Via Dolorosa

Полуденное солнце обдаёт теплом мягкую медовую кожу лица, на столике в небольшой кофейне в центре города дымится кружка с только что оставленным официантом латте на кокосовом молоке, рядом с ней покоится ежедневник, исписанный вдоль и поперёк именами фигуристов, их оценками от профессиональных судей, программой выступлений и треками, звучащими в беспроводных наушниках, а на самодельной подставке из той самой кружки с латте стоит телефон, задним бампером опираясь на фарфор. На экране – недавние выступления ежегодных соревнований. Тэхён, слишком увлёкшись видео, не замечает того, что соседний стул со скрипом отодвигается от столика, и его занимает молодой парень, снимая солнцезащитные очки. Только когда из ушей нагло выдёргивают наушники, он отрывает взгляд от экрана мобильника и переводит его на нарушителя своего покоя, широко улыбаясь. — Всё мечтаешь вернуться в большой спорт? — спрашивает парень, указывая пальцем на поставленное на паузу видео, и с грустной усмешкой кладёт ладонь на плечо Тэхёна. — Ты же знаешь, что этому не бывать, — Ким убирает заблокированный мобильный в сторону и наконец-то приступает к немного остывшему кофе. Теперь его хотя бы можно пить и не бояться обжечь язык. — Пять лет уже прошло, Тэ. Довольно большой срок. — С такими травмами не возвращаются в большой спорт, Чимин. И как бы ни было прискорбно об этом вспоминать, по-другому у Тэхёна не получается. Родители отдали совсем маленького мальчика в спортивную школу, как только ему исполнилось семь. Отец, мечтающий, чтобы его единственный сын пошёл по его же стопам и стал первоклассным хирургом, отнёсся к желанию семилетнего ребёнка стать великим фигуристом с громким запретом и назревшим скандалом в стенах небольшой двухкомнатной квартиры. Зато его стремление разделяла мать. Девушка, которой на тот момент было около тридцати, со счастливой улыбкой наблюдала за тем, как её ребёнок кружился по комнате, распрямлял руки, вытягивал ноги и забавно подпрыгивал, имитируя аксели и тулупы, которые видел на экране телевизора от профессиональных фигуристов, выступающих на олимпиадах, и звонко смеялась, когда он падал и разочарованно хныкал, прося помощи подняться. Та сразу протягивала ему любящую материнскую руку, гладила по ушибленной попе, потому что чаще всего неугомонное дитя приземлялось именно на неё, а затем приносила ему свежевыжатый апельсиновый или яблочный сок и твердила о том, что всё у него обязательно получится, а фрукты – отличный способ набраться витаминов и сил, чтобы в будущем покорять вершины. Отец же считал увлечение тогда ещё пятилетнего мальчика баловством. Ну что в таком раннем возрасте ребёнок может понимать? Покрутится пару годков перед телевизором, пофантазирует детским разумом, а там начнётся школа, кружки, друзья, экзамены и прочие горести жизни, и времени на такие глупости не останется. Ему ведь дорога лежит в медицину. Он обязан стать гордостью для эгоистичного до своих желаний родителя, чтобы все кругом лет через двадцать твердили: «Вот, поглядите, какой прекрасный мальчик вырос у Ким Дусана! Настоящее достояние современной хирургии!». Именно по этой причине, когда семилетний Тэхён, только-только пошедший в школу, выбрал своим хобби именно фигурное катание, Дусан закатил громкий скандал, в котором поливал грязью не только малолетнего и ни в чём не повинного сына, а ещё и собственную жену, которая потакала своему чаду и растила из него лишь посмешище, а не достояние Кореи. От воспоминаний невольно подкрадывается тошнота. А ведь Тэхён действительно был увлечён льдом настолько, что, как только ему исполнилось десять, он начал проситься у матери оставаться на поздние вечерние тренировки, чтобы набирать мастерство, заниматься со старшими ребятами и учиться каким-нибудь сложным элементам именно у них. Сону, его