моё лекарство - ты

В чьей-то квартире накуренный полумрак, бьющая в уши музыка и тепло прижимающихся со всех сторон пьяных тел. Честно говоря, едва завидев приглашение на посвящение в первокурсники, она чего-то такого и ожидала. В руке полупустой бокал, подведённые черным глаза лениво скользят по лицам людей. В дальнем углу парочка уже почти занялась сексом – парень, не скрываясь, лезет под юбку довольно улыбающейся девчонки, но все едва ли обращают на это внимание. Другая группка играет в подобие Монополии, третья – ведёт философские беседы на небольшой кухоньке. Две девушки, по очереди передавая друг другу мундштук, тихо о чём-то щебечут и смеются. Наверняка в табак кальяна подмешали что-то весёлое, как всегда и бывает на таких встречах. Чуть приостановившись, Кристина оглядывает их внимательнее и приподнимает уголок губ в заинтересованной улыбке. Легко можно подсесть к ним, ненавязчиво завести разговор. Ладонь на колено, вверх по бедру, а дальше как пойдет: убрать руку, увидев отторжение, или же продолжить, придвигаясь ближе. Незнакомая квартира в незнакомом районе, конечно, осложняет дело, но об этом она подумает позже. Накрашенные ногти тихо стучат по краю бокала, пока она направляется к креслу, на котором расположились девушки. Кристина уже готовится плавно опуститься на подлокотник с тягучей улыбкой, как краем глаза замечает на приоткрытом балконе чей-то силуэт. Виднеются в отсветах городского шума внизу распущенные длинные волосы и кончик носа. Одиночки всегда бывают на таких сходках, это нормально, обычно они уходят или раньше всех, или самыми последними. Пытаться пробиться сквозь их скорлупу интересно, но обычно внутри всегда ждет что-то разочаровывающее. Кристина не знает, почему, но ноги сами несут её мимо кресла (раздается рядом очередной приступ смешков девушек) к балкону. Захватить валяющийся на подоконнике неряшливой кучей плед, приоткрыть дверь и тут же закрыть её за собой, приглушая льющуюся изнутри музыку и разговоры. На небольшом трехметровом квадрате места мало. Стоит три мягких пуфика, рядом пепельница, которую, наверное, перевернули, но попытались убрать беспорядок – светлое пятно пепла виднеется на старом ковре. Кристина садится рядом, положив плед на колени, и смотрит на открывшийся с тринадцатого этажа вид. Она к такому привыкла – огни города и проезжающих машин, ровный шум внизу, порывы сентябрьского ветра. Ничего интересного для неё, поэтому Кристина невзначай поворачивает голову вбок, чтобы посмотреть на одиночку этой мини-вечеринки. – Привет. Голос звучит тихо, почти тает в шуме под ними, но девушка переводит на неё взгляд и слабо улыбается. У неё длинные светлые волосы и большие глаза с резко очерченными широкими скулами. Не утонченная, но красота. Федорова вообще привыкла видеть красоту там, где её не видно сразу. Полумрак делает девушку как будто бы более загадочной. Кристина заставляет себя не пялиться слишком сильно, зная, как некоторым людям от этого не по себе. Слышит в ответ робкое: – Привет. «Есть контакт». Кристина улыбается в ответ почему-то не хищно и не соблазнительно, как привыкла. Спрашивает мягко: – Не нравятся такие сборища? – Не очень, – она пожимает плечами, и край кофты сползает с одного из них, – я не привыкла к такому. «Деревенская, что-ли», мелькает мысль, и Кристина незаметно окидывает взглядом чужую одежду. Светлая, чуть растянутая кофта, какая-то майка под ней и свободные джинсы. На колене виднеется умело залатанная дыра – можно бы было принять за дизайнерский ход, если бы после кучи «подружек» Кристина не умела определять такие вещи на глаз. Руки, сжимающие бокал, ухоженные, но без маникюра, и даже в скудном свете не видно косметики на лице. Не-городские в понимании Федоровой делятся на два типа: те, которые быстро познают вкус отдельной от родителей жизни и идут в полный расход, и те, кто спокойно учится серой мышью и возвращается обратно домой. Судя по всему, это второй вариант. Жаль. Хотя срывать невинные цветочки, не познавшие ещё нормальных ласк, очень приятно. Отбросив сожаление, что всё же не подсела к тем смеющимся у кальяна птичкам, Кристина протягивает вперёд свой бокал, намереваясь хотя бы узнать имя одиночки, и проговаривает все также негромко: – Кристина. Бледная рука с серебряным кольцом на среднем пальце тянется в ответ, и раздается стеклянный звон стукнувшейся посуды. – И́вана. – Рада знакомству. – Кристина смотрит на губы, спускается взглядом на оголившееся плечо с тонкой лямкой майки на нём. – Что ты пьёшь?

