Vivicendium

[К лучшему] Дом на площади Гриммо, 12 выглядит именно так, каким он его помнит: мрачный и унылый. В детстве Сириус ненавидел это место. Строгие предрассудки его родителей были ни чем иным, как удушением, когда атмосфера этого некогда величественного дома была в зените расцвета. Эти аспекты нисколько не изменились. Годы жестокого обращения и изоляции сделали все это место еще более мрачным. Пыль покрывает каждую поверхность, такая густая и застоявшаяся, что даже воздух пропитан запахом отчаяния. Его родители тоже оставили свой след. Возможно, они физически не присутствуют здесь, в этих унылых стенах, но каждая комната наполнена воспоминаниями, которые лучше оставить на обочине. Если этого недостаточно, визгливый голос его матери совсем не изменился; он просто был перенесен на новую среду, по-прежнему такой же громкий и душераздирающий, каким он его помнит. В двух словах, Сириус все еще ненавидит это место. По крайней мере, это лучше, чем его камера размером восемь на восемь квадратных футов. Лучше, чем жесткий, холодный каменный пол, который служил и кроватью, и стулом. Лучше, чем мучительное чувство, когда из него высасывают последние следы счастья, оставляя его лишь оболочкой прежнего себя. Лучше, чем отчаянно долгие ночи в компании одних крыс, смирившись с тем, что он расплачивается за преступление другого человека, что его имя и его репутация безвозвратно запятнаны, и что каждый человек, которого он любил в прошлой жизни, считает его жестоким и жалким предателем, когда-либо ходившем по земле. Лучше, тем более сейчас. — Я надеюсь, что Гарри займет эту комнату, — говорит он, бросая на Римуса косой взгляд, когда они останавливаются перед пустой спальней на третьем этаже. Конечно, это требует уйму работы. Как и весь дом. Ремонт необходим, но нет ничего такого, чего не могло бы исправить небольшое волшебство. Сириус пожимает плечами и, поворачиваясь к следующей спальне в конце коридора, добавляет: — Конечно, если он захочет остаться со мной, когда мое имя будет очищено. Я упомянул ему об этом, но у нас не было возможности поговорить насчет этого. Нет, потому что время вышло, и ему пришлось бежать с Клювокрылом, прежде чем прозвучала тревога и за ним послали дементоров. Гарри и его друзьям пришлось вернуться в школу, а Сириусу пришлось идти своим путем. Почти два года в бегах сделали с ним много, но он не жалуется. Жить в глуши, где есть только свежий воздух и компания Клювокрыла было нелегко, но это было лучше, чем его камера в Азкабане. Было лучше, чем здесь, если быть честным. Переезд на площадь Гриммо, 12, был идеей Дамблдора. Это единственное безопасное место, которое он мог придумать, которое успешно удерживало бы орды авроров Министерства подальше. Дамблдор был очень полезен, убедившись, что на него были наложены дополнительные чары, но это место уже было оборудовано сложными мерами безопасности – его отец сделал это место неприступным, когда он был еще жив, – так что это был очевидный, если не наименее привлекательный вариант. В любом случае, он будет немного более привлекательным, если Гарри примет его предложение. Но даже если он этого не сделает, по крайней мере, он не будет совсем один. Римус усмехается и следует за Сириусом по коридору к двери, которую он сейчас распахивает. — Я уверен, ему бы это понравилось — говорит Римус своему старому другу и заглядывает в комнату. Его брови скептически приподнимаются при виде того, с чем он столкнулся. Опаленные обои, несколько дюймов пыли, заплесневелые простыни и занавески, которые, скорее всего, когда-то были белыми, но теперь подозрительно кофейного цвета. В каждом углу паутина, а из-за занавесок доносится едва уловимая болтовня докси, их выпученные черные глаза смотрят на них из-под складок ткани. Слегка сморщив лицо, Римус нерешительно спрашивает: — Значит, это моя комната? — и бросает взгляд на Сириуса, который выглядит таким же нерешительным. — ...