Касается только двоих

      Праздник миновал свой разгар и клонился к закату. Музыка в шатре посреди сада Уизли стихла, и мысли Гермионы невольно отлетели в завтрашний день — в утро и большое совещание в приёмной министра.       Но, несмотря на это, друзьям не терпится побеспокоить ворох подарков, сложенных на столе. Особенно наседает свекровь, которая не может скрыть радости от своей маленькой победы — уговорила «детей» отпраздновать день рождения невестки в фамильном гнезде.       И Гермиона улыбается близким. Небольшое усилие — и все будут довольны. Подмигивает Джинни, которая тут же охотно соглашается помочь подруге с распаковкой всевозможных коробок.       Они вместе открывают их — одну за одной — доставая и рассматривая необычные, иногда поражающие воображение, штуки. Вот шутливый светильник от Джорджа — в их с Роном общий дом, разумеется. Вот волшебные краски от Луны для той самой арт-терапии, о которой она прожужжала все уши. Вот сумочка из модного бутика в Косом Переулке — конечно от Джинни. От Гарри — книги, которые он привёз из путешествия: раритеты, приводящие в восторг всезнаек-подруг. От Молли — очередной домашний текстиль, и Гермиона уверена на двести процентов, что он заговорён на скорое зачатие внуков. Нужно будет сжечь это тихо в камине, пока никто не видит. Флёр выписала из Парижа лучшие волшебные сладости, которые только можно найти во всей Франции. Каждый год идея её подарка одна, но вкус непременно разный и просто чудесный. — А это от кого? Не подписано, — бормочет Джинни, срывая серебряный бант с матовой чёрной коробки.       Гермиона смотрит на подарок. Слава Мерлину, это последний.       Сдергивает обёртку, видит перед собой прямоугольный деревянный футляр. Открывает и…       Дыхание на секунду исчезает совсем.       Это не просто коробка. Это футляр с музыкальным инструментом, и содержимое будто смотрит на неё с настоящей издёвкой. — Что это? Какая-то скрипка, — тон Рона пренебрежительный и даже брезгливый. Такой, что хочется моментально стукнуть по рыжей макушке. — Хм, и смычка нет. Странно. Как же на ней играть? И кому?       Гермиона оглаживает дрожащими пальцами завиток грифа. Даже не нужно вглядываться в печать внутри корпуса, чтобы понять, кто её создал. Она излучает вибрации, подобные магии. Она чудо просто тем, что родилась в гениальных руках. — Это скрипка Страдивари, — шепчут её губы, и рука в кулаке прижимается к груди, в которой стучит и прыгает бешено сердце. — Она бесценна.       Ухмылку мужа хочется стереть из пространства, оторвать, выкинуть и забыть навсегда. — Кто мог подарить тебе эту вещь? Какой-нибудь влиятельный магл?       Годрик милостивый. Ну кто же ещё! Только один скользкий гад, который точно не является маглом. — Возможно, это ошибка. Я всё выясню завтра…       Гермиона сбрасывает с лица прочь всё волнение. Целует Рона в щёку. Улыбается друзьям, которые знать не знают о том, что может касаться только двоих. Делает вид, что ей всё равно, что устала и очень.       Делает так, чтобы все поняли: праздник на сегодня закончен. Пора по домам.

