lamb on the altar

      Если бы Утахиме верила в богов, она наверняка решила бы, что те её прокляли. Увы, жизнь её на страдания обрекли простые смертные — её семья, — и на них Утахиме хранила почти бóльшую обиду, чем на ненавистного ею бога, которому её обязали служить.       На свете полно богов, которым можно молиться, но родители отправили её именно в этот храм — принеся в жертву её свободу в надежде на благословение за подношение. Подумать только, она умоляла их передумать. Её тошнило от подступающих воспоминаний. Они были немощны, и Утахиме следовало сделать всё возможное, чтобы не стать такой, и неважно, что теперь она — слуга господа.       Ещё в самые первые дни Утахиме попыталась сбежать, укрывшись ночью в близлежащем городке, но её поймали — притащили обратно в храм, прежде чем закончился день. Ошибкой было надеть единственную одежду, которая у неё имелась, — миловидный наряд мико, вручённый ещё в самый первый день. Служители храма сожгли одежду, в которой Утахиме прибыла сюда. По её мнению, это была пустая трата времени, ведь эти же самые вещи мог надеть только кто-то ещё менее удачливый, чем она.       Её вторая попытка сбежать была не такой провальной. Утахиме выжидала нужного момента — стащила одежду у туристов; собрала монеты из чаш с подношениями и спрятала их под половицей в спальне, которую делила с другой будущей жрицей; вдоль и поперёк прошерстила карты в соседней комнате, с трудом называемой библиотекой. Ко времени, когда она была готова бежать, абсолютно каждый уверовал в то, что она стала послушной, преданной девочкой, роль которой успешно отыгрывала; но затем, глухой ночью, когда облака скрывали под собой небосвод, она улизнула.       Почти две недели они искали её. Битьё, которому предали Утахиме в наказание, заставило остаться в кровати на целый день; уборка, к которой принудили, была и того изнурительнее.       Третья попытка стала сплошной мукой. Священникам удалось поймать Утахиме на второй день, и именно тогда они окончательно убедились, что она никогда больше не сбежит. Если она даже жриц считала отвратительными, то жрецов — подавно. Утахиме могла понять женскую горечь пребывания здесь, но мужчины были жестоки, забавляясь её уничижениями и болью. Они смеялись над девичьими слезами, когда заставили раздеться, чтобы убедиться в непорочности, и даже наказали другой жрице искупать её у всех на виду.       Они также оставили напоминание, так, что она никогда не сможет позабыть, — отвратительный шрам на лице, предупреждение для каждого, кто осмелится поддаться мечтаниям о жизни без их бога.       — Годжо — ревнивый бог, — обратилась жрица к Утахиме, когда последняя заплетала себе косу. — Однажды став его, ты будешь принадлежать ему вечно.       — Я не могу принадлежать богу, которого не существует, — Утахиме стрельнула взглядом на женщину в зеркале, и тут же вскрикнула от того, что жрица дёрнула её за волосы.       — Он ещё и жестокий бог. Ты понесёшь наказание за подобные богохульные речи.       Утахиме поморщилась — шрам искривился по всему лицу.       — Неужто наказания в виде жизни здесь недостаточно?       Жрица вздохнула и выпустила из рук косу Утахиме.       — Ты злобная девочка. Не удивлюсь, если ты будешь проклята. Я буду лишь молиться за твоё спасение, но, должна признать, не желаю, чтобы Годжо тратил на тебя своё время.       Никто никогда ещё не был так честен с ней, так что Утахиме сочла уместным быть честной в ответ:       — И на тебя тоже. Потому что он — выдумка, — она улыбнулась, когда потрясение пронеслось по женскому лицу. — А даже если бы и не был, он бы не нанёс тебе визит. Я читала сказания. Он высокомерный бог, и предпочитает он только красивых молодых девушек.       — Уродливая девчонка, — закипала жрица.       Утахиме пальцем растянула шрам на лице.       — Служители позаботились, чтобы я не забыла об этом.       — Это метка Годжо.       — Того мужчины, что порезал меня, не бога, — Утахиме позволила пальцу упасть. — Ну, тот мужчина хотя бы всамделишный.       Когда жрица вышла из комнаты, Утахиме фыркнула и плюхнулась на маты. Она будет наказана за свои слова — больше непосильных поручений, больше унижений, возможно, останется без еды. Такие бесполезные протесты не всегда того стоили, но она ничего не могла с собой поделать. Она не верила в их бога. Она не желала так жить. Её заперли тут, и за что?       За то, что прокляли при рождении? Она не была виновата в том, что родилась с этими странными способностями.       Зная, что в скором времени кто-нибудь непременно отыщет её за опоздание, Утахиме поднялась на ноги и принялась за привычные занятия. В большинстве своём это были бессмысленные задания, все связанные с храмом. Ей не дозволялось выбираться за пределы святилища даже под присмотром. Она подмела всю святыню, помогла на кухне, организовала всё по мелочи. Порой это было до ужаса скучно.       Путешественник — самое интересное, что случалось за день.       Множество верующих преодолевали огромные расстояния, чтобы увидеть это место своими глазами. Это был самый большой храм в стране, его, вне сомнений, изображали тысячи раз, чтобы висел дома; самые же праведные проделывали долгий путь, чтобы лицезреть его. Посетители были разными: старые и молодые, богатые и бедные. Они все приходили только к нему — к Годжо, — и подобная набожность раздражала: их присутствие всегда переменяло обыденность храма.       