***

Из сна вырывает резко, как и всегда в последние месяцы. Кристина проводит ладонью по пространству рядом с собой и подрывается, когда чувствует на месте теплого тела только пустоту. Паника не успевает взорваться в груди бутоном ярости – И́вана сидит рядом, прямо у их импровизированной постели из сложенных друг на друга курток, и делает им завтрак из сухих хлебцов и запасов шоколадной пасты. Поднимает взгляд – ясное небо в летний день – и улыбается. У неё волосы растрёпаны и чуть завиваются из-за того, что она завязывает их в пучок по утрам. Отказывается состричь до сих пор, упрямая, пусть они и мешают. Кристина откидывается на спину, не отрывая от неё взгляда. Продолжая намазывать на хлебцы пасту с помощью ножа, И́вана спрашивает буднично: – Снилось что-то хорошее? Ты улыбалась во сне. Кристина переворачивается набок, укладывая голову на согнутую в локте руку, и касается кончиками пальцев обтянутого грубой тканью штанов колена. Постукивает легонько, ведет до щиколотки и оставляет ладонь там. Паранойя, укрепившаяся за эти месяцы, успокаивается от ощущения родной теплоты под пальцами. – Снилась наша первая встреча. – Кристина садится, начиная расчесывать волосы пальцами, и ухмыляется. – Как ты молоко пила на алко-вечеринке. Спизженное. – Оно стояло в холодильнике! Все оттуда что-то брали! – Молочная преступница. На щеках Иваны теплеет слабый румянец тут же, она закатывает глаза, и Кристина довольно щурится. Что бы ни происходило вокруг, это тепло порозовевших скул будет давать ей силы идти дальше. – Спящая ты выглядишь гораздо милее. – Ивана протягивает ей жвачку, которая в дни, когда нет возможности умыться нормально, заменяет им зубную пасту, и порцию намазанных ровным слоем сладости хлебцов. – Заткнись и ешь. – А поцелуй? – Поцелуи для хороших девочек. Кристина ухмыляется пуще прежнего. – А плохие девочки не в твоем вкусе? Ивана фыркает, розовея сильнее, и поднимается, чтобы упаковать в рюкзак остатки хлебцов и нож. Кристина закидывает в рот жвачку, наблюдая за ней. Эту ночь они провели в какой-то прочной заброшенной теплице с замком изнутри и прозрачными стенами. Удобно – видишь, что происходит вокруг. Да и в сравнении со многими убежищами, в которых им приходилось жить, это не самое худшее. Начавшаяся полтора года назад пандемия насторожила всю планету, обнаружившиеся после заражения изменения в мозге испугали всех до усрачки. Ну а то, что было потом, больше похоже на истории об апокалипсисе, так любимые многими кинематографистами. И если наблюдать за медлительными зомбаками на экране даже в чём-то весело, то в жизни – нихрена. Основная волна тотального заражения застаёт их вне дома – Ваня давно хочет съездить в горы, и на её день рождения они выбираются в Красноярский край. В ночь на двадцать шестое день рождения Иваны их едва не сжирает семья туристов, жившая в домике рядом, а Кристина, всегда бравшая с собой оружие по заветам отца, вспоминает все его уроки. Один пистолет с тридцатью патронами на четыре тысячи километров пути, кишащего зараженными, всё равно что против волка выставить шпица, но Кристина быстро учится залезать в заброшенные дома в поисках оружия и прочих полезных вещей. По первости Ивана возмущенно не позволяет ей, называя это мародёрством. Потом – смиряется, осознав, что хозяева домов уже никогда не вернутся обратно. По природе своей слишком добрая, Канарова вообще очень долго не может смириться с мыслью, что им теперь нужно убивать, чтобы выжить. Зараженные не отступают, нельзя позволять им укусить или поцарапать, поэтому подпускать к себе – ни в коем случае. Кристина до сих пор помнит, как ударило по Ване первое её убийство (она сто раз разговорила, что зомбаки уже не люди, а, значит, это и не убийство вовсе, но этой упрямой ослице хрен докажешь). Выбора не было, Федорова не успевала выстрелить сама, и Иване пришлось. Попала она только с третьего раза