Э-э, — уклоняется он и неделикатно пожимает плечами. — Ну да, я полагаю. Тебе придется, знаешь ли... немного прибраться — Он бросает опасливый взгляд на занавески, но не зацикливает на них внимания. Затем, повернувшись обратно к Римусу, он невинно пожимает плечами. Они долго смотрят друг на друга, колеблясь между сомнением и апатией, а затем губы Сириуса дергаются. Молчание длится всего несколько секунд, прежде чем они оба разражаются смехом, настолько сильным, что им приходится цепляться за порог двери, чтобы не упасть. — О, Мерлин, — стонет Римус, откидывая голову назад, словно в молитве. — Я думаю, было бы лучше просто поджечь все это и начать все заново! Сириуса это совершенно не обижает (он действительно ненавидит этот дом), и он фыркает: — Моей дорогой старой маме было бы что сказать по этому поводу. Что напомнило мне – никаких громких звуков, или ее этот чертов портрет начнет визжать Римус тут же вздрагивает от этого напоминания. Ему уже довелось повидать это несколько раз больше, чем хочет признавать. Разгневанное бормотание предвзятой мертвой женщины — не самый приятный звук, тем более что он попадает в одну из категорий, которые она ненавидит больше всего. Полукровка. В последнее время Министерство делает жизнь таких людей, как он, еще более сложной, что является одной из причин, по которой он спросил, не согласится ли Сириус приютить его на некоторое время. Ему всегда было трудно выжить в волшебном мире. Получение нормальной, респектабельной работы было проклятием его существования, он с трудом может найти подходящее жилье без того, чтобы домовладелец в страхе не вышвырнул его, как только он поймет, что именно представляет собой Римус. Однако он признает, что это не единственная причина, по которой он попросился сюда. В конце концов, Сириус не единственный, кто находит дом №12 на площади Гриммо менее, чем удовлетворительным. Один из его лучших друзей, который принял его без колебаний, который стал незаконным анимагом только для того, чтобы составить ему компанию во время его превращений – его старый друг, который провел двенадцать долгих лет в Азкабане за преступление, которого он даже не совершал – здесь, живой, и не является предателем, каким когда-то считал его Римус. Как он мог не захотеть поддержать его, когда Сириус сделал бы то же самое – действительно, сделал бы то же самое – в мгновение ока? — Может, я сегодня посплю на диване — бормочет Римус, бросая настороженный взгляд на заплесневелую кровать. По крайней мере, диван внизу уже был почищен (вроде как) и стал бы немного лучшей альтернативой, пока здесь не будет проделана хоть какая-то работа. Сириус съеживается в знак согласия и говорит: — Наверное, это хорошая идея. Ты же знаешь, уборка - не моя сильная сторона Рот Римуса при этом немного приподнимается. Он хмыкнул: — Как и готовка, так что я очень сомневаюсь, стоит ли быть соседом по дому Сириуса это, похоже, тоже не обижает. Он просто пожимает плечами и отвечает: — Ну, Кикимер не лучший повар, но он еще не отравил меня — затем, себе под нос, он бормочет: — Бьюсь об заклад, он мечтает об этом. Ворчливый домашний эльф часто исчезает всякий раз, когда Сириус находится поблизости ненавидя компанию "кровожадного сына-предателя крови", который так основательно пошатнул репутацию семьи. Сириус только рад этому. Он не может находиться в присутствии Кикимера больше нескольких минут, прежде чем омерзительное бормотание эльфа приведет его в столь же скверное настроение. По правде говоря, Сириусу никогда раньше не приходилось готовить самому. В Хогвартсе готовили еду сотни домашних эльфов. Он явно не готовил в Азкабане. Что касается времени между его школьными днями и годами, проведенными за решеткой, ну…по крайней мере, он кое-что смыслит в кухне, но только потому, что она была такой ужасной кухаркой. О, он