Касается только двоих

      Гермиона стоит смирно с гордой осанкой, пока молоденькая помощница распорядителя торжества по имени Марси наводит последние штрихи в её свадебном облачении.       За внешним спокойствием бушует волнение. Руки в шёлковых перчатках едва заметно дрожат, хотя явных причин для этого нет.       Все гости в полном составе. Министр Бруствер на месте — ей уже сообщили об этом. Чудесно. Репортёры тоже готовы — Гермиона лично проверила, чтобы декор не загораживал вид. Проблемы с праздничным обедом решены, и эльфы готовы подавать угощение хоть прямо сейчас. И музыка будет что надо, и увеселения строго по списку. Всё безупречно.       Почти.        Потому что въехать в свой новый дом у новобрачных не выйдет. И пусть она сама так решила, чтобы жилье прежде было доведено до идеального состояния, но отчего-то немного обидно.       — Готово, — подаёт голос Марси, обрывая бубнёж мыслей, и благоговейно складывает перед собой ладошки, тепло улыбается. В голубых, как небо, глазах — блеск искренних слёз. — Вы сияете, как звезда, мисс. Ах, Мерлин всемогущий!       Гермиона не верит, что способна вызвать такую реакцию, тем более у девушки столь прелестной наружности, пока не поворачивается в сторону зеркала.       Она распахивает глаза от удивления и смотрит на себя, не отрываясь.       Единственное слово которое вертится в мыслях — отпад!       Платье просто сияет во всех зеркалах, расставленных по комнате, чудесно подчёркивает золотистый загар, едва тронувший кожу, обрамляет фигуру, как будто это не самый молодой замминистра в истории, а супер-модель с обложки спецвыпуска «Спеллы».       Волосы уложены назад идеально, лишь несколько локонов красиво обрамляют лицо. И эти миниатюрные серьги-пуссеты, аккуратная бриллиантовая подвеска на невидимой цепочке и изящная диадема на голове. Идеальнее не бывает.       Она медленно поворачивается. Любуется отражением во всех зеркалах по кругу, умудряется разглядеть себя со всех сторон, не находя ни единого слова, кроме многочисленных «спасибо» в адрес Марси и всех, кто ей помогает. И матери-природе тоже — уже про себя. И ещё одно — самое главное — родителям, которых сегодня не будет с ней рядом.       Гермиона тоже готова расплакаться. Смотрит на девушку, которая разделяет все её чувства, кроме одного — желания остаться ненадолго одной. — Вы позволите мне побыть наедине с собой, дорогая? — тепло улыбается Гермиона. — Дальше я справлюсь сама. Благодарю.       Помощница кивает и быстро покидает комнату, а невеста отходит от зеркала и неожиданно быстро кружится, заставляя невесомую юбку разлететься в стороны высоко. Удивительная волшебная ткань ласкает Гермиону, и ту отпускает волнение и тоска по семье — как будто наряд для этого и придуман. Как будто платье само говорит ей: сегодня важно только будущее и можно позволить себе это счастье.       Она смахивает слёзы, останавливается с блаженной улыбкой и видит себя в самом необычном зеркале из всех, что ей предоставили. Оно старинное и мутное от времени, но отражение в нём чётче, чем во всех остальных. Чётче даже, чем обозримая глазом реальность.       И эта женщина напротив очаровательна как никогда. Её щеки пылают, а всё тело будто звенит. И она видит как будто не только его, но и свою волшебную силу поверх, всю мощь, всю душу, способную на добро и любовь, и это по-настоящему завораживает.       Какие волнения из-за мелких проблем, дорогая, когда ты сама — воплощение могущества? И эта улыбка — улыбка истинной ведьмы.       Гермиона подходит вплотную к зеркалу, желая разглядеть все детали, когда её уединение нарушает стук в дверь.       Сопровождение, кажется, прибыло чуточку раньше. — Да, Гарри! Заходи, — она делает шаг назад, не в силах отвести глаз от абсолютно нереального вида. Проводит руками по своей фигуре с нескрываемым удовольствием. — Так можно стать настоящим Нарциссом. Потому что совершенно точно выгляжу бесподобно, правда ведь?       Гермиона поворачивает голову, в надежде увидеть восхищённый взгляд друга, но едва не подскакивает на месте.       