из-за трясущихся рук и полного неумения владения оружием, но попала. В тот вечер Кристина обдумывает, как можно учить Канарову стрелять без урона количеству их патронов, когда слышит придушенный всхлип. Свернувшаяся в калачик Ваня плачет, проговаривая «ведь он же чей-то сын, кто-то его ждет, я убийца-убийца», пока Федорова гладит её по волосам и прижимает к себе. Воспоминания того вечера почти годичной давности стираются настоящим, когда Ваня, снова усевшаяся рядом, начинает хрустеть хлебцами. Они запивают сухой завтрак водой из одной бутылки на двоих. Ваня смотрит на солнечные лучи, постепенно нагревающие теплицу, и довольно щурится. Кристина – на Ваню с её снова собранными в неряшливый пучок волосами, веснушками на висках и светлыми ресницами. – Ты красивая. Ваня, наверняка задумавшаяся о чем-то, моргает и растерянно переводит на неё взгляд. Улыбается и смущённо теребит край рукава большой толстовки, так и не привыкшая к манере Кристины раздавать спонтанные и неожиданные комплименты. Федорова знает прекрасно, что Ваня себя красивой не считает – то бедра слишком широкие, то щеки слишком пухлые. Раньше она постоянно искала какие-то изъяны в красноватых пятнах на лице, мягких боках и прочих особенностях своего тела. Сейчас не до этого, да и из зеркал у них есть только небольшое и круглое, которое они носят чисто на всякий случай, но вряд ли положение дел изменилось из-за апокалипсиса. Скорее даже усугубилось, что, впрочем, не помешает Кристине продолжать убеждать свою девушку, что она прекрасна. И́вана касается своего подбородка пальцами, поправляет выбившуюся прядь волос и проговаривает в ответ: – Ты тоже красивая. Кристина протягивает руку, чтобы провести по бледной щеке вслед за чужими пальцами, и подмигивает. – Я в курсе. Канарова фыркает, ворча что-то о самодовольных задницах, и принимается складывать вещи, чтобы удобно разместить их за спиной. Это занимает довольно много времени, но зато когда бежишь от зараженных, не боишься растерять что-то важное. Им осталось совсем немного. Путь занял одиннадцать месяцев, большую часть они прошли пешком по обходным дорогам, потому что магистрали полны мертвяков, а связь перестала ловить на третий месяц – без обслуживающих её людей довольно долго, по мнению Кристины. Несколько недель приходилось пережидать морозы, пусть Ваня и рвалась в путь, когда пропала связь с её семьей. Федорова чуть ли не собой дверной проём закрывала, за которым бушевала метель с тридцатиградусным морозом, спокойно пытаясь достучаться до здравого смысла Канаровой. – Завтра придётся выйти на автостраду. Кристина поднимается следом с громким вздохом. – Да. Надеюсь, за эти месяцы она стала почище. – Ты точно помнишь дорогу? – Да, не переживай. Федорова потягивается и подходит вплотную к опустившей голову Ване. Кладёт ладони на её пояс, сталкивая их бёдрами, и касается губами скулы, приподняв подбородок. Кожа тёплая и чуть обветренная из-за весенней нестабильной погоды. И́вана обхватывает её за плечи и прислоняется щекой к виску с длинным шумным выдохом. – Мы давно не заходили в города. – Ага. Хорошо, что папа не любил центр и купил дом в пригороде. Ваня немного отстраняется, чтобы посмотреть в лицо. Глаза её встревоженные – отражение неба в волнующемся море. – Это твоё оружие... оно настолько важное? Чувствуя тепло тела через плотную ткань, Кристина задумчиво поддевает край толстовки пальцами, чтобы положить ладонь на чужой живот. Ваня сильно похудела от скудной еды и долгой ходьбы. Она никогда спортом не занималась, максимум – зарядка по утрам, в отличие от той же Кристины, привыкшей к постоянным тренировкам с отцом. Федорова не говорит ей, но она скучает по мягкости бёдер и бледных боков, по животу, на котором она любила лежать, уткнувшись в него лицом. По спокойным объятиям, ровному голосу и смешливым перепалкам за просмотром глупых турецких сериалов. Когда Ваня была