lamb on the altar

      — Вот ты где, Утахиме! Я обыскался тебя!       Утахиме испугалась так сильно, что выронила из рук метлу, которой подметала пространство вокруг храма. Минувшей ночью прошла страшная гроза, сорвав с деревьев листья и даже ветки. Окна были распахнуты — предметы попадали с полок, дождевая вода собралась в лужи. Храм был грязным, и это значило, что каждый здесь был в дурном расположении духа, словно Годжо гневался на них за то, что позволили его святой земле испить жидкости. Как будто он не знал, что отвечал за эти самые бури.       В святых письменах говорилось, что чем злее Годжо, тем страшнее шторм. Очевидно, сказать, что Годжо был крайне недоволен служителями храма, поскольку свалил так много работы на их головы, было бы неверным. За это жрец ударил Утахиме прямо лицу, оставив красный след вокруг глаза на той стороне, где шрам был едва заметен. После этого её отправили убираться. Ей было велено даже близко ни к кому не подходить, иначе снова понесёт наказание.       И всё же Сатору был здесь, беспокоя её ближе к концу изнурительного дня.       — Господин Сатору! — присвистнула Утахиме, наклоняясь, чтобы подобрать метлу.       Сатору ухмыльнулся.       — Я удивил тебя?       — Напугал, — исправила Утахиме. — Тебя разве не учили, что подкрадываться к людям невежливо?       — Ничего не могу с собой поделать, — нахально настаивал Сатору. — Быть всезнающим и вездесущим — часть меня.       Не оборачиваясь, Утахиме уже думала возвратиться к обязанностям, но даже несмотря на то, что подметание не требовало особой умственной работы, девушка поймала себя на том, что слишком отвлеклась на наблюдавшего за ней Сатору. Она ощущала себя испуганной, но в то же время не желавшей уходить — как олень, глядя прямо на охотника, державшего в руках лук и стрелу, направленную в её сторону.       — Ты сегодня была очень занята, — подметил Сатору.       Утахиме тяжело вздохнула.       — Наш бог дал мне много поручений.       — Вполне можно начать подозревать, что жрецы и жрицы пытаются спрятать тебя от меня, — холодно добавил Сатору, отходя в сторону в попытке увидеть её лицо. — Прошло три дня с нашей прогулки. Я спрашивал о тебе, но мне ответили, что ты нехорошо себя чувствуешь.       Кусая губы, Утахиме сконцентрировалась на подметании той же кучи листьев и сказала:       — Тогда мне стало плохо.       — Ты пряталась от меня или они прятали тебя от меня? — спросил Сатору.       Когда Утахиме ничего не ответила, он с секунду подождал, осторожно смеряя её взглядом, а затем положил руки ей на плечи, поворачивая её к себе. Его глаза пробежались по девичьему лицу, и улыбка сошла с его губ. Её сменили грубые черты, и впервые с тех пор, как к лицу Утахиме приставили раскалённый нож, страх водопадом накрыл её. Сатору был столь лёгким и небрежно-дразнящим — она и подумать не могла, что он мог быть таким серьёзным. Никогда прежде она не имела дела ни с чем хотя бы близко походившим на это. Истинный ужас, истинная сила.       Где-то вдалеке сверкнула молния — предвестник близящейся грозы. У Утахиме даже мысли не проскользнуло, что это из-за вновь близящегося дождя.       — Кто это сделал? — требовал ответа Сатору.       — Неважно.       — Для меня — ещё как, — говорил Сатору очень серьёзно. — Кто это сделал?       Утахиме поджала губы, не желая называть имя и вместо того отводя глаза.       — Это моя вина: заговорила вне очереди. Богохульное заявление. Лучше б научилась держать язык за зубами.       — И то же самое тебе говорили, когда порезали лицо? — не унимался Годжо. Её глаза метнулись к нему, прежде чем снова сбежать прочь, не в силах встретиться с его сверкающе-голубым взглядом. Сейчас они слишком сильно напоминали ей бурю: ярче и темнее, чем раньше. — Я знаю, что это был жрец. Пришлось немного попотеть, но всё-таки жрицы ответили мне. Я предположил, что на тебя напали бандиты во время поездки в город. Слабый человек вполне может потерять рассудок из-за тебя, — отвращение появилось на его лице. — Но нет, это были они.       — Сатору, — Утахиме вздохнула. — Прошу…       Он моргнул — шторм в глазах утих, хватка ослабла. Он притянул её к себе, выбив метлу из рук, дотронулся до её лица, зарываясь кончиками пальцев в волосы.       — Прости. Я не терплю подобного в отношении тех, кто находится под моим покровительством. Ты можешь не быть последователем, но, тем не менее, ты здесь.       Утахиме нахмурилась.       — Под твоим покровительством? Вы путешественник, господин. Если ты забыл, я — твоё развлечение.       — Ты значишь для меня больше, чем это, — настаивал Сатору, звуча болезненно искренне.       Взволнованная и растерянная, Утахиме вырвалась из его хватки.       — Ты меня даже не знаешь.       — Разве? — Сатору склонил голову набок. — В таком случае, ну же, просвяти меня, Утахиме Иори.       Она застыла, уставившись на него в удивлении. Прошло столько лет с тех пор, как она слышала свою фамилию. Когда Утахиме только прибыла в храм, ей велели отказаться от неё. В конце концов, обитатели храма более не принадлежали своим родителям — только Годжо, — так что не нуждались в фамилии. Всякий ребёнок, рождённый служителем, воспитывался в храме и точно так же не имел фамилии; в большинстве своём такие ритуалы здесь совершали жрецы, но иногда и путешественники. Спустя некоторое время последних обычно отправляли в другое место, чтобы не было определённого рода земной привязанности.       От этого Утахиме становилось дурно, но, к счастью, проклятая женщина не могла иметь детей.       — Как ты узнал это имя? — спросила Утахиме, её голос дрожал от того, как трудно ей было говорить.       — Я знаю тебя, — сказал Сатору, — но предпочёл бы, чтобы ты сама его назвала, — он улыбнулся ей, но напряжённость его взгляда не утешала. Она могла чувствовать, как сердце с бешеной скоростью бьётся в груди, что-то в глубине души умоляло бежать, будто он навёл стрелу на её сердце, и, если он выпустит её, она непременно будет поражена. — Так ты скажешь мне?       — Мои обязанности…       — Я возьму вину на себя, — сказал Сатору, — и прослежу за тем, чтобы тебя не наказали.       Утахиме покачала головой, на её лице появилась печальная улыбка.       — Ты не обладаешь такой властью.       — А Годжо обладает, ведь так? — дразнил Сатору. Он опустился на каменные ступени и похлопал по земле рядом с собой, не волнуясь о наводящих беспорядок в святыне листьях вокруг них. — Сядь. Расскажи всё с самого начала. Я хотел бы услышать.       — Боюсь, это далеко не счастливая история, — призналась Утахиме, садясь подле него.       — Боюсь, те, кто путается с богами, редко бывают таковыми.       И Утахиме рассказала ему — хорошее, плохое, страшное. Она скучала по своей семье, коротавшей дни в деревне, находящейся за много миль далеко отсюда. Ничего важного, ничего значимого, но она могла бы быть счастливой. Родители владели фермой, у них был свой небольшой храм, там они выполняли свою работу и оплачивали взносы. У неё был младший брат, которому по наследству перешло бы всё семейное состояние, однако Утахиме была достаточно красива для того, чтобы надеяться на то, что подыщет себе отличного мужа. У неё также был ангельский голос, который завлекал людей всякий раз, когда она работала в поле со своей роднёй.       Дела шли хорошо, до тех пор, пока не наступил голодный год, и все посевы были уничтожены — все, кроме их.       