Потому что у входа, непринуждённо оперевшись о дверной косяк, стоит высокий блондин с чуть склоненной набок головой и внимательным взглядом. В самом торжественном наряде, который только возможен.       А вот и настоящий Нарцисс пожаловал. И он может иметь только фамилию Малфой. Сам принц явился, чтобы поздравить тех, кого ненавидит. — Какая честь, — бросает она грубо, пропуская приветствие, чтобы скрыть своё недоумение. — Почему ты здесь?       Он делает шаг вперёд и отвечает спокойно и невозмутимо. — Потому что именно я поведу тебя к алтарю. — Что? Ты шутишь? — Спокойно, Грейнджер. Для меня это тоже полнейшая неожиданность.       Гермиона не знает, как на это реагировать. Рассмеяться этой нелепой шутке, выставить вон или ущипнуть себя, чтобы проверить, а не бред ли ей снится прямо сейчас? — Прекрасное платье, кстати. Лучшее для лучшей. Я сам выбрал его для тебя…       Она смотрит на него, разинув рот, не думая ни секунды о том, что это выглядит донельзя глупо. Что ты мелешь, фигов сноб? Почему вообще появился? Ведь здесь сейчас должен быть Гарри! Какой-то идиотский розыгрыш, не иначе! — Понимаю, что тебе нужны логические объяснения, Грейнджер, — продолжает он как ни в чём не бывало, — и потому ты их непременно получишь. Слышала, наверно, про модный дом M&G и про его идейную вдохновительницу Асторию Гринграсс, которая, на самом деле, Малфой? Именно её самое любимое творение сейчас на тебе. А моё появление здесь — это уже политика. Мне нужно быть везде на подхвате и платить, платить, платить за всё, что только можно, особо не отсвечивая своим именем, — он картинно разводит в стороны руки. — Всё на благо красоты и мира во всем мире — таков мой труд и новая миссия. За это я прощён нашим драгоценным магическим обществом, и, волей короткой человеческой памяти, ещё и любим. Даже тобой, представляешь?       Это намёк, что он платит сегодня за её свадьбу? Что ж, а ведь это наверняка чистая правда, учитывая, как Министерство наседает на проигравших, особенно на тех, у кого есть капитал. Не очень приятная, разумеется, правда, и потому Гермиона лишь ухмыляется, подняв голову выше: — Как интересно выходит: и именем, и лицом ты сегодня конкретно засветишься и попадёшь во все светские хроники. Видел ведь, сколько там гостей. И вот вам спектакль: двое врагов шагают в мирное и светлое будущее рука об руку. Вернее даже не так. Ты поведешь меня во взрослую жизнь с невероятной высоты своего всемогущества. Умно́, ничего не скажешь. Очень по-змеиному.       Он качает головой с лёгкой улыбкой. — Враги? Брось, Грейнджер. Ты прекрасно знаешь, что выбора тогда у меня было мало, а условия адскими, и что даже в них я всё-таки сумел сделать свой маленький шаг для победы. Я и мать, если точнее. Сегодня у тебя счастливый день, но ты пылаешь, потому что маленькая условность не уложилась в твои планы. Надо ли?       Она вздыхает нервно, пытаясь взять себя в руки. Как водой окатили, чёрт побери, и флёр восхищения своим нарядом попросту улетучился.       Гермиона отворачивается от него, снова всматривается в волшебное зеркало, чтобы найти там хотя бы одну искорку быстро растерянной эйфории. — Всё верно, — говорит он из-за её спины. — Смотри туда. Смотри на красоту. Думай о любви всей своей жизни. Ему сейчас тоже непросто, ведь драгоценную невесту ему вручат руки бывшего Пожирателя Смерти. Но уверен, Поттер справится и донесёт до милейшего друга, что так нужно. Потому расслабься.       Он кладёт свою ладонь на её обнажённое плечо, чуть похлопывает. Без разрешения, но она не может ни оттолкнуть, ни возразить что-либо из-за банального ступора. К тому же, если и пытаться ладить с этим вездесущим гадом, то можно начинать прямо сейчас.       Она делает глубокий вдох. Грудь в этот момент так красиво поджимает корсажем, что глаз невольно задерживается, и потому Гермиона не замечает, что это видно не только ей. — Кстати о платье. При всей внешней красоте, оно ещё и невероятно удобное. Астория позаботилась о том, чтобы вам, девушкам, было комфортно. Ну а я подумал о мужчинах. Мое секретное заклинание позволит справиться со сложной конструкцией даже самым неумелым рукам. — Он делает шаг и становится от неё сбоку. — Правда, когда я думаю, чьи именно лапы загребут сие чудо, мне хочется его отменить. А то и вовсе зашить тебя в кокон потуже. На вечность.       