прочной гаванью для её взрывного нрава, утихомиривала добротой и нежностью. Когда всё было хорошо. На смену этому пришли тугие мышцы ног, твёрдый живот и раздавшиеся ещё шире плечи. Мозоли от оружия на нежных пальцах, косы длинных, подолгу не вымываемых волос и вечная напряженность тела. Пришла тревога, нервная дрожь ресниц во сне и синяки под глазами. Кристина ненавидит всё это дерьмо хотя бы потому, что вынуждена наблюдать, как стабильное пламя жизненной энергии Вани затухает, когда она невидящим взглядом смотрит на разведенный посреди заброшенного парка костёр. Федорова всем своим существом хочет защитить её. Научить её защищаться самой. И для этого им нужно оружие и патроны. Очень много патронов, потому что одной теорией сыт не будешь. Канарова умеет держать пистолет правильно, но это лишь часть подготовки, нужны тренировки. Поэтому Кристина настояла на том, что в первую очередь они пойдут к ней домой. В огромном оборудованном гараже с десятками видов оружия сухо, тепло и прочно. Безопасно. Ласково погладив теплую кожу, Кристина поднимает лицо, утягивая Ваню в поцелуй. У неё губы всё ещё немного сладкие после завтрака, и она прикусывает нижнюю, смещая ладонь на поясницу. Прижимается ближе, чувствуя ответные объятия, и с трудом отстраняется, напоминая себе, что сейчас у них нет роскоши спонтанно задерживаться где-либо. Отвечает запоздало: – Оружие важно, Вань. У нас и так осталось очень мало. Она запоминает это: прикрытые глаза со светлыми ресницами, покосившийся капюшон толстовки и порозовевшие губы. И́вана вздыхает и сжимает её руку в своей. – Хорошо.

***

Их участок почти не тронут. Только покосился забор с северной стороны. Осмотрев отпечатки кровавых ладоней по прочному металлу, Кристина хмурится и открывает калитку обычным ключом, зная, что электронный сейчас не работает. Быстро втягивает внутрь И́вану и закрывает тут же, перестраховываясь. По пути им почти не встретились зараженные, но это не повод испытывать судьбу. Двор полон прошлогодних листьев, каких-то веток и мелкого мусора, нагнанного ветром. Кристина хозяйским шагом проходит к ещё более прочной двери гаража, по размеру почти сопоставимого с домом, и убеждается, что она целая. Петли не скрипят, открываются бесшумно, и в темноте Федорова на ощупь находит генератор. Один поворот – и тусклый свет, который постепенно нагреет лампочки, заливает пространство. Чувствуя, как удивленно выдыхает сзади Ваня, Кристина оглядывает знакомый интерьер: сваленные в кучу манекены, висящая в углу груша, стойки с оружием и ящики с патронами. Александр Федоров явно оставил ей славное наследство. С грустью улыбнувшись, Кристина проводит пальцами по поверхности стола, за которым папа часто сидел, чистя оружие. Воспоминания проносятся быстро в голове: теплые жёсткие руки, твёрдый голос и прямой взгляд тёмных глаз. В двадцать два Кристина узнала, что её папа не офицер специального назначения, как она считала всю жизнь. Честно говоря, он всегда был больше похож на наёмника, чем на военного. Жаль только, что врал дочери. Может, боялся, что она уйдёт так же, как мама?.. – Вау. Ты не говорила, что живешь на военной базе. Кристина оборачивается на Ваню. Выглядит она в этой обстановке странно и чужеродно, как котёнок посреди взлетной полосы истребителей. Фыркнув от собственных мыслей, Федорова позволяет себе немного расслабиться. Здесь безопасно, здесь можно отдохнуть. – Ага. А я дочь самого опасного наёмника страны, представляешь? – Ну да. Тогда я наследница престола Дании. Ивана хмыкает, приподняв брови, и начинает осматриваться, заинтересованно подходя к стойкам с винтовками. Не поверила. Тем лучше. Кристина вздыхает и зовёт её в дом, там наверняка остались консервы и сухое печенье. Они впервые за много месяцев моются чудом оставшейся в душевой водой и укладываются спать на нормальную мягкую кровать, вырубаясь на несколько часов полноценного сна.