*****

      Где мог работать человек с самомнением выше небес и историей рода в тысячу лет? Гермионе не составило труда выяснить, что это ни больше, ни меньше, а сам Тауэр, и не просто отсеченный магией кусочек исторической ценности маглов, а целый этаж в Белой Башне в сердце крепости, об оккупации которого простые смертные, конечно же, не имеют ни малейшего понятия.       Она является в камине во взвеси зелёных искр. Шагает уверенно, прижимая к груди футляр с коварным подарком. Очень в тему на ней и её строгий брючный костюм, и туфли на плоской подошве.       Обстановка, как и предполагалось, выглядит подобно картинке из каталога Visionnaire с преобладанием серо-зелёных слизеринских оттенков в каменном полу и сплошным зеркальным потолком.       Тишина и прохлада, и ни единого звука, как будто здесь никто не обитает. Впрочем, через минуту безмолвного созерцания изысканного интерьера, перед Гермионой материализуется невысокий мужчина неприметной наружности. — Вы… — Я бы хотела увидеть мистера Малфоя, — перебивает его Гермиона, на что сотрудник модного дома выдаёт деликатный кивок. — Ваше имя? — Гермиона Уизли. — Минуточку, — чуть ли не кланяется ассистент, благоговейно сложив ладони, и удаляется за высокие двери, которые, судя по всему, ведут в местный «тронный зал».       Он является обратно совсем скоро, едва Гермиона успевает разглядеть, что хрустальная люстра представляет собой группу парящих в воздухе световых кристаллов, и со словами «Прошу, мисс Грейнджер», тактично указывает на приоткрытую дверь кабинета «владыки».       От этого обращения моментально вспыхивает ярость, и Гермиона буквально влетает в проём. И эта картина: весь из себя Малфой в царской позе, вальяжный, с дымящейся сигаретой в длинных пальцах в своем шикарном кресле за шикарным рабочим столом — едва не заставляет задымиться и его посетительницу. — Это просто невыносимо. Скрипка Страдивари? Серьёзно? Ты спятил, мать твою?! Даже не думай отрицать, что это твоих рук дело! — Ты приходишь к каждому, кто дарит тебе ценные подарки, чтобы наорать, а, Грейнджер? — его спокойный вопрос. И, блять, издевательская улыбочка на лице. — Конечно нет. Ты… Зачем тебе это? — Чудесный предмет. Он стоит целое состояние. Он магловский и подходит тебе.       Этот голос, мурлыкающий, как ни в чём не бывало. Ну царь, мать его! — Это не подарок, а просто пощечина. — Это ещё почему? Видишь намёки, которых там нет?       Гермиона открывает рот, и оттуда не способно вылететь ни одно слово. Он прав: просто скрипка. Просто бесценная. Просто подарок.       Но всё равно тут что-то не так! — Её имя — Мессия, — продолжает спокойно Малфой, вставая из-за стола, подходит к ней размеренным шагом. Взгляд открыт, чёрт побери. — Её сделали экспонатом музея, чтобы тупо глазеть. О, смотрите, образец совершенства. Красивый такой, за стеклом. Мне стало жаль этот предмет, — пожимает плечами. — Он был создан для музыки, но люди решили, что ей нельзя петь, а нужно лишь любоваться на неё, как на произведение искусства. Это жестоко. Я был уверен, что ты оценишь это как спасение. Она твоя. Радуйся.       Скользкие речи. Очень скользкие. Ни единой осечки в словах, но в них есть яд — Гермиона готова ставить на это. — Я должна вернуть её музею. Ты обманом завладел этим инструментом, можно даже не сомневаться.       Он улыбается. Залипательно так. Невозмутимой улыбкой. — Можешь думать, как хочешь, — отвечает спокойно, присаживается на край стола. — Как тебе удобно. Но я правда завладел ей честно. Хотя бы потому, что никто не пострадал и все остались довольны. Выгодная сделка, как ни крути. Недовольна тут только ты. В твоих руках бесценная вещь. Она принадлежит тебе, и ты можешь услышать её звучание, которое долгие годы не слышал никто, но бунтуешь, что это против правил. Видите ли, так не положено. Любопытная? Правда? О нет, просто зануда. Что ж, вперёд. Иди отдавай.       