мама, сразу давала разрешение, замечая, как у любимого сына блестели глаза, стоило тому только начать рассказывать об успехах и похвалах от тренера, и даже сама вызывалась забирать его в одиннадцатом часу ночи, отказываясь от помощи тренера, предлагавшего доставлять маленького Тэхёна точно к квартире на третьем этаже, чтобы у родительницы не появлялось паники от того, в порядке ли её сын и точно ли он сможет самостоятельно дойти до дома. В четырнадцать, когда тренер Хан решил, что Тэхён по-настоящему одарён для своего юного возраста и достоин представить их школу на районных соревнованиях, то утвердил его кандидатуру и не мог нарадоваться счастливым возгласам своего подопечного, пока он прокатывал возможную программу на льду. Ким светился ярче Сириуса, когда вместе с матерью выбирал фасон костюма, когда обговаривал с тренером Хан элементы, которые можно было бы добавить к программе, чтобы та стала интереснее и более запоминающейся. Был по-особому бодр, когда в день соревнований пришлось встать в пять утра и ехать два часа на поезде до ледового дворца, встречая толкающихся пассажиров и терпя запахи уличной еды и дешёвого кофе с вокзала, с широкой улыбкой катал свою программу вместе с другими фигуристами во время освоения площадки и генерального прогона, и даже не расстроился в тот момент, когда на пьедестале занимал самую нижнюю ступень с бронзовой медалью на шее, довольствуясь тем, что смог обойти десятки соперников и занять одну из лидирующих позиций, пусть и последнюю. Это послужило лишь сильным пинком тренировать своё мастерство и проводить на льду больше времени. Отступать было уже нельзя. Путь лежал только вперёд. Отец по-прежнему не выносил отраду в душе сына, а когда тот вернулся с соревнований счастливее некуда, бросил оскверняющее «мог бы и лучше» и ушёл из дома на целую ночь, оставив Сону переживать и злиться. Мать же была рядом всегда. Тэхён, уйдя полностью в спорт, начал оставлять учёбу, порой принося неудовлетворительные оценки, чем расстраивал эгоистичного родителя, твердившего, что с такой успеваемостью ему никогда не стать хирургом, а Тэхён… Он этого и не хотел. Ему был важен лёд, и жизнь свою он видел исключительно в любимом виде спорта, а не в отцовских операционных и белых халатах. В шестнадцать Тэхён был отправлен на районные соревнования во второй раз. Набравшись за два года мастерства, отработав программу куда сложнее предыдущей и поднатаскав свою выносливость, он занял долгожданное первое место. Получил заветную золотую медаль, а вместе с тем и пропуск на следующий этап – региональный. Тогда счастью юного фигуриста не было предела. Он в тот же вечер не обратил внимания на выпад пьяного отца (а пить тот начал всё чаще и чаще), сказавшего, что всё там куплено и эта победа далеко не заслуга Тэхёна и его мастерства, проигнорировал и назревающий меж родителями новый скандал, что тоже начали расти чуть ли не в геометрической прогрессии, но не смог упустить того, что Сону тогда проплакала всю ночь, а на утро оказалась в больнице с истощением нервной системы. И всё из-за отца. Тэхён же, несмотря на состояние матери, заверившей любимое чадо в том, что с ней всё в порядке и она просто сильно перенервничала из-за соревнований сына, продолжал готовиться к региональному этапу. Пропадать на тренировках он стал абсолютно каждый день, проводил на льду всё своё время, иногда даже школу прогуливал, получая нагоняй от тренера Хан за такое халатное отношение к образованию, но ничто его остановить не могло. В тот момент у переступающего порог семнадцатилетия Тэхёна наконец-то образовалась истинная цель в жизни – стать профессиональным фигуристом. Спортсменом, которого знала бы вся нация. И он готов был жертвовать всем: сном, здоровьем, прогулками с друзьями, образованием и личной жизнью, которой у