***

Монотонный голос лектора раздаётся откуда-то спереди, усыпляя и без того сонных студентов, и Кристина зевает, устроив голову на ладони. Бездумно ведёт ручкой по странице, не глядя вырисовывая какой-то узор, и даже не старается вслушиваться в слова преподавателя. Честно говоря, она не знает, что это за дисциплина. Потоковая – большая аудитория заполнена студентами разных направлений, а, значит, что-то вроде философии или истории. Это неважно, Федорова всё равно сюда не учиться пришла. Взгляд своевольно перемещается влево, на длинный ряд парт впереди. Чуть ссутуленная спина, склонённая светловолосая голова с аккуратно заплетённой косой и сосредоточенно поджатые губы. Угол сбоку весьма удачный, и у Кристины есть возможность наблюдать, оставаясь незамеченной. Старательная И́вана прилежно записывает, вычленяя среди монотонного гула лекторского голоса что-то внятное. Наверняка одногруппники будут подлизываться к ней в конце семестра, прося дать записи. Они виделись ещё несколько раз после того вечера на балконе. В коридорах университета и кафетерии трудно не заметить светлую макушку, чуть возвышающуюся над остальными группками девушек. Кристину каждый раз будто тянет подойти, поздороваться, обменяться парой фраз. Ей становится отчего-то досадно, что они учатся на разных факультетах – так гораздо меньше шансов встретиться. Вопреки первому впечатлению одиночки, рядом с И́ваной постоянно кто-то есть. Это неудивительно. Как и Кристина, она притягивает к себе людей, но другой энергией. Доброжелательность и вежливость – это полная противоположность умеренной наглости с флером самоуверенного ума. Федорову не любят в группе, её уважают и, быть может, даже побаиваются после того случая с громким увольнением преподавателя, любящего ставить студенткам оценки в соответствии с размером их груди, «потому что никакого другого достоинства в бабах я не вижу». Так что да, первая же сессия стала для Кристины громкой. Она настолько задумывается, наблюдая за пишущей рукой (и как не затекает так быстро писать?), что не замечает, как монотонный голос обрывается. Понимает, что пара кончилась, только когда студенты начинают подниматься со своих мест, быстрым шагом выходя из аудитории. И́вана тоже собирается, но неторопливо, явно в желании дождаться, пока основная масса народа схлынет. Кристина просто не может не воспользоваться таким шансом. Выскользнув из-за парты, она медленно проходит вперед, пропуская студентов, и, оказавшись рядом, мягко касается одетого в светлый вязаный свитер плеча. И́вана растерянно поднимает взгляд и улыбается приветственно, узнавая. В ярком свете февральского солнца, заливающем аудиторию, её глаза будто светятся изнутри яркой синевой. В первые встречи Кристина действительно думала, что это линзы. – Не устала записывать? За пару ни разу не передохнула. И́вана укладывает аккуратно тетрадь в рюкзак, застегивает и закидывает его на плечо. Поправляет длинную косу за спину и отрицательно качает головой. – Да я даже не замечала, как пишу. Люблю слушать о философии разных народов. Это же основа их мировоззрения, мыслей и секрет наших различий с ними... – Кристина не замечает, как начинает легко улыбаться, вслушиваясь в увлеченный голос, но И́вана быстро замолкает и отводит взгляд, поджимая губы. Бледные щёки её чуть розовеют от неловкости. – Прости, вряд-ли тебе это интересно. Федорова хмурится в ответ, пытаясь понять причину такой быстрой перемены. И́вана боится показаться нудной заучкой? Кристине всегда нравились умные люди, способные говорить на любимые темы увлеченно, есть в них какая-то искра. Хорошие личико и фигура, безусловно, приятны, особенно в постели, но желание общаться с некоторыми из них пропадает, когда они начинают говорить. А на поболтать после секса её тянет частенько. Коснувшись пальцами чужого прохладного запястья, Кристина ловит синий взгляд и проговаривает уверенно: – Мне интересно. – И́вана замирает под прикосновением, и Кристина осторожно, боясь спугнуть, проводит большим пальцем по внешней стороне её ладони, поглаживая. Смотрит внимательно на реакцию и улыбается, когда её руку не отталкивают. Жар неловкости на чужих щеках перетекает в жар смущения. – Я бы с удовольствием послушала тебя. Препод такой нудный, что я ничего не поняла за эти полтора часа. А ведь нам экзамен сдавать. «Очаровательно», мелькает в голове, когда она смотрит, как И́вана прячет глаза, явно не зная, что ответить. Чувствуя какое-то умиление, всё-таки отпускает чужую руку, рассматривая касающуюся щеки выбившуюся из косы светлую прядь и покрасневшие кончики ушей. Наконец, отмерев, И́вана поднимает взгляд. – Я могу... рассказать тебе. Сегодняшнюю лекцию. – Тихий голос, сжавшаяся ладонь на лямке рюкзака. – Я хорошо её запомнила. – Отлично. Тут рядом очень уютное кафе. Ты свободна сейчас? И́вана кивает, снова отводя взгляд, и вздрагивает, когда посреди аудитории раздаётся усталый недовольный голос преподавателя: – Вы закончили? Устраивайте личную жизнь где-нибудь за дверью, мне нужно кабинет закрыть. Кристина хмыкает, бросая самодовольный взгляд на профессора преклонных лет. Смотрит, как суетливо И́вана забирает свой смешной пуховик с вешалки и выходит, спотыкаясь о порог аудитории. Федорова прощается с преподавателем, забирая своё пальто, и нагоняет её в коридоре. Их первое свидание наполнено рассказами о брахманизме индуистской философии.