Ему неприятно, что она отвергает подарок. Откуда такая заинтересованность? Гермиона чуть стихает на этом вопросе. — Только не говори, что умеешь играть на скрипке, — в её легком прищуре вызов.       Он подходит к ней близко. Берёт из её рук драгоценный футляр. Он открывается, и совершенство от музыкальных инструментов являет свой красноватый лакированный лик. Драко смотрит на Гермиону, как наставник на мелкую сошку. — Умею. Представь себе. Она сама будет играть. Я же волшебник… — наводит палочку, смотрит строго в глаза. — Хочешь услышать? Ну?       Её лёгкий кивок — и скрипка плывёт в воздухе. Следом из кончика древка появляется смычок, полупрозрачный и светящийся, словно призрак. Поднимается в воздухе, легко касается струн.       И льётся музыка. Кристально-чистая лирика. Этот звук хочется назвать просто божественным. Хочется заглушить всё дыхание и слушать, слушать. Ощущать, как звуковые вибрации Мессии проходят сквозь душу.       Вся кожа в мурашках — Гермиона не в силах остановить их появление. Стоит, как дурочка. Как девочка лет пяти. Замерла.       Гнев исчезает в момент. — С днем рождения, Гермиона… — его голос проникновенный. Один шаг, и мужская ладонь приглашает. — Потанцуем?       Её сердце бьётся, как птица.       В памяти мелькает момент у алтаря. Рон, Рон, Рон — как мольба в голове, чтобы заглушить шорох блядских утех, только что совершённых. Родной. Вдох. И как бы не чувствовать тонкого запаха чужого мужчины? Он так близко, совсем рядом. Он внутри. И малейшее воспоминание продолжает жить в теле своей жизнью. Дёргает нервы. Отдаёт фантомно, так сладко.       Произнесла клятву, как в бреду — сама вылетела, вызубренная идеально. Фата поднялась, Гермиона уставилась во все глаза на новоиспечённого мужа. Где там её прежняя жизнь? Держи меня, забери, спрячь. Верни меня обратно. К тому, что понятно и просто… Пусть даже в Нору!       Впилась в его губы, как бешеная. Сорвала грохот оваций. Зал в восторге: вот это любовь! Газеты кричат о счастье и страсти. Напилась, веселилась потом до упаду. Танцевала, как никогда прежде, когда официальная церемония отступила и позволила расслабиться в тесном кругу.       И каждый день — в работу, по самые уши, минуя медовый месяц и прочую чушь. Успехи, рукопожатия с большими людьми, признание за признанием. Дома тихо и крепко. Удобно. Комфортно. Падает каждый вечер в тепло их неказистой постели. Там хорошо.       Хорошо и не страшно.       А сейчас — да. Снова пугает настоящий момент. Зачем пришла, глупая? Один на один в этой шикарной комнате. С ним. Музыка самой прекрасной скрипки на свете звучит для неё.       Для двоих.       Зачем на самом деле пришла?       Потому что хотела.       И не накричать, а понять кое-что…       Гермиона смотрит на него неотрывно. Вот прямо сейчас ответ на этот вопрос решит всё абсолютно.       И она принимает его руку. Позволяет второй лечь деликатно на талию. Позволяет лёгким вдохнуть одного на двоих воздуха. — Не бойся. Приставать не буду. Все будет невинно.       А шёпот такой, будто он лжёт. Только не думать сейчас — просто отдаться моменту. Заговорить непринуждённо о какой-нибудь ерунде. — Зеркальный потолок? — Легко качает головой Гермиона, и щёки неконтролируемо наливаются краской. — Любуешься собой, когда откидываешься в своём дизайнерском кресле? — И да, и нет. Так вышло, что когда на меня набредает идиотская мысль возвести глаза к небу и помолиться кому-то, кто якобы там, выше, я вижу себя и пол, на котором мне положено твёрдо стоять. Сразу, как отрезает. — Он ловит её недоверчивый взгляд. — А ещё потолок визуально кажется выше, я, знаешь, привык к за́мку и сделал, как мне надо. Так просто, и не надо мудрить с магией расширения. — Снова магловский способ. Ты… странный.       