Плата за жизнь

Испугаться после этих слов девушка не успевает – сразу кричит. Ну, а Тодороки Энджи, отличный бизнесмен и примерный семьянин, начинает грубо вбиваться в столь нежное и давно желанное тело под ним, хоть и идёт слишком туго, даже несмотря на то, что он так посиарался сначала для нее. Он не озаботился тем, чтобы снять майку или брюки полностью.  Ему совершенно плевать, что поза эта – он на коленях на постели, ее ноги на его плечах и бедрах – для Изуку слишком болезненна: девушка захлебывается криком от каждого толчка. Настолько сильно больно не было даже с Яги, хотя тот ее не готовил никогда. Она закрывает лицо руками, плачет, но слышит рык «смори на меня» и убирает руки. Когда все кончается, Энджи не считает нужным сдержаться и перекатиться на постель – просто валится сверху, всем телом чувствуя всхлипы и содрогания от плача.  Изуку больно и страшно, не хватает воздуха. Еще страшнее становится, когда он спрашивает о ее цикле, а она отвечает, что у нее не идут месячные – в этот момент он начинает пыхтеть и злиться. Плюс, говорит, чтобы не пыталась вскрыть замок – все равно не получится уйти из дома. Уходит… это не приносит облегчения, однако свои рыдания Изуку сдерживать перестает: плачет, не скрываясь, надорванным и посаженным голосом выкрикивая ругань и проклятия. Ни к кому не обращается, но… но.  В какой-то момент она затихает на кровати – настолько утомилась. Придя в себя не понимает, сколько времени пролежала в полусне-полубреду, ведь в этой комнате нет часов и окон, чтобы была возможность определить. Мидория сползает с кровати и пытается встать, но это не получается – просто на четвереньках ползет в сторону ванны, в которой все же принимает вертикальное положение. Зеркала нет, стаканов или каких-то имеющих вероятность разбиться вещей – тоже. Остается только задаваться вопросом: это так ждали ее и тщательно готовились, или тут был кто-то до? Неизвестно. Девушка моется, все время кривясь и морщась, ведь каждое движение отдается болью во всем теле. Это сковывает, заставляет продумывать маршрут движений, чтобы минимизировать их. Сначала она хотела осмотреть всю комнату, но передумала – сейчас только вернуться обратно и лечь.  Хотя вообще, было бы лучше просто исчезнуть. С такими мыслями доходит до пресловутой кровати, на которую смотрит с ненавистью. А после в бешенстве сдирает покрывало и простынь вниз. Стягивает подушки и рвет на клочки ту самую вуаль, которая ниспадала сверху – все это приносит ей несказанное не удовольствие даже, но какое-то удовлетворение. В этом приступе мало эффективной ярости она забывает о боли, сковывающей ее тело. Она просто рвет и раскидывает все, что видит – подушки, игрушки, покрывальца и мелочи. И кричит, кричит, кричит. Кричит, насколько может, хотя со стороны это что-то нечленораздельное и слабое. А наблюдающие за этим две пары глаз только ухмыляются. - Да, не думал я, что такая тихоня может вытворить подобное… - тянет беловолосый. - В тихом омуте, как говорится, - отвечает ему второй, тот, что постарше и весь в татуировках. Они и похожи, и нет одновременно: у обоих белые ранее волосы (ныне один из них красится в черный постоянн), голубые глаза и высокий рост. Только один крепкий и будто бы состоит только из мышц, а второй высокий и жилистый. На фоне первого кажется слабее, но это не так – он, как самый старший из детей семьи Тодороки, знает, что он – самый сильный из них и морально, и физически. Да с этим никто и не спорит. Ему вообще никто ничего не говорит: спасибо, что жив остался в свои восемнадцать, когда безрассудно полез спасать пацаненка в пожар и обгорел почти до смерти сам. Почти. Выкарабкался. Смог и справился. Только отношение к жизни перенял папенькино, поэтому и наблюдал