него за все годы совсем недолгой жизни и в помине не было. С девочками со своего класса он общался редко, были только Минсо и Юнки, две заядлые подружки, которые зачастую обращались к Тэхёну за тем, чтобы списать, когда он и сам особо-то не знал предмета и что от него требуется, а с парнями он никогда и не представлял себя в отношениях. И не очень-то со своими одноклассниками и общался. Те казались ему никчёмными папенькиными и маменькими сынками с целью просто в будущем по наследству получить какой-нибудь родительский бизнес и управлять им издалека через помощников. Одним словом, абсолютно бесперспективными, как он считал, кусками понторезов. Региональный этап он уверенно прошёл на серебряную медаль, получив небольшой денежный приз и сертификат на обучение в лучшей спортивной школе, которым просто не воспользовался, когда отец при очередном скандале в один из вечеров разбил о голову матери пепельницу, обозвав её безмозглой идиоткой, а затем собрал свои вещи и ушёл из дома. Ему было уже не до этого. Эта школа находилась в столице, в Сеуле, она действительно готовила профессионалов для будущих международных соревнований и олимпиад, и тогда бы Тэхёну пришлось бросить мать, а после того, как она попала в больницу с рассечением черепа, сделать это было просто невозможно. Оставить теперь уже единственного родителя без поддержки он просто не смог. Время тренировок тоже пришлось сократить, хотя на носу были ещё одни соревнования, на которые тренер Хан отправлял своего лучшего ученика. Безусловно, Тэхён был горд носить это звание, ему льстило то, что Хан говорил о нём с блеском в глазах и широкой улыбкой, но когда в семье начались трудности, на этот самый блеск и улыбку он уже особо внимания не обращал. В восемнадцать Тэхён всё чаще стал отказываться от масштабных соревнований, которые по уставу проходили в соседних городах, потому что после серьёзной травмы черепа у Сону участились мигрени, слабость в теле и обмороки, что плохо сказывалось на её работе, которой она обеспечивала их обоих, да и всегда приходилось за ней присматривать, а на районные соревнования смысла ездить уже не было: все золотые медали с них и так были у юного фигуриста. Тренер Хан пусть и жалел Тэхёна, понимал причины его отказов, но настоятельно велел не ставить крест на карьере, которая, к слову, могла пойти в гору. У него действительно был талант, а вкупе с усердием он рождал непревзойдённый результат в виде прекрасно отточенных сложных элементов, динамики движений и плавности. Он порхал будто птица на льду, это была его стихия, но в какой-то момент крылья прекрасной птице безжалостно обломали: когда Тэхёну исполнилось девятнадцать, у Сону обнаружили рак головного мозга. И виной всему именно опухоль, которую врачи не заметили во время осмотра рассечённого два года назад черепа. Была ли это именно врачебная ошибка или стечение обстоятельств, Тэхён уже и думать не хотел, потому что случившееся стало отправной точкой в затяжную депрессию. В ту же ночь, когда Тэхён узнал о страшном диагнозе любимой мамы, он впервые в жизни напился, да так, что на утро оказался в неизвестной ему квартире с неизвестным ему обнажённым мужчиной. Что он там делал и почему сам находился в неглиже, знать даже не хотелось. Он просто молча собрал свои вещи, тихо оделся в ванной и сбежал. На запланированную тренировку в тот день и не сунулся, пребывая в скверном состоянии из-за похмелья, но в больницу, в которой его мать проходила обследование, заявился, просидев возле её койки почти весь день. И только тогда Тэхён заметил, насколько она исхудала, осунулась, потеряла здоровый блеск кожи, приобретя болезненно-бледный, почти белый оттенок. Карие, почти чёрные глаза потухли, а под ними залегли отвратительно-синие тени. Сердце горестно сжималось при одном лишь только взгляде