Плата за жизнь

Когда Тодороки Энджи возвращается в эту комнату, лишь недовольно цыкает, увидев сотворенный бардак и хаос. А девочка тихо сопит на голой кровати, завернувшись в балдахин, как в простыню. Видно, что плакала. И умилиться бы, но нет – иначе и дальше будет позволять себе такое поведение. Надо проучить… Он ее даже не будит – бьет раскрытой ладонью по ягодице, спрятанной под несколькими слоями тонкой ткани. Изуку просыпается с визгом от боли – и прежнее еще не утихло, а тут новое – но дернуться не может. Однако все же в скором времени ее отпускают с тихим «не то». Что именно не то и не так, девушка не понимает, и пытается отползти, хоть и понимает бесполезность данного занятия. Пытается… и облегчает задачу своему мучителю, который хотел стянуть с нее остатки ткани. Энджи ловит ее, шлепает также своей огромной ладонью по бедру и ухмыляется – вот теперь то, что надо.  Ему совершенно плевать на ее крики, сопли и хрипы. На то, что ягодицы покраснели и просто горят – так даже лучше. Лежащая на его коленях девушка чувствует, как стояк под ней становится все тверже и крепче. Поэтому не удивляется даже, когда ее подхватывают одной рукой и укладывают животом на кровать, знает только, что больно будет – еще больнее, чем только что – пытается приготовиться… и все равно не может. Не может сдержать хрип (на крик уже просто не было ни сил, ни голоса), когда мужчина резко входит.  - Скажи, - со сбитым дыханием говорит он, - А «папа» тебя часто трахал? - Н-н-н-нннет, - сквозь слезы.  - Расскажи мне подробно, как это было, - и дальше входит, приговаривая тихо «как же туго»; а когда не слышит желаемый ответ, звонко шлепает ее по ягодице, - Я попросил. - Он… … … делал это, только … если … я ошибалась, - Изуку тяжело говорить, она это шепчет сквозь слезы, - Если допускала ошибку… помарку… портила вещь… Иногда п-п-просто наказывал ремнем… Иногда… говорил встать на колени и заглотить.    Энджи продолжает входить и отмечает, что надо бы прикупить смазки побольше, а то так совсем плохо дело идет. - Ладно. Хватит.  После этого он не говорит, а продолжает остервенело натягивать ее на себя. Изуку же кажется, что она сейчас потеряет сознание, но каждый новый шлепок по ягодице ее отрезвляет и вырывает из блаженного небытия. К тому же, мучитель еще и нажимает на места ударов, вызывая еще больше боли.  В этот раз он кончает тоже бурно и с рыком, изливается на ее спину, чем делает все ощущения еще более мерзкими.  Просто уходит. А рано утром следующего дня приносит ей еду. Не трогает – видно, торопится – бросает только, чтоб прибралась, когда силы будут. Следующие пару дней у нее только еда по утрам и появляется. Может быть, он в командировке и поручил кому-то за ней приглядывать. Может быть, просто не до нее и слишком много дел. Главное, ее не трогают… Появляется в «ее» комнате внезапно. По ощущениям поздней ночью, хотя Изуку это никак не может подтвердить. По походке видно, что бешеный и дерганый, и лучше не нарываться – что Мидория и делает: тихо, быстро и беспрекословно делает все, что он ей говорит… Даже Энджи отмечает, что у нее, видимо, прошли нервы и психоз, и появились мозги. Улыбается довольно и опять лишь на выходе говорит, что за хорошее поведение и качественную уборку в своей комнате она получит награду.  Ею оказываются новое постельное белье и одежда. Правда, она вся какая-то уж совсем детская.  Принесший вещи парень очень высокий и весь в татуировках. Однако видно, что это сын ее мучителя – те же яркие голубые глаза и те же черты лица только тоньше. Он ничего не говорит, сам стелит кровать и просто уходит.  Как оказывается со временем, ее внутренние часы не ошибаются: ощущение утра или вечера стойкое и подтверждается короткими взглядами на часы Тодороки.  Сказать, что она привыкла к своей новой жизни, нельзя, нет, но приспособиться смогла немного. Так, если его не было несколько дней, то при появлении лучше не рыпаться, чтоб не получить лишнего – ударами по ягодицам Энджи не ограничивался, если его что0то не устраивало, мог и в живот кулаком стукнуть и пощечину, от которой она просто улетала, , отвесить.  Также, если он пришел утром, то это, скорее всего, будет напутствие, увещевание или просто предупреждение. Хотя зачем они ей? Ведь девушка безвылазно в этом помещении, где и есть только мягкие игрушки, куклы и подушки. Даже ни одного карандаша или альбома не было.  Бывало так, что его не было, и меню при этом переставало отличаться разнообразием – одни гомогенные пюрешки в пакетиках, которые дают детям, и пачка сока. Этого хватало, чтобы удерживать в теле жизнь, но не более… К концу третьего месяца девушка заметила, что у нее иногда нет сил, чтобы дойти до двери, которая была в противоположной кровати части комнаты.  