с задорной улыбкой за тем, как его очередная игрушка разносит подвал в хлам. Он знает, что отцу это не понравится. Он знает, что после будет наказание, в котором они с братом поучаствуют. Он просто это знает. И просто ждет. Вообще семья Тодороки Энджи была образцово-показательной только на людях. В реальной жизни это был тот еще ад. Ад для матери семейства – Рейлин Тодороки, которая стала женой сразу после школы, влюбившись в самого лучшего, по ее мнению, мальчика всей школы еще в среднем звене. Влюбилась и пропала, просто потеряла голову. И первенца родила рано – в восемнадцать. А потом и дочку через три года, и еще одного сына – погодку дочери. Итого к двадцати пяти, к тому возрасту, когда ее сверстницы еще только думают, выходить ли им замуж, она уже была матерью троих. И никогда не жалела об этом, прекрасно зная, как ее муж боготворит своих детей. Вот только детей-то обожал, а ее нет. Она была бесплатным приложением к ним: инкубатором, служанкой всем, хозяйкой дома… но никак не любимой женой. Да, Энджи пытался по-своему делать хорошо, так, как он это видел и понимал. Только у него не получалось: у него были свои представления, как оно все должно быть, и других он не слушал, просто не принимал во внимание чужое мнение, продавливая несогласных и заставляя принят его решение, делая невыносимым все окружающее, если нет. И Рэй жила так долгое время… А потом заикнулась о разводе. В результате всех разговоров оказалось, что это она во всем виновата: не следит за собой (хотя это неправда), перестала быть той милой и легкой девочкой (а какой должна быть женщина с тремя детьми), сама допустила такое отношение к себе и много-много прочего… Энджи тогда запер ее в подвале, убрав острое и колющее, да и вообще все, что может быть использовано, чтобы навредить себе. Он был свято уверен, что поступает правильно и не дает глупой женщине совершить ошибку – разрушить семью. Мужчина искренне не понимал, от чего она могла устать за столько лет в браке с ним, ведь он всегда решал все финансовые вопросы, много работая. Он был уверен, что делает все для семьи, забыв о самом важном – проявлении любви и эмоций, понимании и заботе. Однако это и была главная проблема – Тодороки Энджи с самого детства был тем человеком, который никогда не стремился понимать других. Есть только два мнения: его и неправильное – по такому принципу он жил. И если кто-то с ним не согласен, это его проблемы. В тот период он приносил в этот подвал еду, купал Рэй сам, расчесывал волосы, а после брал… брал так, как никогда раньше – заламывая руки, сжимая их почти до хруста, оставляя синяки, укусы и засосы по всему телу. Тогда Рэй подумала, что этого человека она не знает, это кто-то другой, не ее муж. Вот только именно этот человек и был настоящим… Как итог, Рэйлин Тодороки оказалась и во всем виновата, и вновь беременна, уже четвертым – нежеланным – ребенком. Дабы жена не избавилась от малыша, Энджи так и продолжил держать ее в том самом подвале, постепенно улучшив условия жизни в нем и оборудовав всем необходимым. Рожала она там же. Все это время дети находились под присмотром нянь и бабушки и дедушки со стороны отца. Да, о маме вспоминали, но им говорилось, что она сейчас поправляет свое здоровье. В результате родился мальчик – Шото Тодороки, младший сын, ставший любимым братиком и самым ненавистным созданием на земле. Ему было шесть, когда Рэй в приступе неконтролируемой агрессии чуть не убила своего ребенка. У него остался шрам и травма на всю жизнь, у нее появились мягкие стены, таблетки и добрые врачи вокруг. С этим всем Энджи продолжал делать вид, что в семье все так и должно быть: был строг со старшими сыновьями, требуя хорошей учебы и успехов в спорте; обожал единственную