***

Просыпаться на чем-то мягком и теплом приятно и непривычно. Впечатления от сна, большего похожего на воспоминание, потихоньку выветриваются из головы, и Кристина потягивается довольно, чувствуя, как хорошо спать в одной футболке под одеялом, а не в куртке на жестких досках чужого чердака. Открывает глаза, ожидая увидеть рядом Ваню. Та обнаруживается в другом конце комнаты у стены с огромным шкафом, заполненном книгами. Рассматривает корешки, читая названия, и Кристина засматривается на плавную линию её бёдер, чуть прикрытую сверху футболкой – они нашли много залежалой, но хотя бы чистой одежды в папиных шкафах. Федорова рада, что все никак руки не доходили избавиться от его вещей. – Соскучилась по книгам? Голос сиплый и тихий со сна, но Ваня всё равно слышит. Оборачивается и подходит к кровати, садясь на её край. Чистые светлые волосы забавно топорщатся, не чесанные еще с утра, и Кристина тянет её на себя за край футболки. Ваня не поддаётся, оставаясь сидеть. Хмурится, смотрит тяжело, и спрашивает негромко: – Мы долго тут пробудем? Кристина смаргивает сонную негу, сосредотачиваясь на разговоре, и чувствует досаду от того, что лёгкого беззаботного утра у них уже не получится. Она пытается сглотнуть раздражение. – Пару недель. – Это долго. – Долго для чего? – Ты прекрасно знаешь. Федорова вздыхает. Садится на постели, убирая волосы за уши, и касается переносицы пальцами. Желание И́ваны добраться до дома понятно. В конце концов, это у Кристины нет никого из семьи, папа был единственным, а у Канаровой родители, старший брат с женой и сыном, её любимым племянником. Она беспокоится о них, постоянно думает, и порой Федорова едва сдерживается от какой-нибудь колкости или издевки. Понимает, что они устали, обе так сильно устали, поэтому ссориться нельзя ни в коем случае. Выдохнув, Кристина проговаривает ровно: – Мы обязательно отправимся к ним. Но сначала нужно отдохнуть. Ты должна научиться стрелять, наконец, чтобы суметь прикрыть меня. – Я не устала, и не-... – Ваня. Мы почти год не спим дольше шести часов в сутки. – Карий взгляд твердо встречает синий. – Мы ели что попало, спали под мостами и постоянно были в пути. Нам нужно отдохнуть хотя бы несколько дней, иначе мы не сможем помочь никому. Ты понимаешь? Канарова вздыхает тяжело и опускает голову. Бурчит тихо «понимаю», и прячет лицо в ладонях на несколько секунд, будто умываясь воздухом. Плечи её опускаются, словно под тяжелым весом, волосы падают на закрытые глаза, но она не обращает на это внимания, продолжая беззвучно дышать в тишине комнаты. Кристина тут же смягчается и тянется к ней. – Ну что ты, солнышко? Всё хорошо. Пальцы ощущают косточку плеча, ведут по прохладной коже ключицы, тянут на себя, и на этот раз Ваня склоняется, прижимаясь ближе. Прячет лицо в шее, согревая её своим дыханием, и обхватывает руками, сворачиваясь рядом на постели. Кристина поглаживает её по спине, целуя в макушку, и мысленно проговаривает себе, что вот сейчас совсем не время думать о том, как давно у них не было секса. Вообще ей, привыкшей к достаточно частым развлечениям, было довольно трудно привыкать к факту, что она полюбила человека с низким либидо. Но если раньше можно было побаловаться с вибратором в одиночестве, не давя на И́вану, то сейчас такой роскоши у неё нет. Если бы либидо Кристины могло лечить от всех болезней, не осталось бы больных на Земле. Фыркнув от этой мысли, она выдыхает, продолжая успокаивающе поглаживать чужие плечи. Ничего, сейчас важнее успокоить Ваню. Устроившись удобнее на подушках, Федорова спрашивает тихо, на самое ухо: – О чём думаешь? Ваня вздыхает, выводя пальцем круги на чужом предплечье. Она не плачет, давно уже плакать не может, только смотрит так, что у Кристины сердце болит, и нехарактерно для её осанки сжимает плечи. – О том, что я лежу тут с тобой в тепле и безопасности, пока они... – Её голос срывается, становясь сиплым, и Кристина обеспокоенно