Не то чтобы Утахиме позволено было сопровождать их. Священники предупредили её о том, что прежде, чем позволить ей служить самым преданным последователям бога, им придётся отрезать ей язык.       Тем не менее, Утахиме обычно могла уведомить, когда кто-то подошёл к воротам. Люди разговаривали, и она вслушивалась в их болтовню, — будто за хлебные крошки, собирая воедино; угадывая, кем был посетитель, прежде чем наконец приметить его где-то в храме. Хоть само здание и прилегающая к нему территория были большими, она могла назвать каждого мужчину и каждую женщину, которые здесь работали, да и слухи распространялись быстро.       Поэтому, когда незнакомый мужчина заглянул в маленькую комнату, куда она улизнула, чтобы перечитать книгу, украденную у путника год назад, Утахиме вздрогнула и уронила её на землю.       — Вы заблудились, господин?       — Как посмотреть, — отвечал мужчина. — Не против немного развлечь меня?       Утахиме нахмурилась и наклонилась, чтобы поднять книгу, но, прежде чем она успела дотронуться до неё, мужчина схватил предмет с земли. Он выпрямился и прошёл внутрь комнаты, красуясь собственным ростом, пока осматривал книгу. Она была старой: листы — изношены, корешок — треснувший и погнутый, — но очень уж полюбившейся Утахиме вещью. Она провела бесконечные часы, тайком перечитывая её страницы, с каждым разом всё больше поддаваясь очарованию этой истории и этого мира.       Стоя перед ним, Утахиме протянула руку.       — Моя книга, будьте добры.       Мужчина захлопнул книгу и смерил её взглядом — тусклый свет в его глазах.       — И тебе разрешено читать такое? Я думал, жрицы и им подобные должны читать только священные тексты.       Утахиме покраснела. Он не был не прав. Если кто-то поймает её с этой книгой, том сожгут, а её жестоко накажут. Но разум девушки был необуздан. Он выходил за пределы стен этого храма, и ей было наплевать на россказни об их боге.       — Я не жрица, — едко начала она, — и священные тексты мне неинтересны.             Вместо того, чтобы обидеться, мужчина широко улыбнулся.       — Нет? Боги наскучили тебе?       — Их не существует.       Мужчина помахал книгой перед её лицом.       — Этого тоже.       — Но книга не притворяется, — Утахиме знала: это было сродни смертному приговору. Обычно она не смела так нагло говорить с кем-то из ненаглядных посетителей храма, но, быть может, она просто устала держать язык за зубами. Возможно, они выгнали бы её, отказались от неё, продали её, чтобы она стала проблемой кого-то другого. Семья обвинила бы Утахиме в том, что все они прокляты по её вине, но родня сама стала её проклятием.       — Ты странная жрица, — вынес вердикт мужчина, протягивая ей том. — Люблю такое. Это освежает разум.       Утахиме выхватила книгу у него из рук.       — Я не жрица, а ты — очень странный мужчина. Посетителям не дозволяется быть на этой стороне храма. Она предназначена только для женщин.       — И для вашего бога, Годжо, — прибавил он, подмигнув.       — А поскольку его не существует, ты не являешься им и, следовательно, попросту вторгся сюда.       Мужчина вытянул руки вперёд.       — Я сохраню твой секрет в тайне, если ты сохранишь мой.       Утахиме с подозрением оглядела его, после кивнула и спрятала книгу в рукаве, укрыв от чужих глаз. Ей не нравились те, у кого было на неё хоть какое-то подобие компромата, особенно если это были незнакомые мужчины, но выбора особо не было. Утахиме могла угрожать ему тем, что проникнет в женскую спальню, но тогда и она будет наказана. Вероятно, он тоже это знал, наслаждаясь властью над ней. Мужчины одинаковы.       — Раз уж ты не веришь в бога, могу ли я узнать имя хранительницы моей тайны? — спросил незнакомец.       Она не хотела представляться, но также не горела желанием давать ему больше причин наговаривать на её дерзкое поведение.       — Утахиме.       — Милое имя для милой девочки, — дразнил он. — Можешь звать меня… Сатору.       — Ты остаёшься в храме? — спросила Утахиме.       Сатору кивнул.       — Да.       — На сколько?       — Как посмотреть, — повторил он.       — На что?       Сатору вновь улыбнулся.       — Смотря как долго ты будешь потакать мне.       Утахиме перевела на него сердитый взгляд.       — Если ты здесь ради развлечения, то ошибся адресом. У нас в городе есть дом, полный женщин, готовых развеселить тебя за определённую плату.       — Мне не нужно платить за это, — подметил Сатору. — Мне предлагают подарки за моё же внимание и прикосновения.       — Ну тогда мне нечего тебе предложить, — отрезала она. Он фыркнул, всё так же невозмутимо. В последний раз, когда она говорила со служителем храма хотя бы на грани этого, он ударил её по лицу. Вздохнув, она подняла руку. — Приношу свои извинения, господин, но я должна приступить к своим обязанностям.       И прежде, чем она смогла миновать его, Сатору взял её за кисть и поцеловал тыльную сторону её ладони.       — С нетерпением жду нашей встречи во время моего визита, Утахиме.       Она уставилась на него, по-настоящему потрясённая, приоткрыв рот, когда увидела, как он поднял голову и отпустил её руку. Прижав ладонь к груди, она метнулась прочь от него и поспешила вперёд по коридору; сердце с бешеной скоростью колотилось в груди. Её кожа была тёплой там, где касались его губы. Поцелуй был нежным — Утахиме к такому не привыкла, но его хватка была сильной, твёрдой, уверенной. Он был смелее, чем кто-либо, кого она встречала прежде.       Сатору ей ни капли не понравился.