Вред плохого кофе

С бессонницей все перестаёт быть реальным. Всё становится копией копии, копией копии копии… Пелену, покрывавшую постоянно работающий мозг, разрывало периодически мелькавшее счастливое лицо Шона Марса. А Шона Марса разрывал страх, такой же, как и у всех остальных детей. А детей… Бессонница — это вырванный из реальности кусок ночи, потная подушка и работающий телевизор, издававший шипящие звуки при потере сигнала. Она длится так долго, что ты забываешь, кто ты, как тебя зовут и что когда-то тебе нужно было спать. Она размягчает мышцы, мысли, тело и делает время вязким, почти что осязаемым. Он похожа на карамель, прилипшую к зубам после разгрызенной конфеты (а Норман терпеть не мог ни карамель, ни конфеты). Бессонница — это Шон Марс, мелькавший везде. Абсолютно. Даже в размякшем от месяцев без сна сознании, даже при допросе мелких хулиганов, даже после очередной чашки кофе. Шон Марс был чем-то недосягаемым, размывающимся на обратной стороне век яркими пятнами. Все заворачивалось вокруг неизвестного мальчика, который, возможно, уже мёртв. Где-то в центре укачивающего круговорота мыслей бился в конвульсиях маленький ребёнок, который ни в чем не виноват. Иногда существование, называемое долгой и муторной поездкой на одном месте, приостанавливалось, давая возможность хорошенько проблеваться. А потом все повторялось снова: Шон, работа, кофе и телевизор. У каждой жизни есть цвет. Норман терпеть не мог свой. Какой-то блеклый и невзрачный, как стены в доме для душевно больных. Цвет напуганных глаз Шона Марса, помех в телевизоре и оставшейся гуще от растворимого кофе. Он ненавидел абсолютно все, что связано с кофе в департаменте. Каждый раз хотелось закрыться в кабинке туалета и не покидать ее минимум часов пять. Но раз за разом Норман заваривал себе ещё и ещё, находя зацикливание на идиотских вещах правильным. Это странная стабильность в блевотном вкусе кофеина дарила ощущение несвойственной его существованию правильности. Бессонница — это непрекращающийся звон в ушах, подёргивающиеся конечности и заляпанная непонятно чем футболка. Это капли пота, стекающего со лба вниз по шее. Это Шон Марс, который умирал уже почти неделю. Норман не связывал мальчишку со своей невозможностью спать: этот дефект в его жизни появился гораздо раньше. Джейден не ненавидел бессонницу. Он почти что забывал о ней, когда садился в машину, впитавшую в себя запах сигаретного дыма; и ещё больше переставал помнить, когда в полицейском участке Блейк в очередной раз дергал его за воротник. Его кабинет был похож на годовое пристанище сумасшедшего. Расклеенные по всем стенам желтоватые листки с вырезками из газет, где местами что-то было обведено красным; ноутбук, залепленный желтыми стикерами с адресами улик, где-то появляющаяся красная нить, соединяющая зацепки. Нет, это не просто обитель психопата, это жизнь Нормана Джейдена. Но с недавнего времени (а, если точнее, то с отвратительно сваренного кофе, который теперь отчего-то стал не таким уж противным) в этой бескрайней череде серых дней, льющихся бесконечными тучами на небе, появлялись крохотные, очень блеклые лучи солнца. Джейден мало во что верил, точно не в чудеса, но он был готов поклясться, что с того дня вечно серый Бостон окрасился в едва различимые краски. В виде коротких светлых волос, не доходивших до плеч, бесцветных худых щёк, персикового блеска на тонких губах и сощурившихся зелёных глаз. И Норман сейчас, может, и не готов до конца признаться, но сон стал приходить в его душную квартиру гораздо раньше. Он помнил встречу в кофейне поразительно ясно, в мельчайших деталях, как он привык. Помнил, как нехотя рассказал Кларе о том, что все-таки с ним происходит, хотя с большего был уверен, что она сама и так все поняла. Но больше всего в памяти отпечатались эти ее слова: «Вам пора перестать, это ничем хорошим не кончится». Глупо было говорить, что Джейден не пытался, но сейчас его неудачи казались мужчине жалкими, недостойными внимания. После слов этой девушки ему словно бы заново захотелось бросить. И он раньше даже не мог подумать о том, что иногда без синей жидкости спать