Плата за жизнь

Изуку было противно. Липко, душно, нечем дышать…. Мерзко. Последнее слово выражает лучше всего. Больно не было, нет. Это же мальчики – совсем юнцы, которые ничего не знают и не умеют. У многих это был первый раз. Вообще. У многих, но не у всех: тихоня Серо умело завязал на ней узлы – вокруг груди, живота и бедер, привязав к ним щиколотки. Да и брал он ее несколько раз, надолго растягивая процесс. Некоторые хотели даже делать ставки, кто из парней больше раз ее натянет – Бакуго или Серо, но отказались от этой идеи, потому как, если Ханта просто долго ее трахал, прерывисто дыша и звонко шлепая ладонью по разным участкам тела, то Кацуки, казалось, хочет ее изувечить, сгибая и выставляя в разные позы – совсем неравные категории. Однако ни синяков, ни даже следов от веревок не осталось. Все семя уходило в презервативы, которые благополучно были выброшены в большой контейнер за школой. Следы смазки она хорошо смыла в школьном туалете… О какой боли и тяжести может идти речь, если она даже передвигается на своих двоих? Пффф, не смешите. Сейчас главное – успеть домой вовремя. Изуку вбегает, запыхаясь – бежала последние минут пять. - Ну, и где ты была? – строго спрашивает ее Каяма, выходя из зала. - Привет, мам, - широко улыбается девушка, - Представляешь, взяла в библиотеке столько книг, зачиталась и уснула! – дурашливо трет затылок, хотя это не специально, само так выходит. - Тц, - слышится в ответ, - Иди мойся и садись ужинать. Лия тебе наложит, я на работу. - Сейчас? – удивляется Изуку. - Да. Сейчас, - строго чеканят ей в ответ. - А… - А папа вернется завтра, рейс перенесли. - Ясно. Хорошей работы, мамуль, - говорит она в уже закрывающуюся дверь. Выдохнуть с облегчением девушка позволяет себе только за дверью ванной, даже не в комнате. Ее начинает трясти – боялась, что мать догадается о ее вранье. Хотя нет, не этого она боялась на самом деле: того, что отец приедет раньше и поймет все, что девочка скрывает. Вот этого. А мать… она никогда особо не обращала внимания на ее настроение, откровенную ложь или отчетливо видимую боль. Ей было просто плевать. Вот Тошинори был дотошным во всем, что касалось дочери. Отмечал и подмечал любую мелочь. И, казалось, знал даже ее мысли по поводу вообще всего происходящего. Это пугало. Да и он сам тоже. А в целом Изуку жила в красивом доме, в отдельной комнате, где была большая кровать, совсем не по ее росту, большой письменный стол с кучей всякой разной канцелярки. Все вещи, даже игрушки, которые все еще имели место быть в ее комнате – все было на своих местах. Ни одна соринка, мусор или даже волосок не лежали нигде. Форма идеально отглажена, носочек к носочку, лента для банта – и та аккуратно свешивается с вешалки. Обстановка в комнате была милой, еще детской, как будто хозяйка в свои почти шестнадцать не стремилась вырваться во взрослую жизнь, а наоборот, хотела подольше остаться ребенком. И в целом, если не знать, сколько ей, можно подумать, что Изуку всего лет тринадцать… Ну, четырнадцать с большой натяжкой. Она все еще спала с мягким кроликом в обнимку, с головой накрываясь пушистым нежно-розовым одеялом. Иногда Мидории казалось, что и меню для нее особенное не из-за аллергий, а из-за чего-то другого, чем кормят именно ее, запрещая питаться в любом другом месте, кроме дома, уповая на то, что у нее может случиться приступ. Много странностей в ее жизни. Много негатива, к которому она привыкла, но о котором никто и не подозревает. Много того, о чем и рассказать-то стыдно, больно и страшно… Но со стороны, для других она – идеальный ребенок, классическая хорошая девочка, которая и учится лучше всех, и проблем никому не доставляет. Только для нее не жизнь это. Совсем не жизнь. Если бы она могла плакать, каждое утро просыпалась бы с опухшим лицом. Давно разучилась. А ужин всегда такой поздний, что после него глаза сами по себе закрываются. Вот и думай… Хотя нет, живи и не думай. Так лучше будет.