Сон

Она сидит в его кабинете. Редко сюда заходит. Здесь всё только о нём. Каждый сантиметр. После его смерти, она ничего не меняла. Мебель осталась на своих местах, и часто, ей казалось, что вот-вот он вернётся с работы, сразу направится в кабинет, упадёт, слишком уставший в кресло привезенное из Менора, будет потягивать огневиски, с того самого, хрустального рокса. Поэтому, книга, которую он читал, до сих пор лежит на тумбочке. И закладка в виде её пошленькой записки между страниц. Она прилагала немало усилий, обманываться было не так легко. А без этих мгновений, в полу бреду, жизнь казалось задушит её. Ей так часто давила шею удавка. Поэтому и было слишком реальным ощущение, того, что если ничего не менять, он будет казаться живым, просто как всегда задержался допоздна на работе. — Вот же его гребаная книга, — она ведет взглядом по комнате, — и пачка не открытых сигарет. Терпкая ваниль. Гермиона часто подшучивала над ним, говоря, что тоже начнёт курить, если он не сбавит темп употребления табака, а он выдыхал дым, с ухмылкой качал головой, проговаривая: «детка, никогда не разрешу». А ей нравилось его дразнить, чувствуя его власть. — Кажется уже утро, — думает она, смотря в темноту за окном. Стук в дверь. Она закрывает глаза, игнорирует. Вновь стук, настойчивый, тревожный. Ловит себя на мысли, что никого не хочет видеть. Зажмуривается сильнее. Тук-тук-тук. Удар ногой. Она снимает заклинание, замок тихо щелкает. — Привет, — Гарри заходит и останавливается напротив неё. — Всё-таки решилась? Думаешь это правильное решение? — Не знаю, но разве есть другое? Она скидывает ноги со стола, поднимается со стула. — Гермиона, ты же сто процентов знаешь, о том, как звучит закон Крокера. Гермиона знала. Но отрицала. Она подошла к окну, облокачиваясь плечом о выступ. Деревья лысые, вся листва покоится на промерзшей земле. За окном почти ничего не разглядеть из-за тумана и утреннего мрака. Осень. Она нашла маховик. Очень долго его искала — откопала в деревушке на самом краю Великобритании. Там прятался Юджин, ему было лет двести — судя по запаху, глухоте и наивности в глазах. Гермиона вообще не понимала, соображал ли он хоть что-то, но маховик отдал без лишних вопросов. Незарегистрированный маховик. Не факт, что последний — вот только единственный, который она смогла отследить, перекопав весь архив Министерства, найдя единственную заявку от какого-то безымянного бродяги о нелегальном механизме, который по описанию — хоть и отдалённо — но напоминал чёртов маховик. Слава Мерлину, никто не воспринял его прошение всерьёз. Ей пришлось изучить немало трудов, чтобы усовершенствовать этот артефакт. Попытка. Ошибка. И снова по кругу. Методом слепого упорства ей удалось создать нечто невозможное — маховик, который исчислял время не в часах, а в годах. Шесть лет. Не жизни. Боже, как же она ненавидела себя за эти инфантильные мысли. Но ведь — сложно. Почти невозможно — изменить отношение к ситуации, если всё, что у них было, они называли «наше». Наши мечты. Наши планы. Наш дом. И теперь — только её боль. Без дележки. Без «мы». Где эта слащавая справедливость, которая так мерзко горчит? — Бред. Речь об обычном маховике. Этот — другой. Просто нелепо применять этот закон к артефакту совершенно другого временного действия. Она открывает окно настежь — и сразу выдыхает облачками пара. Мороз. Призывает пачку сигарет. Пальцы щиплет холод. Она вскрывает упаковку, не глядя, машинально. — Но послушай… Только перемещение на пять часов или меньше может пройти безопасно — как для самого путешественника, так и для структуры времени, — начинает Гарри, в своём вечном, убеждённом тоне. Как будто правда верит, что сможет её переубедить. — Ты в любом случае создашь альтернативную реальность. Она устала. И ей просто надоело. — Гарри, ты веришь в любовь? Тишина. Только едва слышный скрип — он снимает очки, вытирает стёкла краем