О да, странный. И пусть предки не боялись иметь свою выгоду с маглов, Драко Малфою всё же положено их презирать. Ему написано быть сильным мира сего — волшебником чистой крови.       Ему положена жизнь, полная всяких волшебных изысков. Самых правильных из тех, что существуют на свете.       Белокурая нежность, кротость и трепет по образцу леди-матери — иди, бери её — она твоя по закону. Тонкая кость, чистая кровь, черты лица идеальны. Глаза — кристальный ручей с голубым отсветом неба.       Утро сегодня — снова в мозгах, как укор. Он целует жену в щеку, а она реагирует вяло — настолько, что хочется взвыть.       Её приступ ночью вынес все силы. А он ведь просто сжал её в непривычно крепких объятиях, пока спал. Потому что блять захотел. Потому что таково подсознание. Она дёрнулась — и понеслось. Теперь сидит бледная, как полотно. И её сожаления лишь о том, что не сможет думать о долбаных платьях. Что не сможет сегодня нести совершенство в долбаный мир от своего славного имени.       Он берёт её за руку. Посмотри на меня, жена. Улыбнись мне, Астория. Она это делает, как леди. Как приучили с рождения. Картинно.       Её нельзя. Ему положено по закону, но сука нельзя. Её положено любить, но нельзя так, как ему хочется. Давно.       Никогда.       Чёртов нежный цветок! Как же он ненавидит эту ебучую хрупкость. Редкий раз позволение прикоснуться к её идеальному телу — блядская церемония. Тут можно, но только так, как её святейшеству нравится. Тут нельзя. И, ах, не вздумай произносить при мне эти слова. Ужасно. Так стыдно. Так грязно. Не про меня. Едва смирилась с тем, что муж курит. Заставил принять это, и точка. — Я люблю тебя, — слетает дежурная фраза. — Вернусь домой поздно. Дела.       Чмокает в лоб. Уходит на быстрых ногах — нести в чёртов мир своё лицемерие.       В дела, да. В расчёт, где и кого купить в очередной раз. Где доказать, что он, Малфой — хороший. Что никогда не творил зла. Что джентльмен. Что никогда не думает о том, как что-нибудь или кого-нибудь хорошенечко разъебать. Не думает, как взять обманом то, что хочется по-настоящему.       И вот снова. Опять. Искушение настигает его.       Пришла ведь с гневом. Влетела необузданной бестией. Смотрит сейчас глазами, в которых, кажется, не существует понятия дна. Он ждал.       Он хотел.       Хотел почувствовать, как закипает чёртова чистая кровь. От неё.       Потому что невыносимо больше терпеть всё притворство. Невыносимо думать о той, которую по соображениям лицемерия якобы нельзя получить.       Рука Драко стискивает её талию сильно. Против воли, и ближе к себе это дрожащее тело. Она замирает, но внешне. В груди же отчетливо бьётся неистовый пульс. — Ты солгал, — её голос сиплый. — Это совсем не невинно.       Да, солгал. И ты тоже лгунья. Но он молчит, только дышит в ответ — так, что невозможно не думать о том, что это значит.       Гермиона сглатывает ком в сухом горле. Он не в себе. Он не джентльмен. И оторвать взгляд совершенно нет сил. — Она — это ты, Драко, — шепчет едва слышно. — Эта скрипка — ты. Ты увидел в ней себя, в первую очередь. Тебе тоже не живётся спокойно в красивой витрине. Я угадала?       Он смотрит на неё. В его тёмные зрачки можно окунуться и уйти по самую шею. — Ты всегда была очень умна и проницательна.       Проводит по её лицу пальцами, касается губ. — И что же нам делать? — вопрос у обоих, озвученный ей под выдох из беспокойной груди. — Можем попробовать помолиться о спасении наших умов от грешных мыслей.       И синхроном — головы на потолок.       