Это плохо. Стала думать, как экономить силы. Она часто лежала, закутавшись в одеяло, как в кокон – тепло и уютно. И думала, думала, думала… Думала много: просто вспоминала все, что знает, чтобы мозги не утратили свои функции. Пыталась понять, как ей выбраться. Ничего не выходило толкового. Все сводилось к тому, что ей должно просто сильно посчастливиться, чтобы ускользнуть. После его уходов все тело болит, иногда то, что ниже пояса, не чувствуется какое-то время вообще. Говорить о том, что происходит с гениталиями вообще не приходится – все натерто, иногда кровит. Нет-нет, это не месячные, характер крови совсем иной… пресловутое несовпадение размеров.  Так проходит еще полгода… Должно быть, класс готовится к выпускным экзаменам.  Приходящие даты – рождество, новый год, дни рождения и прочие значимые – пролетают мимо нее.  Когда «заключению» исполняется примерно год – все же точно сказать не получится – Тодороки-сан приносит ей пирожное, впервые за все это время. Сначала Изуку радуется эмоционально, улыбается даже, а потом ее прошибает осознание, что и за это придется расплачиваться.  Видя поникший вид своей заключенной Энджи говорит: - Не стоит так реагировать. Я вижу, что ты стараешься и ведешь себя хорошо – только в самом начале было плохое поведение. Вот и решил тебя порадовать… Так-то мне через некоторое время придется уехать надолго – месяц, может, два. Чтобы тебе не было скучно, могу принести что-нибудь сюда. - М-м-можно книгу… и альбом с красками или карандашами? - Хорошо, я обдумаю. Через неделю у нее действительно лежат на столе три книги, краски, бумага и кисти с мягким ворсом. Когда человек лишен всего, даже такие вещи могут вызвать эйфорию.  И поначалу Изуку читает все, что может. От корки до корки. Анализирует, возвращается к каким-то отрывкам. Рисует… но в один момент, когда она держит кисть так, будто хочет провести каллиграфическое занятие, ее прошибает осознание, что у нее появилось что-то, что можно использовать. Некое подобие оружия или отмычки.   Страшно… Просто страшно даже попробовать, ведь если она провалится, наказание будет ужасным, даже если оно и будет отложено.  Но все же Мидория решается. И пробует: тщательно осматривает замок, пытаясь уяснить, как можно ту самую кисть использовать.  - Смотри, что делает, - тянет с улыбкой тот самый, который приносил ей вещи, глядя на экран. - Наивнаяяяяя, - тянет второй и ржет уже не сдерживаясь.  Они смотрят за потугами девушки, зная, что они тщетны. Но все же второй озвучивает общую мысль: - А давай оставим дверь открытой. Типа случайно? - Ты хочешь посмотреть, что она будет делать дальше? - Ага. Если испугается, и останется, просто закроем ее и ничего не скажем отцу… - А если выйдет, у нас будет полный карт-бланш. Так и сделали. Следующим утром, когда Нацуо оставлял ей паек, оставил дверь просто прикрытой, а сам сел наблюдать за девушкой через монитор. Вот проснулась. Умылась. Дошла до пайка. Постояла, прислушиваясь к ощущениям, подумав, что просто показалось, но нет: откуда-то стало тянуть воздухом. По этому ощущению ветерка дошла до двери – открыто!  Вот она, удача! Случайность, которая может ей помочь!  Аккуратно открыла, прислушиваясь, чтобы не было лишних шорохов, скрипов и вообще звуков. Выглянула – тихо и пусто. Только лестница наверх ведет.  Она идет, аккуратно ступая босыми ногами. Медленно, ловя каждый шорох и каждое движение воздуха там, наверху. Но все тихо. Подходит к большой и массивной с виду двери и мешкается – открывать или нет. Все же открывает и попадает на веранду, где сидят два парня и пристально смотрят именно на эту дверь, из которой выходит она. Оба серьезны. Высокий хмыкает: - Что ж, не испугалась. С тебя сотка, брат. А Изуку стоит, как вкопанная и просто не знает, как реагировать… Получается, эти двое специально все это подстроили, чтобы посмотреть, пойдет она дальше или нет? Но зачем? Для чего им это надо? - Ага. Но это мелочи в сравнении с тем, что мы сейчас получим.  - А-ха-ха, да. Они идут к ней, перекрывая все пути отступления, но девушка все равно мечется, пытаясь вырваться. Кричит и трепыхается, но старший поднимает ее легко…и тащит обратно, вниз. Ее кидают на кровать и рвут ту нехитрую одежду, что на ней есть.  Сами даже не раздеваются пока, просто раскрывают ширинки и входят: тот, которого назвали Нацуо, в рот, а старший просто.  Сыновья все в папочку: и напором, и силой, и размерами. Ее вертят между собой так, как хотят. Берут одновременно и по очереди. Заставляют глотать или пить. Два дня они просто постоянно находятся в этом подвале. С ней. После ушел старший – Тойя. Пришел чистый и вымытый с комплектом чистой одежды для брата и едой. А в руках пакет. - Это что? – не отрываясь и продолжая пыхтеть, пока вколачивается, спрашивает Нацу. Тойя просто приоткрывает пакет, а младший начинает ржать. В общем, пока Тодороки Энджи проводил время в командировке, его старшие сыновья вовсю отрывались с заточенной девушкой, применяя и арсенал из секс-шопа. Оторвались по полной так, что желание лишний раз подходить к двери и проверять, у Изуку отпало на все последующие года.