свитера. Всё так знакомо, до зубного скрежета. До чужого раздражения — на себя, на него, на вопрос, который не должен был срываться с губ. — Что, если там не будет Скорпиуса? — и от этого вопроса внутри сразу что-то ломается. Тихо. Беззвучно. Больно. Она закуривает. Затягивается глубоко, до самого дна лёгких. Терпкая табачная ваниль. Горло саднит.. Что если там не будет Скорпиуса? Фраза крутится-вертится в голове, как сломанный компас. Обволакивает мозг, стягивает виски сомнением, которого она не давала себе раньше. Она даже не хочет этого представлять. Как — не будет Скорпиуса? Что за херня. Она всё спланировала. До мелочей. До точек и запятых. Слишком идеально. — Гарри, я буду менять совсем другие временные отрезки того дня. Это никак не повлияет на наш с Драко секс в тот день. Он тяжело выдыхает, закрывает лицо ладонями, с усилием надавливает на глаза, будто пытается выдавить из себя хоть каплю спокойствия. — Ладно. Пусть. Я… честно, я уже не знаю, как мне тебя убедить. Я говорил со столькими людьми, — ещё один выдох, резче, сдавленнее, — с профессионалами. И все как один твердят: это пиздецки плохая идея. Слишком много лет прошло. — Ты… — она задыхается, тушит окурок в его пепельнице, давит до металлического скрежета. — Ты бы не сделал такое для Джинни? Не спас бы её, если бы мог? — голос дрожит, продавленный страхом. Страхом за Скорпиуса. Она думала. Взвешивала. Анализировала. А потом вообще пыталась отогнать эти мысли. Убеждала себя: не стоит. Нельзя возвращаться в прошлое. Даже если всё получится с маховиком. Но потом… Потом она слишком много раз видела, как Скорпиус смотрит. Смотрит, как Альбус и Джеймс играют с Гарри — в догонялки, в квиддич, как смеются, толкаются, подшучивают друг над другом. И каждый такой взгляд ощущался, как падение с обрыва. Без вариантов, без страховки. Камни — внизу. Она слишком много раз видела, как Скорпиус смотрит на старые фотографии. Те, где Драко целует её в щеку. И в такие моменты ей казалось, что лучше бы уже просто сигануть. Вот туда. На камни. Потому что видеть эту эмоцию в глазах сына — эту… грусть? несогласие? скорбь? раздражение? неловкость? — она до сих пор не могла определить, что это было. Слишком многогранно. Слишком больно. А главное — слишком похоже на то, что жило внутри неё самой. — Гермиона… — взмолился он, уже почти без надежды. — Гарри. Он стиснул зубы. В комнате — тишина. Глухая, вязкая. Словно мир проклят Силенцио. Гарри устало махнул рукой — будто принимая: её и вправду остановить ничего не сможет. Слишком долго она ждала этого. Глупо называть это мечтой, но всё же. — Ты отвезла Скорпиуса? — Он у Нарциссы, отдыхает в Греции. — И что она думает по этому поводу? — Думает, что это не навредит, если я появлюсь не в доме, а в Меноре. Там как раз в тот день никого не было. Так что… мне пора уже. Всё будет хорошо, Гарри. — Береги себя, — шепотом. Он обнимает, крепче, чем положено, целует в макушку. Гермиона даёт ему эти пару секунд, прежде чем он кивает и развернувшись, заметно усталый, подавленный, больше не пряча истинное состояние за злостью, уходит. А Гермиона ступает в камин, сдерживая безмолвное рыдание. — Малфой Менор. Здесь пыльно и сыро. Она оставляет отпечатки обуви на полу, когда идет в центр комнаты. Всего шесть оборотов подвески, и она будет рядом с Драко. Так просто, но отчего-то душу словно запихнули в мясорубку, прокручивая в замедленном темпе. Цепочка холодить шею. Один. Она ищет оправдание. А они давно стали автоматическими. Они с Драко и Скорпиусом будут все вместе. Скоро. Два. Глаза режет от слёз. Три. Она мысленно просит удачи у всех, кого только могла вспомнить — из блокнота бабушки с молитвами. Четыре. Пальцы трясутся при каждом обороте. Пять. Она видит своё испуганное отражение в стекле колбы. Шесть. Она ощущает странную невесомость. Надеется, что её хотя бы не стошнит на антикварную мебель. Всё