хмурится. – Я даже не знаю, что с ними. Может, в этот самый момент они убегают, или умирают, или им очень страшно, а может они вообще мертвы уже давно, а я просто-... – Эй-эй, потише, ладно? Спокойно. С нажимом провести по спине, круговыми движениями, и обратно. Коснуться носом волос, вдохнуть запах, прижать к себе поближе. Это очень похоже на срыв, какие у них обоих были в самом начале. Ваня сначала замолкала, а потом вываливала всё, путаясь в словах и задыхаясь от нервов, Кристина – замыкалась в себе, тренируясь порой до безумия, сбивая костяшки в кровь. Обе вытаскивали друг друга, потому что любили и понимали, что расклеиться окончательно значит умереть. Потом просто выгорели, всё же человеческая психика быстро ко всему адаптируется. Из ярких эмоций у Кристины остались только мягкая нежность к Ване и жгучая потребность её защищать. Чувствуя легкую дрожь чужих рук, Федорова берет их в свои, согревая, и прижимается щекой к теплой макушке с лохматыми волосами. – Мы найдём их, душа моя, ладно? Найдем и поможем им. Ваня фыркает слабо и легонько улыбается. – Ты редко меня так называешь. – Как? Душа моя? Моя королева, любовь, свет очей моих? Зайчик, солнышко, пупсик? Цветочек, киск-.... – Лучше не продолжай. Кристина смеётся и ведет пальцами к её ребрам, чувствуя, как она дёргается в ответ. Щекотка всегда была верным вариантом отвлечь от дурных мыслей. – Крис, нет! Фу, нельзя!

***

Свет ламп отбрасывает тени на стены и стеллажи, в воздухе витает неприятный запах оружейной смазки, не выветрившийся ещё со вчерашнего вечера, когда она чистила и готовила пистолеты. Кристина вздыхает и отходит от развешенных мишеней, оценивающе посмотрев на них издалека. Оглядывается на стоящую в стороне Ваню с оружием в руке и ободряюще улыбается. – Готова? Иди сюда. Кристина протягивает приглашающе руку, отступая от линии, и смотрит, как Канарова подходит ближе, становясь в позу, которой она её обучила уже давно. Федорова убеждается, что положение ног, рук, хватка и плечи расположены правильно, и удовлетворенно хмыкает. – Отлично. Теорию помнишь? – Смотреть двумя глазами и целиться по мушке между двумя прорезями. Кристина улыбается. – Отличница, прям со словами нужными запомнила. – Конечно, ты мне мозг этим выела. – Эй! Побольше уважения к инструктору! Ваня фыркает, опуская руки, и оборачивается, чтобы показать язык. Кристина прищуривается в ответ притворно угрожающе, но момент быстро уходит, и они возвращаются к серьёзности. В следующие несколько минут тишину разрывают только громкие хлопки выстрелов. Из пятнадцати патронов в молоко уходит четыре, остальные попадают гораздо лучше. Потенциал хороший, осталось наработать настреленность, и именно этим полезно это место. Оно вообще довольно надежное – нужно только починить забор, который мертвяки пытались проломить. Вчера они с Канаровой решили, что, как только найдут остальных, то вернутся сюда, обратно, как на возможную базу. Запасов должно хватить, места тоже. Главное, чтобы было, кого искать. Спустя несколько перезарядок и почти пачку потраченных патронов Кристина подходит к продолжающей стоять в нужной стойке Ване и мягко кладёт ладонь на её плечо. – Достаточно. – Я не устала. Федорова выдыхает. Она прекрасно знает, как с непривычки могут болеть мышцы рук и спины. Привычка Вани добиваться намеченной цели с упрямством барана, не жалея себя, одновременно восхищает её и бесит. – Если не хочешь завтра выть от боли в руках, прекрати. Это будет неэффективно. – Ладонь сжимает несильно плечо, ведёт по руке к предплечьям и обратно. – К тому же, у меня на тебя ещё есть планы. – И какие же? Кристина шагает вперёд, приближаясь вплотную, и, привстав на носочки для удобства, прижимается сзади, бедрами сталкиваясь с мягкой упругостью, одетой в мешковатые штаны. Ведёт ладонями ниже, по бокам и, уткнувшись лицом в выемку меж плечом и шеей, касается ладонями груди через ткань, сжимает несильно, слыша чужой прерывистый