съел свою изрядную долю сомнительных блюд, когда она была рядом. Переваренные овощи, подгоревшая еда… он и не знал, что можно испортить яичницу-болтунью, пока однажды утром она каким-то образом умудрилась сделать и это. Однажды она даже подожгла кухонные полотенца, даже не подойдя к плите. Конечно, она тут же обвинила в этом его, бросив на него прищуренный взгляд, который, без сомнения, был вызван тем, что его первой реакцией был взрыв смеха. Когда он закрывает глаза, он все еще может с абсолютной ясностью вспомнить, насколько впечатляющими был ее взгляд. У нее всегда был замечательный дар превращать свои острые карие глаза в дьявольский блеск – побочный эффект, без сомнения, ее особого воспитания. Он рассеянно посмеивается при этой мысли, и Римус поднимает бровь, чтобы спросить: — Что смешного? Вопрос тут же заставляет Сириуса задуматься. Прошлое и настоящее сталкиваются, вращаясь вместе с таким головокружением, что он вынужден крепко сжимать темную обшивку порога. В тот же миг воспоминание о ней вылетает из его мысленного взора, развеваясь по ветру судьбы. Ее нет в этом доме. Ее нигде нельзя найти, и тем не менее – везде, всегда. — А… ничего — бормочет Сириус и прочищает горло, отталкиваясь от стены. Его настроение, которое несколько мгновений назад было на удивление веселым, теперь впадает в такое грозную мрачность, что Римус чувствует, будто оно принимает физическую форму — дождевого облака, которое гремит громом. У Римуса также есть ощущение, что он знает, по какой причине это происходит, но он предпочитает хранить молчание. По его опыту, любая тема, которая вращается вокруг нее, обречена быть едкой в каком-то аспекте. У нее всегда была поразительная способность сводить Сириуса с ума несколькими способами, разжигая в нем одновременно огонь и гнев, безумие и счастье. — Давай посмотрим, что в шкафах, — говорит Сириус, направляясь к лестнице. Честно говоря, он не уверен, почему Римус хотел жить здесь. Он также не уверен, зачем Гарри это нужно. Это место - адская дыра, в которой мало положительных качеств. Здесь темно, уныло и грязно, и Сириус ненавидит это всем своим существованием. Но – что-ж, по крайней мере, у этого есть один спасительный аспект. Это идеальная штаб-квартира для Ордена Феникса, хотя она еще и не превратилась в место сбора. Дамблдор все еще выслеживает других членов Ордена и информирует их о новом местонахождении. Как Хранитель Тайны, эта работа принадлежит ему одному, и поскольку нынешние члены Ордена разбросаны по всему волшебному миру в различных организациях и должностях, он должен быть осторожен в своих отношениях с ними, чтобы это не привлекло нежелательного внимания. Пара молча спускается вниз на кухню, которая такая же грязная и унылая, как и остальная часть дома. Пока Римус нагревает чайник, он начинает рассказывать Сириусу о недавних событиях в его жизни. А именно некая Нимфадора Тонкс, троюродная племянница Сириуса или что-то в этом роде. В последний раз, когда он видел ее, она была всего лишь девчонкой, но, по-видимому, за двенадцать лет она превратилась в прекрасную девушку. Впрочем, он не слишком задерживается на этой мысли. Это не только заставляет его чувствовать себя старым, но и гораздо более отчужденным, что он хотел бы признать. — Я познакомился с ней, когда она присоединилась к Ордену, — говорит Римус, когда они вместе сидят за длинным столом на кухне. Он грустно улыбается и бормочет: — Она так убеждена, что любит меня, хотя я пытался отговорить ее от этой мысли… Она заслуживает кого-то получше. Сириус поднимает бровь, глядя на своего старого друга – единственного, кто у него остался, – и говорит: — Я уже слышал эти слова раньше. Римус бросает на него косой взгляд и вздыхает: — Мы больше не подростки, Сириус. Нимфадора молода и прекрасна — он качает головой. — Она пожалеет, что связала себя со мной. Я слишком стар для