Гермиона вспыхивает моментально. Его неприкрытое ехидство, вкупе со смазливой сучьей улыбочкой, как оплеуха. — Да как ты смеешь? Думаешь, раз купил всех и вся, можешь продолжать обливать других? Твои деньги тебе не помогут, если внутри по-прежнему тот самый яд. Так и знай!       Но Малфой только смеется, оставаясь по-прежнему в той самой расслабленной позе хозяина положения. — Это же комплимент, глупая. Как бы тебе объяснить это на магловском? — подпирает подбородок, как великий мыслитель. — Вообрази какой-нибудь супер-сложный предмет, что-нибудь уникальное и неподражаемое… — Ну, допустим, скрипка Страдивари, — зачем-то отвечает она, скрестив на груди руки. — Отлично. А теперь представь рядом с ней дубину. Вы с Уизлом именно так смотритесь со стороны. И скрипка, как ты поняла, вовсе не он.       Вот же ядище на её голову! На ровном месте в такой красивый и непростой день. А его несёт дальше. — И самое интересное, что ты сама всё понимаешь. Но ведь навеянное обществом всегда диктует своё, правда? Тебе положено выйти за хорошего парня, и ты это делаешь… — Ради Мерлина, Малфой. Замолкни! Я хочу быть счастливой. Хочу по-настоящему. Так же, как и ты, чёртов эгоист, и все люди. У тебя всё хорошо в жизни, и у меня тоже будет. Пойми это уже. И заткнись.       Его улыбка сползает с лица. Он будто даже собирается ответить, однако не произносит ни слова. Просто смотрит на неё, не отрываясь.       И этот взгляд невыносим. Слишком пронзительный и даже глубокий, что не вяжется с личностью обладателя этих глаз ну просто никак. И потому Гермиона отходит в сторону, хватает со столика тонкую пачку лёгких женских сигарет, которые часто выручают её в подобные нервные моменты. — Ещё пять минут — и на выход, — деловито командует она, прикуривая. Чтобы не думал, мать его, что он властитель всего на её собственном празднике. — Между прочим, я воздерживался от курения целых два часа, прежде чем войти сюда. Не хотел вызвать ещё более сильное недовольство своенравной невесты своим табачным духом. А оно вон как — невеста и сама не промах.       Гермиона не в состоянии сдержаться и снова смотрит на Малфоя. Он улыбается от души, а она дымит — картина и правда забавная. Настолько, что она моментально смягчается. — Угощайся, — тут же протягивает ему пачку. — Правда, они слабые, но я их люблю. Пусть это будут сигареты мира, как трубка мира у древних индейцев. В честь исключительного события — нашего официального примирения. — Благодарю, — соглашается он. Поджигает от палочки, затягивается с каким-то особенным кайфом.       Они курят молча всё время, не отрывая взглядов друг от друга. Он пялится на неё, а она на него. И не потому, что не видела его долго, и время пошло на пользу его внешности. А потому что, пожалуй, никогда ещё она не видела Малфоя, улыбающегося искренне и по-доброму.       Ну прям милота — он рядом сейчас, как старый друг. Как будто не было не только этих послевоенных лет полнейшего взаимного игнорирования, но и вовсе вражды между ними когда-либо.       И ведь по-хорошему ей следует поблагодарить его. Она и правда не задумывалась о том, что торжество её мечты для одного только Министерства обошлось бы очень дорого. И вот так неожиданно в этом участвует тот, кто когда-то от души презирал их с Роном.       Только вот язык никак не шевелится, чтобы рассыпаться в благодарностях. — Готова? — спрашивает он, когда Гермиона заставляет окурок исчезнуть с помощью магии. — Да, почти. Осталось только накинуть фату. — О, я помогу тебе. Не двигайся.       Он поправляет ей волосы и заботливо водружает на голову лёгкую конструкцию с невесомой тканью. И всё это выглядит чересчур странно. — Ты помогаешь каждой невесте, которой повезло надеть платье твоего крутого модного бренда? — Вовсе нет. Ты первая. На остальных мне как-то плевать, но Гермиона Джин Грейнджер — случай совершенно особенный. — Почти Уизли. — О нет. Грейнджер — это уже устоявшийся бренд, — он легко приподнимает её подбородок. — Твой личный. Не Уизли создал тебя. Всё сама.       