Его прищур коварный. Её улыбка недобрая. — Отличный трюк, Малфой. Ты, я, зеркало. — Совпадение просто. Развернись и уйди, если не нравится. — Но…       Хватает её крепче, не давая увести взгляд, чуть трясёт. — Но ты тоже думала о том, что случилось. Дошло уже, что твой брак — чёртова ложь? Должно бы, прошло полтора месяца.       Не дошло. Она знала изначально, что ей не хочется замуж за Рона.       Знала и вышла.       Так надо.       Она закрывает глаза. Голова падает назад. Его губы тут же на её шее — в неозвученном и безоговорочном разрешении. Пиджак летит с плеч.       А в животе даже не бабочки, а дикие звери. И они сошли с ума сразу, как она подошла к этим дверям.       Он чует эту дикость, как образцовый охотник. Расстёгивает её блузку грубо, не спрашивая. И она готова поклясться себе, что врежет ему, если он подумает остановиться.       Рон. Хороший, родной. Как же она его ненавидит сейчас. За хорошесть, за мысли о том, что она тоже такая — не любит играть, не любит лгать. Честная, правильная, золотая жена. Он никогда не называл её сучкой. Не посмел бы. Он думает, что она не сучка и близко. — Скажи мне, кто я… — её голос будто в бреду. — О нет, смотри сама. Что ты видишь? Кого?       Она упирается в стол за собой. Выгибается кошкой. Позволяет ему скинуть с себя лифчик, коснуться грудей, сжать в руках жадно.       Она видит себя настоящую. Эта правда сносит ей крышу. И не только ей. На счастье не только… — Как тебе вид? Роскошный, правда? — хрипит Драко, стискивая её кожу с нескрываемым удовольствием. — Не совсем, — отвечает ему деловито. — Мне не нравится, что ты одет.       Наводит волшебную палочку, и рубашка стремительно срывается с мужских плеч. Её любопытные глаза шире от этого. Его палочка следом заставляет исчезнуть её брюки, на что она отвечает абсолютно взаимно — раздевает его до конца.       Улыбка Гермионы непозволительно дерзкая. — Вот так всё намного лучше и справедливее.       И залипательнее.       Её волосы в уложенных локонах — укротила их утром, чтобы прийти сюда. А ему как будто не нравится это. Он как будто собирается всё растрепать к чёрту. Впился пальцами в гриву. И губами терзает её губы. Сладко так, Мерлин.       Полтора месяца скуки обоим — и опять понеслось. Он отчаянно хочет наставить на её теле меток побольше. Следов пальцев, зубов. Трогает, трогает, трогает её кожу — грубо и одновременно ласково. И как же ей нравится этот бред нездоровых желаний.       Звуки лирики давно уже смолкли, и оба не понимают когда. В воздухе только неумолимая страсть.       Властными руками, рывком её ближе к себе на столе. Шире ноги. Её нижнее бельё рвется и падает.       Её всю сожрут будто прямо сейчас.       И правда. Его рот повсюду: на шее, на груди, и покусал там прежде слегка.       И движется ниже, прокладывает влажный след языком по животу. Ещё ниже, и Гермиона понимает, что слегка ошарашена.       Он что собирается…?       Да!       Хватает её за бёдра, сводит их вместе почти до конца, сгибает её пополам. Невероятно, что этот гад способен увидеть в ней лакомство, способен захотеть её так — ртом.       Гермиона не в себе от этой мысли и неловкости, дёргается даже, на что его руки держат её ещё крепче. Веки падают парой каменных створок, и из груди вырывается всхлип, когда она чувствует влажное тепло языка у своего входа. Мощно и хищно, как зверь, ведёт вверх, слизывает текущую смазку. Блядский звук сводит с ума. И ещё, мягче, легче, изводит, приближаясь к самой заветной чувствительной точке, не давая покоя. Она дёргается в каком-то припадке, чуть ли не воет от того, как ей хочется ощутить в себе его член, а он держит её крепче, трахает языком.       