нее. Слишком опасен. Наклонившись вперед в своем кресле, Сириус обхватывает руками кружку с чаем, которую Римус заварил несколько минут назад, и отвечает: — Мы не такие старые, Лунатик. Мерлина ради, нам всего тридцать пять. Случались и более сумасшедшие вещи! Странно думать о его возрасте. В некоторые дни ему кажется, что ему снова двадцать один год, он на вершине мира и живет на самом краю жизни. В другие дни он чувствует себя стариком, как будто двенадцать лет равны пятидесяти. Тепло его чая просачивается сквозь керамическую кружку. Это роскошь, к которой Сириус до сих пор не привык, хотя он уже давно вышел из Азкабана. Он быстро решил, что это простые вещи в жизни, по которым он скучал больше всего. Теплая ванна, домашняя еда, смех и компания; маленькие привилегии, которых у него не было двенадцать долгих лет. И - Римус. Друг. Человек, который знал его раньше. До того, как его имя втоптали в грязь; до того, как его обвинили в убийстве лучших друзей; до того, как все планы, которые он когда-либо строил, исчезли между сквозь в течение одной ночи. С тех пор прошла целая эпоха, и все же он сделал вывод, что некоторые вещи пережили испытание временем. Дружба Римуса, во-первых. Во-вторых, отсутствие уверенности в себе у его друга. — Смотри, — говорит Сириус, внимательно глядя на друга. — Твое состояние никогда не имело значения. Если есть кто-то, кто любит тебя, ты не должен сидеть здесь с таким никчемным холостяком, как я. Ты должен быть там, двигаться. Эти слова - головоломка, превращенная в грозу, потому что, если бы он мог, он бы тоже был там. Дамблдор оказывал большую поддержку, держа его в тени и вне поля зрения общественности. Даже если ему придется жить в этих темных стенах в обозримом будущем, по крайней мере, это лучше по сравнению с камерой, в которой он все еще иногда думает, что находится, поздно ночью, когда кошмары не дают ему уснуть, и вся неустойчивая надежда, которую он лелеял с момента побега, исчезает. Тем не менее, он солгал бы, если бы утверждал, что доволен своими нынешними условиями жизни. Иногда кажется, что он не более чем призрак, оставшийся бродить по залам своей юности, и воспоминания о его подростковом "я" создают горький фон, от которого он не может освободиться. Римус снова вздыхает. Это тяжелый звук. — Ты же знаешь, что это не так просто, - бормочет он, поднимая глаза, чтобы изучить своего давно потерянного друга. Он тихо думает, что Сириус не прав. Не только о Нимфадоре, но и о других аспектах его слов. Сириус никогда не был никчемным холостяком. Эта личность, за которой он прячется, всего лишь навязчивая идея; оболочка из дыма и зеркал. Это подстраховка и ничего больше. Кроме того, даже после двенадцати лет, проведенных в худшем месте на земле, Сириус Блэк не утратил своей замечательной внешности. Возраст, конечно, отразился на его лице. Вокруг его глаз появились морщинки, которых раньше не было, а бледность его кожи стала более пепельной. Его волосы более тусклые, а глаза темнее. В его облике есть какая-то затравленная аура, которая бросается в глаза каждому, кто на него смотрит, но, несмотря на то, что это далеко не то, что было в юности, Сириус все такой же, как всегда. Возможно, возраст изменил его, возможно, его изменил опыт, но он не превратился в ничто. — Твоя склонность все обдумывать совершенно не изменилась, - бормочет Сириус, но голос у него легкий, и слова явно не предназначены для оскорбления. Римус слегка усмехается. Личность Сириуса тоже не сильно отличается, если уж на то пошло. Они замолкают. Скрипучие звуки дома вторгаются в их маленький кусочек покоя. Вечер ветреный, и даже сейчас оконные стекла дребезжат, и на них опускается жуткая атмосфера. В этой жути угадывается многое, хотя не все в ней плохо. Мрачность от того, что он снова оказался в этом месте, которое было олицетворением его юности; удивление от того, что