Можно подумать, это было чудом, благословением божьим даже, если бы один из жителей не назвал её семью проклятой. Всё шло одно к одному, и прежде чем Утахиме поняла это, она сама была наречена проклятой: её голос был сродни проискам чёрной магии. Богами запрещено подобное, и даже если бы это было правдой, тот факт, что урожай её семьи уцелел, был единственной причиной, почему деревня не погибла в том году.       Но это было правдой. В мраке своей комнаты она пела для маленького, усаженного в горшок цветка, наблюдая за тем, как он растёт и растёт — быстрее, чем прочие, — лишь для того только, чтобы его нашли. Когда они вытащили её и растение на свет, она в ужасе закричала, а цветок высох, в мгновение увянув. В конце концов родителям дали выбор: принести её в жертву богу или изгнать в храм. Те выбрали последнее, выведя её из деревни под покровом ночи, упрятав в тележке, запретив говорить.       Когда, наконец, они прибыли в храм и бросили её на ступени, моля Годжо о милосердии и помощи, Утахиме протащили внутрь; два правила были вбиты в её голову.       Первое — теперь она принадлежала Годжо, второе — впредь, если она когда-нибудь вновь запоёт, ей перережут горло.       — Иронично, — сказал Годжо с тяжелым вздохом. — Годжо нравится музыка.       — По правде говоря, иногда слушать пение жриц — себе дороже, — вздохнула Утахиме. — Некоторые из них фальшивят, что подумать страшно, и слуха у них нет. Боюсь, что однажды из моих ушей кровь польётся.       — Я тут подумал: они верили, что Годжо благословил тебя этим голосом, чтобы спасти твою деревню, — заметил Сатору.       Утахиме выдохнула:       — Это не благословение. Каждому известно, что проклятые не могут…       Сатору одарил её хитрой улыбкой.       — Не могут что?       Румянец проступил на лице Утахиме.       — Я в любом случае бесполезна для семьи — просто лишний рот, просящий еды. Они начали бояться и ненавидеть. Ни один мужчина не взял бы меня после такого. Так у них появился бы шанс выжить.       Одними ночами она надеялась, что не выживут. Она размышляла о том, как голод забирает их с этого света, сломает их, вынудит их либо сгнить, либо уйти, мечтать о пище, которая сохранила им жизни в прошлом.       Она желала, чтобы они молили их тупого, жалкого, несуществующего бога о спасении, только бы это никогда не случалось вновь. Другими ночами она была милосерднее. Они — простодушны, глупы и напуганы. Они не знали, что ещё можно было сделать. К тому же, они хотя бы не связали её и не сожгли заживо на алтаре.       Иногда в ней просыпалось чувство любви к своей семье, даже если она хотела ненавидеть их.       — Это потому, что у тебя доброе сердце, — с нежностью проговорил Сатору.       Утахиме моргнула, до конца не понимая, что последнее она произнесла вслух. В смущении отводя взгляд, она фыркнула и сказала:       — Ну, здесь от этого проку мало.       Сатору залился мягким смехом.       — Ты же такая упрямая, разве нет?       — К огромному неудовольствию жрецов и жриц, — отвечала Утахиме. — Когда я жила в деревне, то вела себя более подобающе.       — Что изменилось?       — Возможно, я просто хочу, чтобы они страдали, как я.       Сатору рассматривал её — глаза блуждали по лицу в попытке прочесть её.       — Это так ужасно — служить Годжо?       — Это не жизнь, которую я хотела, — возразила Утахиме. — Это так плохо — хотеть чего-то другого? — она указала на главную часть храма, где множество людей отдавали дань уважения своему богу. — Здесь полно мужчин, женщин и даже детей, которые по-настоящему верят в Годжо и грезят о служении ему. Они готовы отдать ему во владение собственные жизни слепо, отчаянно. Почему я должна делать то же самое?       