Она чувствует кожей, как на щеках полыхает откровенный румянец. Чёрт, чёрт, чёрт. Отчего эта горячка, а, Гермиона? Решила, выбрала и не отступай. Только вперёд. И похер, что поют тут всякие мутные личности, свалившиеся на голову внезапно, как снег. — Волнуешься? — его непринуждённый вопрос. Ох, как же это похоже на ловушку. И тем более эти слова. — Уверяю тебя, ты прекрасна. И всё будет хорошо… — Не волнуюсь, — тут же вылетает неприкрытая ложь. И следом улыбка, которую не удержать. — Спасибо.       Гермиона понимает, что на секунду искренне растрогана. Обычно невероятно скептичная, она верит сейчас, что способный к изворотам и лжи человек, может говорить от чистого сердца. И потому она снимает с себя перчатку и протягивает правую руку. — Пожмём? В честь встречи двух стародавних…       Она не договаривает, потому что Малфой принимает её жест моментально и немного иначе, чем предполагалось — деликатно обхватывает её ладонь своими длинными пальцами высокоблагородия, склоняется и легко целует. Чуть проводит после подушечкой большого пальца по её изящным фалангам.       От еле уловимого ощущения чужого дыхания на коже, пульс Гермионы мгновенно подскакивает до предела. Особенно когда он поднимает свой взгляд.       Вот ведь, сука, весь такой безупречный. Ещё безупречнее, чем раньше — благородные внешне, утончённые черты аристократа так органично смотрятся в классике, в сдержанном блеске бриллиантов и золота. Чёртов гад просто шикарен. Как будто это он пригласил её на своё торжество в этот чудесный мир красоты и роскоши. А она пялится, как дура, и ничего не может с собой поделать. Потому что ещё мгновение — и фата скроет лицо Гермионы Грейнджер и после откроет лицо уже Гермионы Уизли, которая со счастливым видом отправится в Нору…       К свекрови, свёкру и всем горячо любимым близким, в тёплый семейный круг…       К очагу…       В ставший родным дом…       Где пёстрое и рыжее, рыжее, рыжее…       Где хаос, куры, и ёбаные сапоги.       Это же чёртова помойка!       Мерлин…       Это чёртова истерика!       Гермиону трясёт, когда она видит безупречно уложенные светлые волосы в тон её платья. Видит серые глаза напротив — их зрачки расширены дотемна. Видит, как длинные пальцы в золоте тянутся к её фате…       И дёргается. — Стой, Драко, — срывается её голос сипло. Сама не своя, честное слово! А рука уже предательски вцепилась в его запястье. — Я хочу ещё покурить на дорожку.       Родственники, блять, не одобряют дурную привычку. — Всё-таки волнуешься… — почти торжествует свою правоту Малфой.       Гермиона смотрит на него и понимает, что начинает снова злиться. Он, мать его, ещё и такой спокойный, прям сладкий, как вовсе не Малфой. Какого чёрта? Так и хочется дать себе хорошую затрещину. Потому что нельзя на это вестись. Это же спектакль с вероятностью почти в сто процентов. — Не волн… — и её глубокий вдох обрывает слово. — Хорошо, ты прав. Я нервничаю. И мне говорили, что это нормально. Сам знаешь, наверно. — Да, знаю. И знаю, что могло бы помочь. Но, как джентльмен, доверю тебя только табаку.       Она краснеет, потому что отчего-то ей кажется, что он умалчивает о непристойности, но сердечная атака и любопытство несутся, как Хогвартс Экспресс: — Говори, раз уж заикнулся.       Малфой не отвечает, просто делает шаг и разворачивает её спиной к себе, отбрасывает фату в сторону. Она не дышит мгновение и после молит Мерлина, чтобы не было заметно никакой дрожи.       Он касается её плеч, легко и медленно проводит по ним, чуть сминает кожу. И выдаёт тихое: — Выдохни, Грейнджер. Я тебя не съем.       Видна чёртова дрожь. И Гермионе так неловко за то, что не может с ней совладать. Хорошо, наверно, что сейчас это наблюдает чужой человек.       