он сидит за этим столом с Ремусом, как будто ничего не изменилось; слабая надежда, что ход его жизни может измениться и что его имя будет очищено; и многое другое, слишком много вещей, которые наполняют тишину, как тяжелые грузы, падающие один за другим в обширное море. — В конце недели состоится собрание, - сообщает ему Римус через несколько минут. — Дамблдор будет присутствовать. Орден - он тоже изменился. Ряды пополнились новыми лицами. Сириус раньше знал каждого вовлеченного в это дело человека, но в наши дни он знает лишь горстку имен. Сириус долго смотрит в свой чай, размышляя об Ордене, как прошлом, так и настоящем, а затем медленно произносит: — Будет хорошо, иметь хоть какую-то пользу от этой дыры. Сириус жаждет, чтобы что-то произошло. Он никогда не был самым терпеливым человеком, но сидеть без дела в любое время дня было настоящим испытанием для его духа. Он уже должен привыкнуть к этому – в конце концов, сидеть и ничего не делать – вот как он провел последние двенадцать лет, – но сейчас ощущение совсем другое. Теперь он может быть полезен. Теперь он может максимально использовать удачу, которая, наконец, пришла к нему. — Грюм все еще в Ордене, я так полагаю? - спрашивает Сириус, его голос нарочито легок. Если честно, ему на самом деле все равно на ответ. Грюм был и остается великим Аврором, который когда-то давно взял Сириуса под свое крыло, прежде чем судьба обошлась с ним более жестоко, но истинная природа его расследования на самом деле имеет мало общего с самим Аластором Грюмом. Прежде чем Римус сможет ответить, он наклоняется вперед, чтобы покопаться в кармане, и вытаскивает фотографию, которую он нашел в своей старой спальне. Она сложена пополам и смята. Он разглаживает его на поверхности стола и передает Римусу. Из-за возраста окраска стала тусклой, цвета сепии, но это ничего не меняет в изображении. Ремус явно рад, увидев его. — Где ты это нашел? - спрашивает он и усмехается: — Мы все были так молоды... Ах, а вот и Джеймс и Лили... — он замолкает с нежной улыбкой, след грусти так и остается в его глазах, когда он смотрит на улыбающееся изображение своих старых друзей Сириус тоже наклоняется, чтобы посмотреть на фотографию, и говорит: — Нашел ее, когда убирался в своей комнате, пытаясь снять прилипающее заклинание с плакатов с теми девушками на мотоциклах, — он делает паузу, чтобы отправить Римусу ухмылку и пожимание плечами, несомненно, нерешительная попытка признать, что он, возможно, был слишком упрямым в некоторые моменты своей жизни (некоторые, заметьте). Затем он продолжает: — Она был спрятана за одним из них. Я понятия не имею, как он туда попал. Загадка заставляет Римуса приподнять брови. — Это странно - отвечает он, проводя большим пальцем по краю фотографии. Если он говорит правду, он может вспомнить одного человека, который мог оставить его там. Один человек, который провел некоторое время в этом доме после того, как Сириуса забрали в Азкабан. Однако он решает ничего не говорить об этом. У Сириуса, конечно, были бы вопросы, и Римус не уверен, что он тот человек, который может дать ответы, которые он, вероятно, потребует. К счастью, Сириус, похоже, не слышит странного тона голоса своего друга. Он слишком занят, разглядывая фотографию. Ностальгическое выражение неуловимо появляется на его лице, и уголки его рта приподнимается, когда он вглядывается в знакомые лица, которые он когда-то знал раньше. Удручает мысль о том, что более половины людей на этой фотографии теперь мертвы, включая его лучшего друга, поэтому он пытается ее отогнать. — Грюм все еще в Ордене, - говорит ему Римус в ответ на его предыдущий вопрос. Он протягивает фотографию обратно Сириусу. — Он на пенсии, но его опыт, несомненно, будет полезен. Сириус мычит, звуча немного незаинтересованно. Римусу не требуется много времени, чтобы понять, что на самом деле он хочет знать