Сатору снова дотронулся до её лица — так же, как он сделал это в ночь под луной.       — Тогда позволь мне дать тебе жизнь, которую ты заслуживаешь.       Утахиме оттолкнула его от себя.       — Не давай обещаний, которых не можешь выполнить.       — Я могу, — настоял Сатору.       — Не можешь, — сердито ответила Утахиме, встав со ступеньки. Она сжала руки в кулаки и повернулась к нему спиной, не позволяя разглядеть поступающие к глазам слёзы. Она всегда плакала, когда злилась. — Это жестоко — обещать мне что-то. Я прикована к этому месту. Для меня нет выхода, нет жизни за пределами этих стен.       — Я могу дать его тебе, — сказал Сатору, поднимаясь на ноги. — Священнослужитель разрешит мне. Я избавил бы их от проблем.       — Выкупишь меня у храма? Заявишь, что это — пожертвование для Годжо? — Утахиме закипала от ярости, вспыхнула и фантомная боль, порождаемая шрамом. Она не чувствовала её так давно, что вздрогнула, поднеся руку к лицу. — Какую жизнь ты мне дашь? Неужели я стану твоей игрушкой, носительницей твоей жалости? И что будешь делать, когда я тебе надоем?       — Так много вопросов, но у меня всего один.       Сатору уложил руки ей на плечи, Утахиме повернула голову, чтобы увидеть его.       — Какой?       — Хочешь освободиться от этого места? — спросил Сатору, смотря на неё сверху вниз.       Утахиме закусила губу.       — Ты знаешь, что да.       — В таком случае, я помогу тебе.       Волна смятения накрыла Утахиме с головой, скрывая под собой проблеск отчаянной надежды.       — Как?       Сатору дотронулся до её подбородка, приподнимая её голову.       — Всё, что ты должна сделать, — поверить в меня.       — В такие дни мне трудно верить, — призналась Утахиме, глядя ему в глаза. Они были невероятно голубыми, ярче, чем небо в ясный день. Они не казались реальными. Он не казался реальным.       Губы Сатору тронула понимающая улыбка.       — Позволь мне указать способ.       И затем он сомкнул их уста вместе — её первый поцелуй, он будто прожигал её изнутри. Она обнаружила, что открылась ему — это казалось знакомым и незнакомым одновременно; тепло расцветало в её груди, даже когда её сердце в спешке заикалось. Он развернул её к себе, она не противилась, позволяя вести. Рука переместилась с её плеча на лицо, запустив пальцы в волосы и притянув её ближе. Язык коснулся её губ — она без раздумий открыла их и задохнулась в тот миг, когда он скользнул внутрь её рта, чтобы попробовать на вкус.       Больше, чем всё то, что она когда-либо позволяла мужчинам. Не то чтобы они не пытались прежде, но Утахиме кричала и огрызалась на любого, кто смел приблизиться к ней, хотя и не из приличия или убеждения, что она должна хранить честь для одного только Годжо.       Было что-то почти чистое в том, как Сатору целовал её, поджигая каждый нерв её тела, вдыхая тепло в её душу. Она поняла, что хотела коснуться его в ответ, её руки парили над его телом, словно не в её силах было сломать преграду между ними.       — Почему? — Утахиме не могла не спросить.       — Потому, — проговорил Сатору между поцелуями, — что я снова хочу услышать, как ты поёшь.       Утахиме опустила голову.       — Это будет непросто.       — Да, это так, — сказал Сатору, приподняв её голову и вновь приблизив свои губы к её. — Твой бог Годжо желает этого.       Это станет её погибелью, она была уверена. Сатору отнимет у неё всё, а после уйдёт, как и все путешественники; она же — затеряется во тьме. Если бы боги действительно существовали, Годжо не простил бы ей этой неосмотрительности, и она была бы проклята на несколько жизней вперёд.