Она чувствует, как из глаз выделяются слезы, текут, предательницы, по щекам. Десять лет их с Роном любви, Мерлин помилуй. Десять долбаных лет, а она не могла и помыслить предложить ему это. И вот так просто, так естественно и откровенно наяву с тем, кто был когда-то врагом. Без слов. — Блять, как жаль, что нельзя лизать и трахать тебя одновременно.       Гермиона буквально знала, что он скажет подобное. — Ты же волшебник. Придумай, — вырывается неожиданно, и ей смешно от своих слов. Властвует, как будто привыкла. Уже успела отчего-то прикипеть к этим благам. — Обязательно. Нужно будет придумать какое-нибудь весёлое заклинание, — он поднимается, заставляя посмотреть на себя. — Но сейчас ты здесь для другого. И кстати, озвучь-ка мне, для чего ты пришла, м? Вынести мозг? — Да, — в тёмных радужках искры. — Твоей же собственной бесстыжей мыслью о том, как ты желаешь трахнуть меня. — Не трахнуть, о нет, — он сжимает с силой её ягодицы, скалится. — Вытрахать полностью. Чтобы твой зад полыхал очень долго.       Чтобы не позволила прикоснуться к себе своей рыжей дубине. Чтобы не думал сам о том, с какой стороны посмотреть на свой хрустальный трофей. — Или, быть может, мне стоит быть медленным и осторожным. Поноси́ть тебя на руках прежде. Полизать подольше. И тогда ты сама попросишь сделать с тобой всё, что захочу…       Его член у раскрытой промежности заставляет Гермиону слегка помутниться рассудком. Глотает воздух, как рыба на суше.       Да, милая. Ты и так согласишься на всё. Такая живая, горячая и дикая, что нет слов, чтобы описать свою жажду. Чтобы описать, как ему заебись ловить на её румяном лице каждое выражение. Он улыбается, водя головкой между нижних губ, размазывает её сок по чувствительной плоти. Опускает взгляд, смотрит на её киску, проводит рукой. — Ммм… Как же это красиво и вкусно. Знаю, ты тоже хочешь увидеть.       Гермиона приходит в себя, выпрыгивает из эйфории, смотрит изумлённо на Драко. Его взгляд заворожен. Кусает свои губы, входя в неё, выдыхает от неприкрытого кайфа первого погружения. Чуть выгибается назад и в зеркальном потолке ей становится видно, как именно.       Поначалу она хочет вскрикнуть от ужаса, упуская удовольствие от такого желанного вторжения, и быстренько отвернуться, но секунду спустя, она уже не может оторвать своего взгляда от того, как его член исчезает в её глубине и выходит обратно. Он толкается жёстко, отдавая вибрацией, насаживает на себя её тело, врезается глубоко всякий раз со смачным шлепком. Её грудь движется в такт.       Всё тело Гермионы одолевает подлинная дикость. Просто немыслимо — ловить этот кайф. Смотреть на свою измену воочию, жаждать ещё. Радоваться тому, как это прекрасно. Это взвинчивает возбуждение до предела и дальше.       Она так хороша собой в этом виде — кто бы мог подумать. Её тело будто создано для секса. И его тело. Гибкое, выточенное в совершенстве, до мельчайших деталей. Эти руки со вздутыми венами — держат так крепко. Так властно. И это заставляет её совершенно неожиданно кончить — сорваться в безудержный стон, задрожать. — Тебе нравится, — его довольная улыбка привлекает взгляд тёмных затуманенных глаз. — Но я хочу сейчас, чтобы ты смотрела только на меня.       Драко склоняется ниже, подхватывает её под бёдра. Заставляет обвить себя ногами вокруг пояса. Короткий и сочный поцелуй-укус — и крепче в стол её. Даже больно слегка. Его толчки ещё резче и жёстче.       Хорошо.       Охуительно.       Её блядская сила и дурь будто придумана специально для такого голодного психа, как он. Нужно быть идиотом, чтобы отпустить её, чтобы не взять, не заставить стонать под собой. И она течёт, стонет, кайфует и плевала на всё.       Руки Гермионы блуждают по мужской спине. И глаза тоже. Видят сокращение упругих ягодиц, и она не может сдержаться и тянется к ним, чтобы потрогать.       Да. Ещё.       