только об одном человеке. Если его апатичная реакция недостаточно красноречива, его глаза прикованы почти исключительно к одному человеку на фотографии. Кажется, он даже не осознает, что это так очевидно, но опять же, Римуса это не удивляет. Он всегда мог видеть Сириуса насквозь, когда дело касалось ее, даже в их школьные годы, когда Сириус утверждал, что ненавидит саму землю, по которой она ходила. Честно говоря, Римус ждал, когда он спросит о ней, уже целую вечность, с тех пор как они впервые встретились в Хогвартсе. Тогда у них было не так много времени, но теперь его у них предостаточно. Тем не менее, Сириус был странно закрыт от вопросов, которые явно вертелись у него в голове. Возможно, он боится спрашивать. В конце концов, он уже получил не самое лучшее представление о том, как многое изменилось с тех пор, как он сидел взаперти. Двенадцать лет - долгий срок, а эта конкретная тема еще более едкая, чем большинство других. Что делать человеку, когда он снова появляется в мире после долгих лет изоляции от него только для того, чтобы обнаружить, что все, что было когда-то знакомо, давно исчезло? Мир изменился без него. Сириус Блэк остался позади, а все его друзья и близкие ушли вперед. Как Римус объяснит, что в наши дни все изменилось? Как он может сказать ему, что женщина, которую он когда-то любил — любит до сих пор, судя по его страстно ностальгическим глазам, — тоже изменилась? Конечно, на каком-то уровне Сириус уже должен это знать, но услышать это вслух — совсем другое дело. Римус внимательно смотрит на него и очень медленно говорит: —... Ты можешь спросить, ты же знаешь. Эти слова заставляют Сириуса немедленно напрячься. Когда он поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, становится до боли очевидно, что он немного смущен тем, что его окликнули таким образом. Римус почти жалеет, что не может полностью отказаться от своего заявления. Прочистив горло, Сириус отодвигает фотографию и бормочет: — Я... не уверен, что хочу этого. Иногда легче не знать. Иногда это причиняет меньше боли. Римус смотрит на фотографию, где симпатичная молодая женщина прислонилась к Сириусу. Она улыбается одной из своих редких улыбок – тех, которые неожиданны, потому что они делают все ее лицо таким живым и привлекательным. Она выглядит совершенно довольной тем, что находится там, где она есть, если не сказать немного суровой. Она чувствовала, что никогда не вписывалась в их группу, независимо от того, сколько раз Сириус говорил ей об этом. Молодая версия Сириуса, который стоит рядом с ней, обняв ее за талию, смотрит на нее сверху вниз, как будто считает ее самым невероятным существом в мире. Это выражение похоже на то, которое у старой версии Сириуса сейчас, когда он заглядывает в окно своего прошлого. Римус отводит взгляд. По какой-то причине мне почти кажется, что он вторгается в интимный момент. Странно так думать, и все же… — Она будет на собрании, - тихо сообщает ему Римус и видит, как Сириус немного съеживается. Нахмурившись, он спрашивает: — ...Разве это плохо? Сириус Блэк не очень любит говорить о своих чувствах, но, что ж, Римус всегда был тихим, терпеливым другом, и Сириус обнаруживает, что это не так уж и сложно, говоря то, что он говорит дальше. — Это не плохо. Просто дело в том, что… Я уверен, что она все так же великолепна, как и всегда... — И? — И мысль о том, чтобы быть с ней в одной комнате после всего стольких лет, это... Римус знает, что ему следует вести себя деликатно в этом разговоре, но он не может удержаться, чтобы не поднять бровь и не спросить: — Ты боишься? Сириус Блэк боится девушки? Невозможно. Сириусу не очень нравится его вопрос. Он сужает глаза и бормочет: — Посмотри на меня, Римус. Я старик, который провел полжизни в самой печально известной тюрьме на земле. Весь волшебный мир считает, что я убил своего лучшего друга, и... - он