Или плохо. Потому что он не просто наблюдает, а трогает по её воле, и ей кажется, что в этих движениях рук совсем не терапевтическая цель. Ей кажется, что это самое главное из происходящего.       Приятно. Безумно приятно. Она млеет и тает, и одновременно путается в пространстве и мыслях всё больше и больше. Его ладони тёплые и сильные, и их кожа явно не знает, что такое физический труд.       Надо же, такая забота по отношению к ней. Без возражений, споров, идиотских ужимок и злого шутейства. Руками.       Она чуть улыбается, пытаясь обернуться и посмотреть на Малфоя. — Слушай, ты мог предложить заклинание или зелье, но придумал массаж. Это как-то слишком по-магловски, не находишь?       На это он отвечает спокойно: — Даже не знаю, что на меня нашло. Наверно всё потому, что мне самому это нравится.       И мне. Мне тоже, мать твою! Твоими руками. Сейчас. Откровенно. По кайфу.       И это не успокаивает. Это, чёрт возьми, дёргает нервы, как струны.       Она вздрагивает, когда он ведет ладонью по её шее. Ну просто вся в мурашках. А он задаёт очень скользкий вопрос: — Что-то не так?       Ну конечно не так! Она должна уже клясться в вечной любви Рону. А не зависать от ласкающих рук чужого супруга.       Гермиона поворачивается медленно, боясь себя в этот момент так дико, как никогда. Старается бесшумно дышать.       Его галстук-бабочка перед глазами. Просто бантик на шее, Господи. Но почему это так сексуально?       И поднимает взгляд.       Он смотрит на неё завороженно. Не улыбается, не шевелится. Не отвечает. А она будто свихнулась — находит его руки и возвращает на свои открытые плечи — Продолжай то, что начал, — её тихий приказ. — Мне уже лучше, но тебе придётся завершить, чтобы я почувствовала чудотворный эффект.       И он подчиняется. Молча, как будто перед ней не высокоблагородие «на коне», а покорный слуга. Как будто его одурманила красота их с женой шелкового шедевра и содержимое, в виде грязнокровки, не в счёт.       Это слишком откровенно. Слишком.       Но остановиться нет сил.       Она ловит каждое выражение на его лице. Вернее, оно всего одно — сумасшедший, неприкрытый кайф. И он, очевидно, чересчур заразителен. Потому что её состояние как-то слишком похоже.       Это странный гипноз, которому подчиняется тело, и сквозь него бубнят, клюют мозги разумные мысли. И хочется проникнуть к себе в голову и убить все до одной. — Ты же умный, Драко, — её пальчик не выдерживает и легко касается «бабочки». — Скажи, почему привычка много думать — настоящее зло? Нам так важно объяснение и разумное прикрытие абсолютно всему.       Его руки почти смыкаются на её шее. Притягивают к себе ближе. Медленно. Заставляют взгляды встретиться снова. — У меня нет ответа на этот вопрос, Гермиона, — выдыхает едва слышно, и теплый воздух касается её лица. — И вряд ли будет когда-то. Просто надо, и всё. Мы так оба воспитаны.       Она закрывает глаза на секунду. Касается его ладоней своими.       Это ведь просто руки и… попытка дружить. Правда ведь?       Сжимает пальцы, чтобы не смел отпустить. — Ты угадал с исключительной точностью… — шепчет она, ловя его вопросительный взгляд. — Причину, почему я меняю фамилию. Никто этого не говорил мне прежде открыто, а ты бросил с порога. Не боишься, что я заставлю тебя ответить за свои слова?       На это он чуть улыбается. Красиво улыбается, блять. — Звучит угрожающе. Знаешь, на самом деле никому не положено так со мной разговаривать… — Но тебе нравится, что я смею. И нравится исполнять мою невинную просьбу.       Она снова делает глубокий вдох, и его взгляд моментально приковывается к её декольте. — Обычно я жёстко пресекаю все попытки вынести мне мозг. Даже самые соблазнительные. Но ты очевидно в этом истинный мастер, — и облизывает губы, гад, так, что она теряется ещё больше. — Для чего этот трюк? — Можешь считать, что это любопытство такое, и я не силах с ним совладать. Никак не могу попросить тебя, чтобы ты показал мне все возможности этого платья. А я ведь очень хочу это увидеть сейчас. В научных целях, конечно же. Чтобы убедиться, что не будет никакой подставы в мою первую брачную ночь.       