дочку, которую хвалил даже за редкие шалости, носил на руках и вообще потакал всему. Когда ей было десять, он позволил сделать из комнаты на нижнем этаже (да-да, в том самом подвале), девчачий рай – так Фуюми назвала это место, накупив и перетаскав туда все свое детское, что уже мешало в ее комнате. Это были и любимые игрушки, и детские платьишка, которые не лезли уже, но кому-то отдать или выбросить было жалко, и краски, блестки, ленты – все-все, что можно было представить типично девочковым. Она приходила туда редко, не разрешала заходить братьям, чтобы те не смеялись, но они все равно подкалывали. Энджи всегда смотрел на это с улыбкой, считая, что у детей хотя бы все хорошо… Только однажды он совсем не ожидает увидеть мастурбирующего Тою, рассматривающего на экране своего компьютера, как Фуюми крутится в явно слишком маленьком для нее платьишке. Тогда он ему ничего не сказал, однако организовал поездку для двух старших сыновей, где учил их стрелять по мишеням. В какой-то момент сказал Тойе, чтобы тот встал к мишени и стал целиться сам. Сказать, что старший сын был напуган – ничего не сказать, про младшего вообще слов нет. Пуля прошла в двух сантиметрах от волос. Кажется, Тойя почувствовал ее жар, а поняв, что она уже вонзилась в цель, парень рухнул.  - Если я узнаю, что вы что-то сделали Фую, я промахнусь.  В тот момент Тойя понял, что его постыдный секрет отцу известен. Он не краснел, не бледнел, никак не закрывался. Просто осознал, что, да, его не пощадят, если он накосячит с сестрой. Да он и не собирался так-то… вот только отцу этого уже не докажешь.  Так получилось, что с взрослением Фуюми самый младший все больше уходил под ее опеку – эдакий ее первый ребенок. Подвал забылся полностью – она туда не заходила даже просто посмотреть, что, да как… Когда ей было пятнадцать, отдала ключи отцу, сказав, что в нем нет необходимости – он может переделать помещение так, как хочет.  Когда ей было шестнадцать отец наконец взялся за переделку, но никому не говорил, что именно делает… хотя с Тойей периодически шушукался.  Старший сын никогда не думал, что его тайна станет тем, что объединит его с отцом. Он не знает, что таким образом Энджи хотел расшевелить его, заставить захотеть жить, пусть и ради чего-то такого постыдного, как подглядывание, ведь в тот момент он не хотел вообще ничего, изнывая от боли, иногда фантомной: ожоги уже сошли на нет, но дикая боль иногда прошивала весь организм так, будто из пожара он вышел только вчера. Тойе не хотелось шевелиться, ест, пить, спать и даже дышать. Он знает, что не зря тогда сделал это – спас сына того, человека, который был ему дорог, но который отверг его чувства. Никто не знает, что он не просто так кинулся в тот горящий дом, но он никому и не собирается это рассказывать. И вот тут, как гром среди ясного неба, в момент самого глубокого уныния и нежелания жить, отец предлагает установить в подвале камеры в разных местах и сделать своеобразный пункт наблюдения. На вопросы «для чего» отмахивается и говорит, что он узнает все позже… И ведь действительно узнает. В какой-то момент, когда Тойя делает проверку, видит в комнате девушку. Удивляется сильно, тянется позвонить отцу, но  трубка звенит сама. - Увидел? - Д-д-да, - хриплым от волнения голосом.  - Что думаешь? - Не знаю… Честно, не знаю.  - Она будет жить какое-то время там. И да, предупреждая все вопросы, скажу сразу. Первое. Никто не должен знать об этом. Второе. Она – актриса, взрослая женщина из другой страны, сам видишь. Третье – она согласна. Еще что-то? - Н-н-нет. Спасибо что сказал. Когда Энджи положил трубку, улыбнулся – кажется, его мальчик заинтересован. Однако о том, что все сказанное правда лишь от части, он говорить не будет.