заканчивается слишком быстро — и сразу даже понять сложно, изменилось ли что-то. Она с шипением втягивает в себя воздух, пытаясь хоть чуть-чуть успокоиться. Достаёт древко, вырисовывает незаконченный треугольник. В воздухе зависает дата, подсвеченная холодным голубым светом: 14 ноября 2009 года, пять утра. От радости она не сдерживает улыбку. Удалось. Она выбегает на улицу, бежит по вымощенной камнями дороге к воротам. Волосы прилипают к лицу. Она и не заметила, как же стало ей жарко от пережитого стресса. Нужно быстрее убираться, чтобы никто её не увидел. Хотя Нарцисса и Люциус редко бывали здесь после того, как вновь смогли избежать наказания, домовые являлись в Менор по какому-то только им известному графику, чтобы убирать. Она останавливается. Медленно дышит. Холодный воздух разрывает лёгкие. Она смотрит на Менор — на высокие окна, на острые, как спицы, башни — и впервые её одолевает сожаление. Она так и не смогла вернуться сюда после пыток. Этот дом, который был таким светлым в воспоминаниях Драко, в её — омрачен хриплым криком и режущей болью. И сейчас ей было жаль. Жаль, что такое красивое место стало ненужным. Хлопок. Она аппарирует в Лондон, приземляется возле мусорных баков. Здесь стоит ужасная вонь. Её мутит, она глубоко дышит, упираясь ладонью в каменную стену. Драко ещё дома. Он уйдёт в восемь. Её план прост и продуман. Ей нечего бояться, но… тревога всё равно слишком близко ошивается. Поэтому Гермиона старается не оборачиваться, чтобы не встретиться с той взглядом. Она уже знает, как быть с этими уродами, и она знает, кто они: Мэтью Форс, Ария Ленск и Питер Гомель. Их родители погибли при Второй магической войне. Движимые злостью. Всё оказалось так просто. Как эти ребята могли убить её мужа? Она подходит к месту, где всё случилось. Где случится. Садится у входа, накрывает себя мантией-невидимкой. Остаётся лишь ждать. Мысли одолевают её. Отступать поздно. Правильно? Неправильно? До сих пор она так и не определила для себя. Метью, Ария и Питер приходят в девять. Им весело, они громко смеются. И они напоминают ей их — с Гарри и Роном. Она сидит тихо, вслушивается в происходящее. Они продолжают шутить, и ведь они так молоды. Им всего по двадцать. Она входит в заброшенную лавку детских игрушек. Яркие фасады прилавков блестят, переливаясь. Дышит спокойно и собранно. Они слушают радио — магическое, которое осталось ещё со времён Сопротивления и стало весьма популярным. Они — звёзды эфира. Неизвестные, дерзкие, борцы за справедливость, подчищающие волшебное общество. Знали бы они, что чистить нужно королей, а не пешек. Гермиона достаёт из кармана игрушку, которую позаимствовала в одном из раскрытых дел. Действует по типу конфундуса — справляется с удерживанием в состоянии дезориентации до пяти минут одновременно человек десять. Чудесное изобретение, которое она научилась позже создавать и использовать в работе. Выдергивает предохранитель и бросает в комнату, сама прячется за щитом, чтобы не задело. Разные бывали случаи. — Один, два, — считает вслух, теперь не стесняясь, — три, — и входит следом, всё как она и планировала. Палочка направлена на Мэтью. — Авада Кедавра, — рассудительно, с слишком уверенной молнией в воздухе. Она старается не смотреть в глаза. Уже достаточно повидала боли на их лицах. Хочется сделать всё быстро. Хочется к Скорпиусу. — Авада Кедавра! — Ария закрывает глаза, засыпая. Но пути назад нет. Ей придётся ждать. Шесть лет. Только потом она сможет соединиться с собой в будущем. Ещё шесть лет ожидания. — Авада Кедавра! — тучный Питер падает, поднимая клубы дыма. По радио объявляют, что сейчас половина десятого. Драко с Льюисом аппарируют к десяти. Она прячет палочку в кобуру, не осознавая, что произошло. — Всё будет хорошо! Но не верится. Пыль оседает на губы. Гермиона облизывает их, ощущая вкус обманутых ожиданий — и острое ощущение того, что всё пошло не так.