Выпалила этот бред — и ей легче, как будто. Смотрит на него довольная, и хоть бы капля стыда. И по блеску серых глаз ей понятно, что ему это нравится. — Чёрт. Я ведь догадывался, что ты сучка. Но что настолько, — он приближается лицом к лицу с ослепительно-недобрым оскалом. — Что? Тебе такие слова в свой адрес тоже в новинку? — Джентльмен? — она почти смеется в ответ. — Ох, Малфой. Мы определённо оба заврались сами себе… Что-то нужно с этим делать по-моему. — Ты права, умничка. Я даже не буду пытаться спорить с тобой.       И Гермиона чувствует, как расходится верх её платья, почти до талии, обнажает её беспокойную грудь.       Малфой при этом старается не пялиться туда. Смотрит в глаза — просто пронзает взглядом, полным желания то ли растерзать, то ли придушить её. Она чуть сжимается, когда он кладёт свою руку на её шею и сощуривает глаза: — Довольна? — Очень, — отвечает она еле слышно. — Продолжай…       И его пальцы покорно ползут вниз.       Легкое касание. Нежное. Неправильное и из рук вон не вовремя. Они оба не дышат, кажется. Время замирает на пару секунд и когда пускается вновь, её рука уже в светлых волосах и требует, сжимается, тянет, а тела — вплотную друг к другу.       И губы получают то, что хотят — силу, страсть и власть. И отвечают тем же. Без стыда и какой-либо совести, в условиях начисто сбитого компаса. Она стонет, и он, блять, тоже, когда его язык уже у неё во рту по самое не хочу. Как будто это им можно обоим.       Всё нутро Гермионы стремительно выгорает. Сжимается до ломоты от блужданий его рук по её телу. Между ног уже давно мокро, и она честно не помнит, когда это было в последний раз. Чтобы так сильно свербило.       И в новизне ли причина, или в запрете, или в том, как это грязно по сути… Да даже если во всех пунктах разом — плевать, плевать, плевать тысячу раз. Этот момент будет короток, и ей вдруг очень важно забрать его полностью… Отчего-то важно получить самое неправильное из возможного в эту минуту — его. Как запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда. Как подышать перед смертью.       Мыслей нет и расстояния тоже. Она чувствует его возбуждённый член так отчетливо, что просто не может не думать о столь интересном предмете. Не может не добраться до него своей любопытной рукой. — Скажи мне, чего ты хочешь сейчас, примерный наш, хороший мужчина? — шепчет она, прервав поцелуй, в непривычной для себя саркастичной манере. — Показать тебе то, о чём ты просила, — отвечает ей, сжимая её грудь сильнее. — Этого ведь недостаточно.       И юбка взлетает вверх стремительным вихрем. Она даже вскрикивает от неожиданного порыва ветра и чувствует как её сносит в сторону. — Эта магия по-настоящему восхитительна только в моих руках. Так уж вышло. Тебе повезло.       Гермиона по-настоящему летит, теряя фату и замечая в одном из зеркал движение его волшебной палочки в сторону двери. Падает спиной на небольшой диванчик для отдыха.       Платье снова ползёт вверх и как будто даже исчезает ниже пояса. А Малфой скидывает смокинг, упирается коленом в сидение и склоняется над ней, злой, как чёрт. — Совсем спятила, сучка. Любопытная наша, похотливая святоша.       Проводит руками по её бёдрами, цепляет резинку подвязки невесты, чтобы она как следует щёлкнула. После срывает с неё трусики крайне ловким движением, раскрывает широко её бедра и смотрит прямо туда, как зверь на добычу. — Это же самый лучший подарок мне от тебя в день твоей свадьбы.       Гермиону нещадно лихорадит. Она может поклясться, что никогда не наблюдала такого желания в свой адрес и понимает только то, что способна продать за него даже душу. В особенности за слова: — Чего я по-настоящему хочу, — рычит он, проводя ладонью по её раскрытой промежности сверху вниз, — так это трахнуть тебя сюда, — и давит пальцем на анус, — и сюда. И в рот разумеется тоже. И кончить во все три отверстия. И чтобы ты прямо так отправилась под венец. — По кайфу мысль, что деньги вложены в мою свадьбу не зря? — вырывается колкость, и Гермиона готова рассмеяться, как полоумная.       