Закрывает глаза. Эта энергия прямо в ладонях. Мягкая светлая кожа, крепкие мышцы под ней. Жар внутри тела, будто между ног заливают настоящую лаву. Пальцы сжимаются крепче, чуть не впиваются с силой в его зад, отчего движения становятся совсем сумасшедшими. — О, Мерлин… — Молит она, тогда его член перестает щадить её окончательно, и в животе наворачивает круги новый оргазм. — Боже… Драко. — Прекрасная молитва, радость моя. Экстаз святой Гермионы.       Она вскрикивает, и ещё пара толчков отправляет в эйфорию и Драко — буквально толкает со всей силы с обрыва. Аж искры из глаз. Почти синхронно, и мысль об этом не может не выворачивать наизнанку всю душу.       Несколько секунд на пульсацию и на то, чтобы отдышаться, когда она отпускает. И его наглые руки сгребают обмякшую Гермиону по-хозяйски в охапку, заставляют сесть, встретиться взглядом. Она замирает, утопая в стальных радужках, нежно ведёт пальчиками по его волосам. И призывает его поцеловать её в губы. Ей необходимы его губы. Его вкус. Он сам.       И он тоже знает об этом. Прижимает к себе — её дивная грудь к его влажной груди, подхватывает на руках, относит подальше от места «событий». И оба падают на диван, который тут же разворачивается удобным ложем. Разумеется, тоже роскошным.

*****

      Гермиона лежит расслабенно, выпускает в потолок облачко сизого дыма. Двое курят одну сигарету попеременно.       Это всё-таки форменное блядство.       Зад и правда горит. Малфой только что безбожно отшлепал её, пока насаживал на себя сверху, спиной к своему лицу, а она чуть не рыдала от удовольствия, двигаясь в стремительно заданном ритме. Ноги даже ослабли, и будто выбили дух. Она упала, как тряпичная кукла прямо на него, и сил сейчас — лишь на перекур. — Мы здесь уже целую вечность, — бормочет она, вставляя сигарету в рот любовника. — Кажется, у твоих подчинённых возникнут вопросы. — Плевать. Они все под непреложным обетом о неразглашении моих тайн.       Это заявление вызывает улыбку, пока она смотрит на довольного Драко в отражении потолка. И ей хорошо от того, что ему хорошо. — Умно́ и коварно. Ты змей. Правда сейчас… ты похож на кота. — Что? — его ленивое движение бровей в этот миг очаровательно. — Ммм, мне нравятся котики. Они своенравные. Они гибкие. Они любят охотиться. А ещё они спринтеры.       Он открывает глаза и смотрит на неё, будто даже слегка покраснев от смущения. Закусил нижнюю губу так забавно. — А ты стерва. — Неправда. Это был комплимент. Потому что я, очевидно, любитель коротких дистанций. — А не долбёжек по полчаса кряду. — Главное, что добыча ловится всякий раз просто чудесно… — Всё равно стерва, — хватает её за сосок, оттягивает. — И тебе это нравится.       Целует её в висок. Как нежно, Господи. — Почему я, Драко? — шепчет она. — Я не могу объяснить, — отвечает расслабленно. — Самое неправильное из всех совершенств. Сучка. Залипательная, — очерчивает руками её силуэт. — Скрипочка.       И как же я не хочу даже думать о том, кто рядом с тобой.       Она слышит его мысли. Переворачивается, смотрит внимательно. Драко знает, что она поняла его. — Вот как? Если ты такой собственник, то разведись первым.       Он закрывает глаза и делает глубокий вдох.       Эта фраза жестока — Гермиона знает об этом. Разумеется, она уже успела выяснить о его семейных делах — о проклятии, о слабом здоровье его чистокровной супруги, о причинах тоски в этих серых глазах.       Всё-таки он прав, и она стерва. Но целует его в губы тут же, даря утешение. Даря надежду и благодарность за этот чудесный глоток. — Не требуй того, что сам не можешь мне дать, — в её голосе тепло и одновременно блядская дерзость. — Просто знай, что ты мой скрипач и я готова крепко дружить с твоим прекрасным смычком. И слушать тайно волшебную музыку, которая коснётся только двоих…