lamb on the altar

      По возвращению Утахиме в свою комнату этой же ночью сердце девушки пылало жарким огнём. Сатору был рядом весь оставшийся день, освобождая от дел. Она обязалась приняться за работу следующим утром, торопясь всё закончить, зная, что получит выговор, если не поспешит. Она даже не завтракала, улизнув из храма прежде, чем взошло солнце, в надежде на то, что сможет доделать то, что не успела. А если бы начали задавать вопросы, она, скорее всего, ответила бы, что их обожаемый посетитель отвлекал её и она не в силах была ему отказать, хоть это в полной мере бы не избавило её от их гнева.       Стало очевидным, что они попросту прятали её от него. Пятно на их святыне, их стыд, — они не желали, чтобы Сатору знал о том, какую неудачу они потерпели в своей попытке превратить Утахиме в идеальную служительницу.       Тем не менее ко времени, когда Утахиме вернулась в храм, она обнаружила, что в нём был кто-то ещё — жрец, державший в руках метлу, которую Утахиме забыла здесь той ночью. Сатору не позволил девушке поднять её, настояв на том, чтобы она заняла руки чем-то иным. Ей вспомнилось его тепло в её руках и то, как она касалась его — совсем немного, будучи слишком пугливой для чего-то большего, не взирая на то, как он впился своими устами в её.       — Что всё это значит, Утахиме? — потребовал разъяснений священник.       — Мои извинения, наш гость застал меня врасплох, он нуждался в моём внимании. Не думаю, что была в праве отказать ему, — Утахиме учтиво поклонилась. Предоставила Сатору возможность втянуть её в неприятности и оставить для наказания мужчине, которого нигде не видать. Сатору убеждал её в том, что защитит, убережёт от вреда, но его здесь не было, чтобы спасти, и теперь она вынуждена переносить последствия своего безрассудства.       — Ты здесь, не чтобы отыгрывать роль жёнушки господина Сатору, — огрызнулся жрец, бросив метлу на землю. — Поднимай.       Скрежеча зубами, Утахиме присела, чтобы дотянуться до метлы, бормоча:       — Да, конечно, — в тот же миг священник схватил её за волосы и сильно дёрнул. Она пыталась ухватить ртом воздух; острая боль пронеслась по шраму, спускаясь к горлу; Утахиме вытянула шею, чтобы разглядеть жреца. Слёзы вспыхнули в её глазах, но она сморгнула их. — Прошу…       — Что за непослушная девка, — жрец давился возмущением. — Управы на тебя нет, да?       Прежде чем Утахиме решила, начать ей огрызаться или молить о прощении, бледная рука схватила священника за запястье, напугав их обоих. Она медленно повернула голову, увидев Сатору, чьё неожиданное появление было столь резким, что священник выпустил из рук её волосы. Более не сдерживаемая его хваткой, она упала на руки и колени; сердце уместилось в горле. В голубых глазах Годжо блеснула тьма — на красивом лице назревала страшная буря.       Потрясённый жрец уставился на Сатору.       — Господин Сатору…       — Как ты посмел касаться того, что принадлежит мне? — Сатору закипал.       Удивление и страх на лице священника слились воедино, он вперил взгляд в Сатору, ошеломлённый таким грубым прикосновением: последний всегда относился к нему с уважением.       — Тебе?       — Утахиме принадлежит мне, — огрызнулся Сатору, сжимая запястье жреца всё сильнее. Ещё немного, и глаза мужчины вывалились бы из черепа; он болезненно раскрыл рот. Где-то далеко зазвучал гром, привлекая внимание Утахиме. Она была почти уверена, что несколькими минутами ранее, когда она бежала через территорию храма к самому святилищу, было солнечно. Но вдали обрисовывались тёмные тучи.       Когда Утахиме показалось, что она услышала треск — то ли молнии, то ли кости, — она наконец очнулась от замешательства и протянула руку вперёд, чтобы одёрнуть Сатору.       — Сатору, не нужно.       Он опустил глаза на неё: всё та же буря — его взгляд, пускай немного, но стал мягче. Глубоко вздохнув, он отшвырнул священника в сторону, отпустив запястье, чтобы тот мог споткнуться о землю.       — Ты не стоишь моего времени, — руку, которой чуть не сломал запястье жреца, он протянул Утахиме, осторожно помогая девушке подняться. Он не отпустил её, когда она встала. Сатору убрал волосы с её лица, заправив прядь за ухо так, что было видно шрам. — Ты в порядке?       — Да, — пробормотала Утахиме, потупив взгляд. Она не в силах была снести его пристальный взор: слишком голубыми были его глаза.       Сатору пальцем дотронулся её подбородка, приподняв голову, чтобы она глазами могла встретиться с ним.       — Я поклялся, что больше не позволю им причинить тебе боль, но, похоже, мои слова были проигнорированы.       — Как вы посмели? — жрец закипал от злости; вскочив и отступив назад, он прижал запястье к груди. — Я — слуга великого бога Годжо…       — Это не так, — резко отрезал Сатору, а за его словами последовала молния. Она угрожающе вспыхнула над их головами — Утахиме вздрогнула рядом с Сатору. Даже жрец обратил свой взор к небу, подмечая сгущающиеся тёмные тучи.       — Ты значишь не больше, чем неплодородная грязь под моими сандалиями, годящаяся только для того, чтобы пятнать честь храма.       Глаза священника округлились.       — Это богохульство…       — В самом деле? — озадачился Сатору. — Ты — человек, а не бог, — глаза с отвращением пробежались по жрецу: его ярость становилась всё более заметной. — Мне следует убить тебя прямо сейчас, но, вне сомнений, твоя кровь осквернит святыню.       Одной рукой Утахиме продолжала находиться в хватке Сатору, второй она потянула его за рукав.       — Ты уже достаточно сделал. Оставим его.       Она и подумать не могла, какое воздаяние получит, как только жрец расскажет другим. Она видела ненависть на лице мужчины, когда он с презрением взирал на неё. Она больше никогда не сможет смотреть им в глаза. Они ни за что не отпустят её. Они будут держать её под замком, связанную, сокрытую от всего мира. Она предвкушала удары на своём теле — возможно, кнутом по спине; новый разрез на лице, вниз по задней части бёдер; удары по ногам — такие, после которых она не сможет ходить, вынужденная упасть на колени и молиться, пока те не начнут кровоточить; сломанные пальцы; рука на её шее; её язык…       — Тебе повезло, что Утахиме так добра и всепрощающа, — продолжил Сатору.       Жрец прорычал:       — Она — проклятие этого храма. Мы не должны были…       Утахиме подавилась криком, когда голова священника хрустнула. Единственный удар Сатору — настолько сильный, что жрец снова растянулся на земле. Когда он поднялся, глаза Утахиме расширились: она была поражена, завидев порез вдоль мужского лица — один в один её собственный. Но Сатору сделал это не ножом, как священник когда-то. Была лишь его рука, поднятая вверх после удара. Угроза ещё одной пощёчины повисла в воздухе.       — Но я нет.       К этому времени жрец уже задыхался, ухватившись за перед своего платья одной рукой, а второй — касаясь лица так, словно пытался поймать кровь, утекающую сквозь его пальцы.       — Что?.. Кто?..       — Убирайся отсюда и никогда не возвращайся, — приказал Сатору, его голос был холоден как лёд. — Если же ты переступишь порог другого храма, ты свалишься с ног без единого намёка на сожаление. Первое и последнее предупреждение. В следующий раз — смерть.       — Да кто ты такой, чтобы распоряжаться нами? — мужчина, более не священник, задал вопрос — истерично и злобно.       Сатору выскользнул из рук Утахиме и ступил вперёд. Облака заполонили небо, полностью укрывая под собой солнце, превращая утро в ночь. Он присел на уровне мужчины — бледная фигура в мраке; его глаза светились так же ярко, как молния, сверкнувшая над ними, неземная и ужасающая. Когда он улыбался, в нём не было ни капли тепла, а изгиб его губ был острым, будто нож. Утахиме не могла дышать, воздух внезапно стал слишком густым от странной энергии, и даже она, пошатываясь, прислонилась к стене, в ужасе наблюдая за происходящим.       — Не твой бог, — сказал Сатору мужчине. — Уже нет.       Глаза мужчины расширились от ужаса настолько чистого, что, казалось, всё это — невзаправду.       — Ты…       — Прочь, пока я не передумал, — Сатору прислонил пальцы к порезу мужчины, заливаясь мягким смехом, пока последний взревел в муках. — Прошло столько времени с тех пор, как я по-настоящему проливал чью-то кровь, — он поднёс окровавленные пальцы ко рту, высасывая алую жидкость. С перепачканными губами он выглядел сумасшедшим, зверем в дикой природе, тем волком, что одинаково убивал и овец, и людей. Он провёл пальцами по устам и глубоко вздохнул. — Я почти подумываю сровнять с землёй весь этот город и начать заново. Быть может, я стал слишком мягкотелым. Подобное кровопускание могло бы насытить мою прежнюю ярость.       — Нет… — Утахиме выдохнула, дрожа в безмолвии. Тут было слишком тихо, снаружи храма были тьма и холод, ветер хлыстал деревья. Здесь она не чувствовала этого, не слышала этого — отрезанная от мира. — Нет, Годжо, ты не можешь…       Сатору — нет, Годжо замер, оборачиваясь, чтобы увидеть её.       — Ты видишь меня сейчас.       Несмотря на то, что страх пронизывал её сердце так же реально, как ножь проходился по коже, Утахиме протянула ему руку.       — Нельзя оборачивать время вспять. Пожалуйста, я умоляю тебя.       — Тебе не нужно умолять меня, Утахиме, — сказал ей Годжо, нежность его голоса контрастировала с жестокостью вокруг них. — Ты достаточно настрадалась из-за меня, — его глаза скользнули к мужчине, свернувшемуся на полу. — Эти, так нызываемые, жрецы и жрицы, однако… Всё это прожорство — напитки, удовольствия под луной, подарки от моего имени с целью подкупить мужчин и женщин. Мы, боги, подобное богохульство с рук не спускаем. Жертвы должны быть принесены, чтобы успокоить нас. Ты читала тексты. Тебе известно, кто я. Тебе известно, что я должен забрать.       Истинные боги требовали крови — а вместо мучжины и женщины этого храма, этого города использовали имя Годжо вради собственной выгоды, становясь маленькими лже-богами.       — Тогда забери меня, — сказала Утахиме, ступив вперёд, продираясь через густой туман.       Годжо моргнул.       — Ты принесёшь себя в жертву ради них? Снова? Разве того, чем ты уже пожертвовала ради тех, кто не достоин тебя, недостаточно?       — Ты обещал, — настаивала Утахиме, её голос дрожал. — Ты обещал, что освободишь меня от этого места.       — И я сдержу своё слово, — сухо сказал Годжо. — Рано или поздно я всё равно уничтожу его.       — Нет, в сочинениях говорится, что ты жестокий и беспощадный, но ты также можешь проявлять милосердие. Ты можешь простить.       Утахиме наклонилась к нему, падая на колени, — раненный мужчина позади них забыт. Она взяла Годжо за руку, ощущая на себе мягкость его кожи, до которой не дотрагивались люди, за исключением её самой. Теперь она видела это — то, как он держался поодаль ото всех обитателей храма, кроме неё.       — Возможно, мне наскучила эта бессмысленная дурость, — сказал Годжо, лицо его словно выточено из камня. — Воможно, мне уже всё равно.       — Нет, я тебе не верю, — пробормотала Утахиме, повернув его руку ладонью вверх так, чтобы она могла рассмотреть линии на ней. — Я солгала, когда сказала, что тексты надоели мне. Там были истории о тебе, которые я любила, — истории, где ты спасал жизни простолюдин, нуждавшихся в тебе, где ты был милосерден, где проявлял сострадание, где заключал в свои объятия всех тех, кто остался один во тьме.       Годжо уставился на неё, не отводя глаз.       — Я и забыл.       — Как твои грозы спасали страны от голода, дав людям новую жизнь. Когда ты спас девушку от принесения в жертву иному богу. Когда тебя отравили и низвели почти до смерти, но ты победил чудовище, восставшее, чтобы разрушить деревню. Как ты помог маленькому ребёнку, потерявшему родителей, заявить права на его украденное королевство. Когда спас боязливого мальчика, проклятого и испуганного — как я — от сожжения на костре, только для того чтобы возвысить его до уровня бога, когда мир не смог понять его истинной ценности.       Это был Годжо, который едва мог дышать, когда протянул руку, чтобы обхватить её лицо.       — Утахиме…       — Я тоже знаю тебя, Годжо Сатору, — сказала ему Утахиме. — Ты жил в моём сердце, с тех пор как я впервые запела, и я… — эмоции сдавили ей горло, но она освободилась, полная решимости. — И я ненавижу тебя за это. Я винила тебя в своих несчастьях, уверяла себя в том, что никогда не поверю в бога, ранившего меня так сильно. Но ты приподнёс мне подарок, верно?       — Да, — с нежностью роптал Годжо. — Мне не хватало твоего голоса.       — В таком случае, забери меня с собой, — проговорила Утахиме, падая в его объятия. — Освободи их, и я вновь буду петь для тебя. Лишь для тебя.       Годжо закрыл глаза, улыбаясь самому себе, и тучи стали расходиться, медленно, но уверенно.       — Это странно. Для женщины, что не является жрицей, ты точно знаешь, как заставить кого-то верить вновь.       — Похоже, мне суждено было в конце концов отдать тебе свою жизнь, — сухо произнесла Утахиме.       Его пальцы зарылись в девичьи волосы, Годжо распахнул глаза и прижал её ближе, его губы на расстоянии выдоха от её.       — Ты будешь потворствовать мне, Утахиме?       — Знаешь же, что да, — невозмутимо сообщила ему Утахиме.       Годжо рассмеялся, звук был ярким и ясным, точно солнечное небо, нависшее над ними в этот миг, и сердце Утахиме ёкнуло. Она, более или менее, представляла, что именно отдаст ему — что попросит его взять. Жертва должна быть принесена, плата взята, кровь пролита, дабы отмыть грехи. Она отдаст это ему — она даст ему всё, что он только попросит, — но в этот раз она станет подарком для бога по собственной воле.