Он поднимает на неё свой прожигающий взгляд. — Я солгу тебе, если скажу, что нет. Очень даже да. Для этого ты сейчас пойдёшь до конца, потому что играть со мной точно нельзя никому. А я потревожу как минимум два пункта из трёх перечисленных.       Он хватает Гермиону за шею и усаживает на край дивана, не позволяя ей свести ноги вместе, властно держит затылок одной рукой. А другой срывает ремень со своего пояса, следом расстегивает брюки, и смотрит, смотрит в глаза так, что у Гермионы мутнеет рассудок и она улыбается. — Весело тебе. А как тебе такое веселье, м?       И проводит по её губам головкой члена, на что они по-блядски покорно приоткрываются. Тут же смотрит в сторону и понимает, что они двое очень чётко и красочно отражаются в зеркале. — Посмотри-ка туда, — чуть поворачивает её голову, чтобы она увидела тоже. — Это просто охуительно на мой взгляд. Как тебе? — Нравится, — отвечает она с совершенно новой для себя формой упрямства и дальше не может говорить, потому что Малфой ловко вставляет свой член в её рот. — Верю, милая, что нравится, — толкается, надавливая на её затылок так, что не увернуться. — И что тебе в радость отблагодарить меня за моё доброе сердце и щедрую руку. За счастье в своей супружеской жизни.       И вытягивает, сволочь, в сторону руку, отчего старинное зеркало придвигается близко — то самое, с супер-чёткой картинкой. Гермиона полыхает от неловкости за свою странную похоть. Сгорает и смотрит на себя неотрывно.       Он двигается неспешно, не очень глубоко, чтобы она могла насладиться убойной картиной. И от этого ей комфортно и да, сука, радостно, потому что ей и правда всё нравится.       Отчего-то ей вкусно всё происходящее блядство. Прям очень. Она возбуждается ещё сильнее от вида в чёртовом зеркале и всех ощущений — почти запредельно, и совершенно не может сдерживаться и не трогать себя между ног. — Ох, блять, — рычит Малфой сквозь стиснутые зубы. — Знала бы ты, как я хочу такое колдо на долгую и светлую память.       Он делает ещё несколько толчков поглубже, закрыв глаза и резко выходит с непристойным влажным звуком. Почти грубо отбрасывает её на подушки, укладывает под собой поудобнее. — Как тебе этот полнейший пиздец? — она облизывается так, будто съела любимую сладость. — Упоителен, правда?       Он держит её ноги широко раскрытыми в крепкой хватке своих рук. — Жуткие слова, госпожа Министр. Вас следует за них проучить, — вонзается в неё резко и замирает, вдавив в диван так, что она едва дышит. — Бесстыжая сучка, но, кажется, магический мир в надёжных руках.       И вталкивается в неё с силой. Горячо и донельзя мокро. Ударяется о её тело с наслаждением. А она уже далека в своём блаженстве, и непонятно рай это или ад.       Рай, потому что кайф от происходяего невероятен по своей силе. И ад, потому что никого из двоих сейчас нельзя называть добрым — это читается в каждом движении. Особенно когда он поднимает одну её ногу и проникает глубоко, почти запредельно.       Его слишком много, и Гермиона выгибается, шипит сквозь стиснутые зубы. Вот же чёрт — и это нравится тоже, и до смерти хочется бо́льшего. — Уже не смешно, я смотрю, — он склонятся и чуть прихватывает зубами напряжённый сосок, сдавливает плечо, толкая её тело навстречу себе. — Плакать после не будешь? — А ты? — бормочет она пьяно, зарываясь пальцами в светлые волосы.       На это он делает резкий толчок, и внутри у неё всё сжимается. Так сладко, Годрик помилуй. Малфой ещё злее от того, что ему нечем ответить. И потому он впивается в её рот, чтобы заткнуть, терзает её губы, кусается так упоительно. И стремительно наращивает темп.       Чудесный подарок — пробегает безумная мысль и хочется расхохотаться — быть выдранной тем, кто ей равен, впервые блять в жизни. Честно, жёстко и так горячо. Вне рамок, условий, законов. Такое знакомство с самой собой в диком, недрессированном виде.       