на всегда солнечную и лучезарную Сону. В тот самый день, когда он просидел до глубокой ночи возле кровати матери и слушал отвратительный писк стационарных аппаратов, его успешная карьера фигуриста дала глубокую трещину. Тренировки, теперь ставшие способом отвлечься от собственного бессилия из-за невозможности хоть как-то помочь матери, сократились до своего возможного минимума, а через три недели и прекратились вовсе, потому что приходилось подрабатывать, чтобы не начать сводить концы с концами, а продолжить существовать. Все скопленные от немногочисленных соревнований вознаграждения уходили на дорогостоящие лекарства (сдаваться Тэхён был не намерен), а от ушедшего раз и навсегда отца помощи ждать не стоило и вовсе. Жизнь шла по прямой тропе под откос. Мать, когда Тэхён вырывался с подработок и до самого утра проводил с Сону время в больнице, всегда с улыбкой, но со слезами на уже почти безжизненных (сдавшихся) глазах твердила о том, что нельзя ему бросать спорт, ведь он поистине прекрасный фигурист, что нужно строить карьеру и не пытаться спасти то, что уже обречено (ей всегда было страшно думать и говорить о собственной смерти, а Тэхёну слышать было до дрожи во всём теле и немой истерики), но он не желал к ней прислушиваться. Любил до безумия. Лелеял её тепло и поддержку. Не посмел оставить ради себя. А когда он перешагнул порог двадцатилетия, рак Сону выиграл в нечестной схватке с хрупкой человеческой жизнью. Затяжная депрессия, апатия и желание уйти вслед за любимой матерью подкосили Тэхёна. На похоронах в кругу редких коллег Сону и единственной лучшей подруги женщины он стоял в самом углу, возле одинокого дуба на мрачном кладбище и молчаливо обливался слезами, мечтая вернуться на несколько лет назад и собственноручно уничтожить нерадивого отца, который на похороны всё ещё жены (они так и не развелись) даже не явился. Целый год Тэхён не жил, а существовал, чуть ли не каждый вечер восседая возле матери и омывая могильную плиту слезами горя и неизгладимой утраты. Совершенно забил на себя и своё будущее, оставаясь ночами наедине со своими уродливыми мыслями и демонами, зовущими туда, во тьму, где бы он вновь был с ласковой и нежной Сону, и проклинал каждую свободную секунду всё того же отца, искренне веруя в то, что кончина матери – его рук дело; он перестал банально верить во что-то лучшее и светлое, что ещё могло спасти его жизнь, и единственный, кто по-настоящему сочувствовал совсем молодому парню, оставшемуся на растерзание судьбы, был именно тренер Хан. Мужчина питал к своему лучшему ученику исключительно отцовские чувства, потому что знал того чуть ли не с пелёнок, и не смог попросту пройти мимо трагедии, оставаясь рядом и давая дельные советы, не позволяющие окончательно утонуть в своём унынии. Благодаря ему же Тэхён рискнул вернуться в спорт. В двадцать один, когда за плечами три года безо льда и многочасовых изнуряющих тренировок, снова подвергать своё ещё неокрепшее тело таким огромным нагрузкам казалось чем-то невероятным. Первый день Тэхён вовсе провёл в тренажёрном зале, работая над растяжкой, осанкой и вестибулярным аппаратом, практикуя кардио упражнения; во второй – рискнул выйти на лёд и просто покататься, вспомнить, как стоять на коньках и каково чувство лёгкости, когда бездумно рассекаешь острыми лезвиями ледовую гладь; третий же был посвящён одной из программ, которые Тэхён катал до того, как покинул лёд. Без болючих падений и сотни синяков на теле не обошлось. Тренер Хан смотрел на своего лучшего фигуриста с застывшей в глазах обидой, но не на Тэхёна, а за него. Видел, как тому больно, как в глазах только-только разгорается огонёк надежды, повлёкший бы за собой целое несокрушимое пламя азарта, плескавшееся ранее в карих радужках и обжигающее судей, ставивших высшие баллы, но тут же