, не хочется опоздать, — она взяла сына за маленькую вспотевшую ладошку. Они вышли в сад, который приобрёл вид паноптикума. Цветы завяли и деревья скинули одежды. Вид поздней осени нагонял всепожирающую заживо тоску. Даже несмотря на то, что этот день всегда освещён лучами солнца. Скорпиус нежно прикоснулся к надгробию отца. Потом они долго молчали, глядя куда-то вдаль, слушая шелест сосен на прохладном ветру. Возможно, вглядывались в приоткрытую дверь жизни, которая могла бы у них быть. Она хотела, чтобы он спросил, как прошёл её день. Чтобы они долго спорили о какой-нибудь магловской книге. Чтобы он целовал её в висок обветренными губами, держал за руку, гладил большим пальцем тыльную сторону ладони, играл с её волосами, когда никто не видит. Подбрасывал сына высоко до неба и ловил, а Скорпиус заливался смехом. Читал ему на ночь истории и учил летать на метле. Гермиона больше не таила в себе злобы — ни на себя, ни на тех, кто был вокруг. Она научилась отпускать обиды, перестала бороться с неизбежным. Но даже когда душа начинала понемногу исцеляться, в её глазах всё равно оставалась невидимая росинка — слёзы, которые никогда не успевали полностью высохнуть, тихо напоминая о прошлом. А когда становилось невыносимо дышать, когда в груди саднило, когда безумно хотелось взвыть, Гермиона выходила на обветшалое крыльцо и шептала во тьму, словно заклинание: — Это не взаправду, это просто сон.