Когда он отрывается от её губ, она улыбается. Так кстати, никакой он нахер не джентльмен. Перед ней будто демон в красивой обёртке. И пробуждает её демоническую суть. От этого её так рвёт на части — от сумасшедшего кайфа — что не в состоянии молчать, ну просто никак. Она стонет и стонет, как настоящая блядь, бьётся то и дело о подлокотник макушкой, ничего не замечая. Кончает болезненно сладко и кричит, вцепившись пальцами в его безупречную белую рубашку.       А Драко трахает её, как в последний раз в жизни. Или так, как будто жена не знает, что любимого положено любить не только душой — так громко и безжалостно, что, пожалуй, можно добавить заглушки. Но отчего-то при мысли, что их могут услышать, Гермионе так хорошо. Даже слишком, слишком, блять, хорошо.       Она видит его лицо сквозь пелену. До чего же красивая, скользкая сука. До чего же мне хорошо под тобой. Чувствует, как сбивается в этот миг его ритм, обращается каким-то неистовым хаосом. Он впивается пальцами в её бедро, а Гермиона подаётся навстречу, раскрывается больше — готовая. Прижимается крепче, распахнув рот, когда он изливается в неё, закрывая глаза.       И понимает, что и ей важно увидеть себя в этот момент. Прям до помешательства. Вот прямо сейчас, когда её тело ещё наполнено им, когда оба пульсируют, слитые в единое целое. Притягивает невербально волшебное зеркало ближе.       Мерлин..       Эта только что оттраханная женщина в отражении, пожалуй, божественна. Лицо, как румяное яблоко, блеск тёмных глаз подобен блеску чёрных алмазов. В обнажённой груди, в голой ноге, опоясывающей мужское бедро, в том, что в её теле не напряжен ни один мускул, так много природного, исконного, честного. В этом так много её собственной души, размазанной по поверхности, что она готова даже расплакаться.       Малфой смотрит на неё в отражении. Чуть качает головой, слегка ухмыляется. Отстраняется, наконец, оставляя её молча знакомиться с новой собой.       Через пару минут тупого молчания, Гермиона слышит «акцио» и видит, как он ловит пачку сигарет. Без единого слова, понимающе достаёт одну, вставляет ей в рот, поджигает. — Спасибо, — тихо произносит она, затягивается с удовольствием. — Вот ведь чертовка. Куришь, ругаешься… Смелая, дерзкая, как и всегда. — он откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и улыбается. — Да, я сволочь, но так вышло, что почти с первой секунды своего появления здесь, я думал о том, как далеко ты сможешь зайти… — Врёшь, — проводит она носом туфли ему по груди. — Ты на самом деле не думал. Потому что и я не думала. Вот представь себе: и такое бывает. У меня получилось не думать впервые в жизни, Драко. Впервые. — Она ловит его проницательный взгляд. — Да, представь себе, я верная женщина, чёрт возьми. Была до сегодняшнего дня…       Он глотает дым сигареты глубоко, выпускает сизое облачко сквозь дерзкую полуулыбку. — Поздравляю. Теперь ты настоящий политик. — О, а ты в этом сведущ, я вижу. — Чушь, Грейнджер, — отвечает он уже серьезно, опустив взгляд. — И твоё предубеждение. Можешь не верить, но это так. И про моё, якобы дурное, влияние можешь забыть. И вообще всё забыть… — Так и будет, Драко. Конечно. Это ведь ничего не меняет. Случилось, и ладно. Никто не узнает о том, что касается только двоих.       Взгляд серых глаз холодеет и теряет свой фокус. — Никто. Но мы будем знать. И будем жить дальше, как жили до этого.       Его задело, и пока гнусная совесть не запела на полную, Гермиона решительно встаёт, чтобы привести себя в подобающий вид. Время! Ощущение его снова вернулось, и заставляет обоих поторопиться. — Тебе впору нарядиться не в белый, а в тёмно-бордовый, — бросает он напоследок, когда волшебство преображений заметает следы преступления до конца, и двое стоят перед выходом. — Возможно. Но мои чувства к Рону всё-таки светлые.       Малфой ухмыляется, вкладывая букет невесты в её руки. — Даю вашему браку три месяца. Первый — ты будешь убеждать себя, что всё хорошо. Второй — злиться от того, что я был прав. И третий — подбирать слова, чтобы послать рыжего нахер.       И невесомая прозрачная фата падает на глаза.       Чёрта с два, Малфой, отвечает про себя Гермиона. Глубокий вдох, и она делает уверенный шаг за порог.