действительно легче. Норман щелкает переключателем слайдов его очередной презентации о жертвах убийцы. В глаза ударяет оранжевый свет, и хочется часто-часто моргать, чтобы избавиться от мельтешащих перед глазами точек. — И как это, черт возьми, поможет нам с делом? Что-то — наверное, отвратительный сон сегодня — распаляется внутри Джейдена, когда его получасовую лекцию прерывает всегда недовольный мужской голос. Но Норман злится с большего на себя, ведь даже условный психологический портрет убийцы не давал ни одной подсказки. И он удивительно хорошо понимал, что это никак не поможет им с делом. Но тем не менее, прикрыв на секунду глаза, спокойно продолжил свой рассказ, в очередной раз чувствуя себя неподходящим и неспособным для этого дела. — Мы теряем время. Вместо того, чтобы спасать мальчишку, мы слушаем заученные предложения из учебников, — произносит Блейк громко, с раздражением складывая руки, не заботясь о собственной грубости. — Для того, чтобы найти убийцу, нужно понять принцип его действия, лейтенант. О чем именно я сейчас и говорил. Хотя, вряд ли вы меня слушали, — Норман, возможно, и не может найти себе места от бессилия, но все его немногочисленные зацепки были мелкими — очень мелкими, — но верными шагами на пути к разгадке. Так что он не скупится на легкую грубость, приправленную месячной усталостью и ужасным сном. А бесцельная агрессия, пустые действия всего отдела отдавались в его груди чем-то похожим на первозданный гнев. И даже сейчас этот горячий шар образовывался где-то глубоко в душе, заставляя руки мелко, судорожно трястись, пытаясь нащупать флакон в кармане. И когда бледные пальцы победно сжимают стекло, Норман ловит тот самый пронзительный взгляд зеленых глаз и легкое движение головы. «Не делайте этого» — строго и устало звучит в голове Джейдена ее голос, разливаясь холодной жидкостью по всему телу. Она, конечно, молчала, но глаза, смотрящие так пристально, словно бы заменяли все слова. Он сжимает флакон в пальцах еще сильнее, безнадежно пытаясь унять дрожь. И тогда хрупкое стекло с глухим треском разбивается, а голубая вода выливается прямо в руку, смешиваясь с его собственной кровью от осколков. Норман прикрывает глаза, а холодная жидкость в его руке отрезвляет. Он ведь почти сделал это, почти сорвался. Но вот причина твоих бед совсем рядом, каплями стекает по твоей кисти, прямо в рукав, пачкая белую рубашку. Так что все в порядке, Норман, можешь довольствоваться малым. На его легкую грубость Блейк лишь снова закатывает глаза, с каким-то отвращением наблюдая, как Норман пошатывается на ногах и как течет по лбу капля пота. С чего бы ему волноваться? У его напарника всего лишь как-то слишком нездорово трясутся руки, а рукава рубашки окрасились в красный цвет. Должно быть, ничего необычного, лейтенант наверняка сейчас прокручивает в голове, как с упоением избивает еще кого-то. Он точно знал, что пустые драки ни к чему не приводят, но явно получал от этого свое собственное извращенное удовольствие. Норман дышит уже не так часто и не понимает, как панике удалось отступить настолько быстро. Неужели все дело в том, как уверенно, внимательно, спокойно все это время смотрела на него Клара, явно уже имеющая некие зацепки в деле? Джейден откидывает мысли о всем непонятном, что связано с этой девушкой, и продолжает говорить дальше. Он рассказывает что-то о возможном подозреваемом, неком Натаниэле, и прилагает все усилия, чтобы недавние ощущения не вернулись. Он заканчивает с неким облегчением, проводит руками по волосам, чувствует подушечками пальцев вспотевшую шею и рывком открывает дверь в коридор. Чувствует, как тяжело и быстро бьется сердце, и ждет, все ждет, когда накроет снова. Ведь должно, правда? От такого кошмара так просто, по щелчку пальцев не избавляются. Норман стягивает пиджак с плеч, облокачивается о бетонную стену и не чувствует ничего, кроме страха, что это случится снова. Такого привычного страха, с которым он свыкся давным-давно. И он до невозможности удивляется, когда вместо очередного приступа он получает невесомое касание женских пальцев по его руке и почти незаметную улыбку.