запнулся, пробормотав последнее предложение под нос. Римус наклоняется вперед в надежде уловить его, но бормотание Сириуса слишком тихое, чтобы он мог его услышать. — …И? - он спрашивает. Сириус разочарованно вздыхает и огрызается: — Я уже не тот человек, которым был раньше. Я не красив, не невинен и не молод. Держу пари, она уже давно двигается дальше, но я этого не делаю. Я не двигаюсь дальше, Римус. Большая часть Римуса хочет указать на то, что Сириус Блэк никогда не был "невинным", но он сдерживает этот саркастический комментарий. Это не то, что нужно говорить в данный момент. Не тогда, когда его обычно замкнутый друг на самом деле признает, что он не считает себя наполовину богом. Сириус сам по себе никогда не был чрезмерно высокомерным, но его уверенность всегда была подобна магнитному полю, притягивающему каждую его частичку. Римус проводит рукой по волосам и поворачивается, чтобы изучить своего друга. Конечно, у Сириуса, возможно, уже нет того юношеского сияния, которым он когда-то обладал. Его лицо несколько постарело, как из-за прошедших лет, так и из-за тяжелых переживаний, через которые он прошел. Но все же… — Как ты и сказал, нам всего тридцать пять, Бродяга - говорит он, намеренно используя его старое прозвище в надежде, что это заставит его улыбнуться. К счастью, так оно и есть. Сириус бросает на него взгляд краем глаза, его рот так и подергивается, и Римус усмехается. Но затем, более серьезным тоном, Римус говорит ему: — Я не знаю, что у нее на сердце. Ты же знаешь, ее всегда было трудно понять. - Сириус хмыкает в сухом согласии и открывает рот, чтобы ответить, но прежде чем он успевает, Римус быстро добавляет: — Она скучала по тебе. Это я точно знаю. Снова замолчав, Сириус настороженно смотрит на него, как будто думает, что Римус лжет, но его друг просто пробормотал: — Ее не так уж трудно прочитать, когда все сводится к этому. Действительно, она всегда была загадкой; штормовой ветер пронесся в море, взбаламутив небеса и океаны с яростью, не похожей ни на какую другую. Мягкая, но твердая; упрямая, но податливая. Прошло пятнадцать лет с того рокового дня ареста Сириуса. С тех пор, как его имя втоптали в грязь. С тех пор, как все были убеждены, что Сириус Блэк - убийца и мерзавец-предатель. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как она потеряла его, плакала о нем и скучала по нему. Неважно, что она делала это в одиночестве, вдали от всех окружающих глаз. Римус заметил. Конечно, заметил. — Мерлин, я тоже по ней скучаю, - шепчет Сириус, опуская голову на руку и возвращая взгляд на фотографию. Вид ее улыбки заставляет его сердце трепетать даже сейчас. Загадка, да, это хорошее слово, чтобы описать ее. Она представляет собой смесь полярных противоположностей. Тайна, тщательно спрятанная с глаз долой. Торнадо добра и зла и всех оттенков между ними. Иногда его поражает, когда он думает о том, как сильно они ненавидели друг друга в Хогвартсе. Его до сих пор поражает, что ледяная слизеринка влюбилась в отвергнутого наследника благородного чистокровного наследия. Предатель крови, она называла его так много раз. Он ненавидел ее за это, а она, в свою очередь, ненавидела его. Судьба странная штука. Иногда ее течение незаметно, но в конце концов кусочки ее разбитой картины складываются с такой поразительной точностью, что это не может быть ничем иным, кроме как разумным. Разбитые части, которые не должны подходить, вдруг подходят друг к другу с такой точностью, что трудно поверить, что в вашей жизни было время, когда они не подходили. А та искра, которая свела их вместе? Та сломанная деталь, которая изменила ход судьбы? Что ж, это история, которая на самом деле начинается в начале седьмого курса, когда Вивиан Блэр назначила ему отработку еще до того, как поезд отошел от станции Кингс-Кросс. Как и многое в жизни Сириуса Блэка, эта история начинается с розыгрыша.