вздох. Ваня мигом теряет весь свой боевой настрой, опуская руки. Выгибается навстречу, ища её касаний, и Кристина на мгновение отрывается от неё, чтобы забрать оружие, быстро откладывая его на стол, и дать перевернуться, чтобы коснуться ладонями любимого лица, притягивая его для поцелуя. Губы Вани немного обветренные, но мягкие. Кристина покусывает их легонько, впутываясь пальцами в свободный пучок, снимает резинку, распуская волосы и довольно выдыхает, прижавшись к ним на пару мгновений лицом. Вдыхает запах, чувствуя поцелуи на шее, и удивленно выдыхает, когда ощущает хватку на бедрах, приподнимающую её на высоту стола. Канарова продолжает держать, и Кристина понятливо обвивает ногами чужую талию, с восторгом понимая, как они сегодня сделают это. Ваня настолько редко берёт ведущую роль, предпочитая больше быть ведомой и принимать ласки, что каждый такой раз для Федоровой праздник. Не то, чтобы Кристина была привередливой, ей любой расклад по душе. Напористые движения ощущаются на спине и шее, в тишине чуть потрескивающих ламп раздаются только звуки тяжелеющего дыхания и влажных поцелуев. Ваня, довольно улыбнувшись, пару раз похабно двигает бёдрами, сталкивая их, и Кристина стонет, вцепившись в её футболку. – Ты с ума меня хочешь свести?.. Мягкая улыбка, влажное касание языка на губах, шепот в ухо. – Может и хочу. Теплые пальцы цепляют край футболки, тянут, и Кристина поднимает руки, позволяя снять её. Стонет тут же, ощутив влажный и горячий язык на груди, вплетает руки в светлые волосы и дышит шумно от легкого касания между ног. Внизу живота тяжелеет как всегда быстро, невыносимо хочется сильнее, быстрее, ощутимее, но Ваня будто играется специально, лишь дразняще выводя языком круги у сосков и поглаживая, надавливая пальцами едва-едва через ткань. – Вань... Быстрее, Вань... – Как прикажет моя леди. Теплый смешок в ключицу, несильный укус в нежную кожу груди, и Кристину подбрасывает на столе с сиплым громким выдохом. Она мстительно на мгновение сжимает ладонь в чужих волосах, немного оттягивая, но тут же прижимает голову обратно, извиняюще поглаживая кожу пальцами. Чувствует, как подталкивают её руки, побуждая подвинуться чуть дальше, и ей приходится отпустить Ваню, чтобы устроиться удобнее. Она поднимает взгляд – потемневшие синие глаза, растрепанные волосы цвета пшеницы, розовые влажные губы – и смотрит, запоминая этот образ. Канарова действует куда более резво. Её пальцы уже тянут на себя чужие штаны, снимая их, оглаживают открывшуюся кожу ног. Губы касаются колена, бедра (на поглаживания с «ммм, мои любимые куриные ножки» Кристина издает смешок и несильно хлопает её по затылку) и добираются до выпирающей косточки таза. Горячий мокрый язык двигается знакомо уверенно, и Федоровой требуется до позорного мало времени. Она вздрагивает крупно с низким стоном, вцепившись ладонью в чужое теплое запястье, и, чуть погодя, касается пальцами лица Вани, тянет её к себе, фыркая от того, как трясётся под ними обеими стол. – У нас в распоряжении целая кровать, а мы как всегда. Кристина улыбается, обнимая Канарову, и требовательно дергает её за футболку. – Нечестно, ты ещё в одежде. – Была занята тобой. – Ммм... Ладонь под футболку, провести по спине, бокам, добраться до упругой, чуть уменьшившейся от худобы груди. Кристина обводит задумчиво на ощупь ореол соска, щипает мягко, едва-едва, и Ваня дёргается, вздрагивая. – Крис... – Что такое? Федорова невинно приподнимает брови и щипает снова, но самодовольная ухмылка всё равно появляется на лице. За семь лет не изучить друг друга полностью невозможно. Взгляд Вани, посветлевший вроде бы, снова тяжелеет. Она сглатывает, поднимается и находит на полу отброшенную футболку. Кристина дуется. – И это всё? Ваня касается её щеки и целует неожиданно глубоко, мокро и требовательно. Отрывается от губ, сглатывая, и проговаривает тихо: – Пойдем в дом. В этот день они в гараж больше не возвращаются.