потухает, стоит ему коснуться льда не поверхностью лезвий на коньках, а телом. В таком темпе прошло полгода, до тех пор, пока Тэхён одну из последних программ не катал как ранее. Целых полгода он трудился только над ней одной, корпел, терпел мозоли на пятках и пальцах, лечил синяки и ссадины, но смог повторить когда-то свой ошеломительный успех. В тренировках он находил своё отвлечение, и вечерами, останавливаясь возле бортика и принимая из рук тренера бутылку с водой, понимал, почему и мать, и Хан твердили не останавливаться и двигаться дальше. В фигурном катании было его спасение. До тех пор, пока на первом же турнире после долгого перерыва он не сломал лодыжку и не повредил позвоночник, избежав возможности оказаться в инвалидной коляске чуть ли не чудом. Падение было жестоким подарком всё той же ненавистной судьбы. Как и слова хирурга о том, что теперь тропа на лёд для него закрыта раз и навсегда. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — на периферии возникает голос Чимина. Болезненные воспоминания отходят на второй план, и Тэхён, натягивая рукава кардигана на пальцы, переводит на него взор. — Прости, задумался. О чём ты говорил? — и мило улыбается. — Я говорил о том, что травмы – не приговор. — Чимин… — Что? — Пак тяжело вздыхает и упирается руками в столик. — Нельзя так просто отказываться от мечты. Тэхён устремляет взгляд в кофейную гущу, собравшуюся на дне фарфоровой кружки, и поджимает губы. Эта тема для него болезненней смерти матери, после которой он и так не до конца оправился, и каждый раз, как кто-то напоминает о самом неприятном событии в его жизни, сводит все внутренности. — Не начинай, пожалуйста. — Даже не собирался, — в сдающемся жесте поднимает руки Чимин. — Ты ведь всё равно даже не собираешься меня слушать. — Ты изо дня в день говоришь мне одно и то же, — снова смотрит на Пака Тэхён, а глазами умоляет прекратить. — Ты изо дня в день меня не слышишь. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — повысить голос выходит совершенно не нарочно. Раздражение из-за нежелания вновь разговаривать о фигурном катании берёт верх. Приходится немного задержать дыхание. — Чимин, — Тэхён закусывает губу, — это невозможно. Чимин снисходительно вздыхает. — Побуду попугаем: травмы – не приговор. Тэхён побудет попугаем тоже: — Я не вернусь на лёд. — Да почему? — никак не может уняться Чимин. Двигается ближе, вновь кладёт тёплую ладонь на плечо и ловит уставший взгляд, не желая отпускать, пока не донесёт свою мысль до конца, не прерываемую возражениями. — Если всё дело только в твоей лодыжке, то на этом зацикливаться уже поздно. Пять лет прошло, я напоминаю. Кости давно срослись, окрепли. Ты же проходил реабилитацию, и она дала прекрасный результат. Позвоночник уж тем более не потревожит. Или дело во внутреннем барьере, который ты выстроил? Копнул гораздо глубже. Тэхён не был готов к столь громким словам, которые никогда не произносил вслух самостоятельно. Боялся их. Боялся признать, что они истина. Такими и являлись на самом деле. Дело было далеко не в травмах, хоть они и имели немалое значение. Страх – главный демон злосчастной иерархии. За пять лет было возведено столько нерушимых стен, что впредь их разбить уже невозможно. Только разбиться самому. Раз и навсегда. Уже без возможности выбраться. — Значит, я прав, — подытоживает Чимин. От его взгляда не ускользает секундное замешательство. — Отчасти, — прикрывает глаза Тэхён. Садится удобнее, откидываясь на спинку стула, и опускает взор на свои сложенные на коленях руки. — Мне двадцать пять. Большинство фигуристов уже заканчивают свою карьеру в восемнадцать-девятнадцать лет, а я в почти тридцатник попрусь на лёд? Ещё и с последствиями двух тяжёлых травм и с душевным раздраем? Эта страница пройдена. К ней я больше не вернусь. Не сможет. