lamb on the altar

      Утахиме видела Сатору около храма чаще, чем прочих путешественников, навещавших поселение. Было похоже на то, что он повсюду — угроза, от которой не выходило сбежать. Они никак не пересекались: Утахиме была вынуждена сохранять дистанцию, а Годжо всё сновал вокруг жрецов и жриц. Он, должно быть, был сказочно богат: каждый становился раболепен перед ним, будто он и впрямь был божеством. Жалкое зрелище. Если бы Годжо был ревнивым богом, как ей часто заявляли, то он бы, несомненно, не поощрял такое поведение.       Хотя мысль об их секрете была более удручающей. Та висела над её головой точно туча, а ещё Утахиме могла поклясться, что до сих пор ощущала его губы, призраком бродившие по руке. Время от времени девушка замечала за собой, что всякий раз, когда её глаза блуждали по предплечью и ладони, она прикасалась к руке и тянулась к груди, над сердцем. Утахиме моргнула и опустила руку, как только осознала, что сделала. Глупое поведение — и она не терпела подобного.       Стоило Утахиме понадеяться на то, что Сатору забудет её среди всего потворства и внимания, обращённых к нему служителями храма, в тот же миг его взгляд перемещался в её сторону — он то ли ухмылялся, то ли подмигивал.       Из раза в раз это приводило в замешательство: лицо заливалось краской прежде, чем девушка успевала скрыться от его взора. Если он пытался выловить её, то отлично справлялся. На счастье Утахиме, несмотря на то, что он всегда был окружён толпой людей, ещё никто не заметил её, так что ей удавалось избегать публичного позора.       До тех пор, пока на пятую ночь одна из жриц не потревожила её.       — Господин Сатору ожидает твоего появления, — она была встревожена не меньше Утахиме, даже не удосужившись скрыть недовольство на своём лице.       — Зачем? — потребовала разъяснений Утахиме. — Мне не разрешается развлекать посетителей.       — Ты присоединишься к нему во время прогулки у храма этим вечером, — её губы кривились во всё большем отвращении с каждым словом, и на миг Утахиме стала волноваться, что та вот-вот плюнет на пол. Это был бы не первый раз, но не так близко, как сейчас. И она могла понять почему. Предыдущие четыре ночи Утахиме становилась свидетелем того, как Сатору расхаживал здесь с другой жрицей или жрецом. Вне всяких сомнений — она прекрасно знала, чем они занимались после.       В самом деле, ревнивый бог.       Утахиме отвернулась, укладывая руки на колени.       — Если он так тебе нравится, то можешь просто прийти к нему.       — Не могу. Он примет лишь тебя.       На это Утахиме нахмурилась, оглядывая жрицу через плечо. Это значило, что обитатели храма предпринимали попытки убедить его взять на ночь кого-то другого, её, например, но он отказал. От мужчины с его-то статусом нельзя было так просто отмахнуться, и поэтому, вероятно, после бурных обсуждений они послали за ней. Вне сомнений, они попытаются следить за ней издалека, дабы убедиться, что она поведёт себя правильно. Но это не имело значения. Утахиме могла быть идеальной, но они всё равно наказали бы её просто за то, что Сатору предпочёл её им.       — Как ему будет угодно, — вздохнула Утахиме, поднявшись на ноги.       Но вместо того, чтобы позволить ей покинуть помещение, жрица застыла в дверном проёме — подозрение засверкало в её глазах.       — Как господин Сатору узнал про тебя, прежде чем попросил составить ему компанию?       — Не знаю, — Утахиме шмыгнула носом. — Может, он видел меня около храма, когда я выполняла обязанности.       — Он звал тебя по имени.       Утахиме напряглась. У неё не было достойного оправдания, и она никогда не была хорошим лжецом. Единственная причина, почему прежде ей удавалось обманывать других, заключалась в том, что она всегда держала рот на замке. Хотя к тому времени, когда она открывала его, правда почти всегда всплывала. Ей было проще прикусить язык, чем врать.       И потому Утахиме просто произнесла:       — Мне нужно навестить господина Сатору, — и, проходя мимо, слегка задела жрицу, направляясь в сад, где видела его каждую ночь.       Он уже стоял там в ожидании её прихода, выглядя столь же обворожительно, как и в самый первый день, омываемый лунным светом. Это придавало ему неестественный блеск — его волосы были белы, как снег; без единого изъяна кожа — бледна; ярко-голубые глаза сияли в ночи. На нём была свободная небесно-голубая мантия, более повседневная, чем одежда, которую она видела днём. Она сделала шаг — под ногой сломалась ветка, он обернулся, чтобы взглянуть на неё с понимающей улыбкой на лице.       — Вот и она, — приветствовал он, — хранительница моего секрета.       — Чего ты хочешь? — потребовала ответа Утахиме многим злее, чем должно было прозвучать. Ей пришлось побороть желание вздрогнуть. Казалось, они здесь лишь вдвоём, но она знала, что это не так. Вокруг них были люди, в ожидании наблюдавшие и опасавшиеся, что она оскорбит или их гостя, или их бога в его присутствии.       Тем не менее, Сатору это ни чуть не напрягало, напротив — его улыбка стала только шире.       — Лишь чтобы увидеть тебя.       — Хм, уверена, это невинная затея, — пробормотала Утахиме, косясь на него.       — Может и так, — легко отвечал Сатору, — если ты этого пожелаешь.              — Что значит «если ты этого пожелаешь»?       Сатору пожал плечами.       — Миг, прогулка, разговор. Там, откуда я родом, довольно одиноко.       Утахиме нахмурилась.       — И никто не потревожит?       — Одно время у меня был спутник, ровня мне, возможно, даже моя вторая половинка, но больше нет. Нам… пришлось расстаться, и с тех пор у меня больше никого не было рядом.       То, как говорил Сатору, так размыто, но в то же время искренне, тронуло сердце Утахиме. Он не был первым, кто являлся в храм за наставлениями. Многие люди были такими же потерянными, даже если сами того не сознавали. Откуда бы Сатору ни пришёл, было похоже, что он проделал этот путь один. Она могла понять это. Вся её жизнь была разрушена одиночеством, храм лишил её стольких вещей, которые делали жизнь прекрасной. Жрицы, жрецы и прихожане принимали Годжо за их вечного компаньона, но не она.       Сделав глубокий вдох, Утахиме сказала:       — В таком случае, этим вечером я составлю тебе компанию.       Сатору оживился.       — Ты добрее, чем обещает твоё лицо.       Прежде чем Утахиме смогла бы выругаться на него за столь двусмысленное замечание, он взял её за запястье и потянул ближе к себе — их тела столкнулись.       — Теперь позволь нам покинуть это место. Не нахожу приятными ни это множество любопытных глаз, ни то, как они следят за тобой. В конце концов, этим вечером ты здесь для меня, не для них.       Утахиме не могла ничего возразить, потому позволила Сатору вывести её из сада и направиться к тропинке, которая уходила за пределы храма. Пейзаж, стелившийся вокруг святилища, был великолепен: гора и лес, где она бродила до тех пор, пока жрецы не перестали верить в то, что она не сбежит. Несмотря на то, что она провела здесь многие годы, Утахиме давно не видела местные красоты и теперь ловила себя на мысли о том, как же много всего переменилось. За минувшие несколько дней Сатору, должно быть, видел все это, но всё же потворствовал её маленькому удивлению, улыбаясь и слушая, когда она указывала на что-то в течение их прогулки.       Она даже не заметила, как его ладонь соскользнула с её запястья и он взял её за руку, пока они не вышли к небольшому пруду.       — Какая жалость, слишком холодно для того, чтобы купаться, — сказал Сатору, окинув взглядом пруд.       Утахиме пнула камень на берегу — рябь разлилась по водной глади.              — Жрицы часто купаются под луной, — она фыркнула и покачала головой. — Они называют это «подарком для Годжо», чтобы он мог видеть их и знать, что они чисты.       На лице Годжо растянулась ухмылка.       — Как по мне, звучит извращённо.              — Ты прав.       — А что насчёт тебя? — с любопытством спросил Сатору.       Утахиме покачала головой.       — Нет. Я не жрица, — она уставилась в отражение луны в воде. Оно было неровным, искажённым, но всё равно красивым. — И я не чиста.       Сатору склонил голову набок.       — Нет?              — Я… — Утахиме встретилась глазами с Сатору — в его взгляде читалась решительность — и отвернулась. — Я проклята. Мои родители продали меня храму и их богу Годжо в надежде, что я очищусь, а они будут спасены.       — Пока безуспешно?       Ироническая улыбка скользнула по её губам, растянув шрам.       — Боюсь, что да. Быть может, я просто лишена помощи несуществующего бога.       — Возможно, — протянул Сатору. — Или, как ты выразилась, «несуществующий бог» пока что не знает, что с тобой делать. Может, у него на тебя особые планы.       — Тогда почту за честь, если он поторопится, — саркастично ответила Утахиме, не в силах удерживать горечь, которая вылилась в её слова. — Не понимаю, зачем богу делать чью-то жизнь сложной и причиняющей одну только боль, лишь чтобы убедиться в своей правоте и сделать людей преданнее. Ни что иное, как жестокость. Я бы не могла любить бога — или кого-либо другого, если уж на то пошло, — который сделал со мной такое.       — Некоторые боги действительно такие, да, — признался Сатору. — Твой бог Годжо мог бы ничем не отличаться от них, но он не желает, чтобы кто-то служил ему не по своей воле. Это должно быть твоим решением, в противном случае — это обман, — он одарил её подобием робкой улыбки. — Возможно, он занят. У бога много обязанностей, потому некоторые вещи ускользают от его внимания.              — Что, повязка на глазах сильно мешает ему? Или он слишком часто отвлекается на подношения?       Сатору рассмеялся.       — Возможно, отвлекается, но, уверен, он знает о твоём непростом положении.       Утахиме выдернула кисть из его хватки, скрестив руки на груди.       — Как ты можешь быть настолько уверенным? Как ты можешь верить во что-то так… так слепо?       Утахиме была ошеломлена тем, что его рука коснулась её щеки; она не могла сказать наверняка, развернёт он её голову в свою сторону, чтобы она посмотрела на него, или она сама повернётся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Сатору с осторожностью провёл большим пальцем по шраму, по оцепеневшей коже. Шрам изводил её месяцами, фантомные боли навещали её даже годом позже, но к настоящему времени она свыклась с потерей чувствительности. Странно, однако: стоило ей подумать об этом — подушечка его большого пальца ощутилась мягкой, прикосновение — тёплым, прямо как его губы на тыльной стороне её ладони.       — Потому что я вижу тебя, Утахиме, — сказал он. Когда он смотрел на неё, его глаза были похожи на бесконечный небосвод.       Сердце Утахиме замерло, и на мгновение она поняла, отчего же другие исполняли каждую его прихоть. Она могла бы без труда заблудиться в этом взгляде, но приземление было бы жёстким и жестоким. Это была ловушка, в которую она почти хотела угодить, чтобы просто покончить со всем этим. Но вместо этого она отстранилась, отступив так, что его рука упала с её лица.       «Годжо — ревнивый бог, — сказал ей священник, разрезая лицо. — Так никто не пожелает тебя, возможно, даже он».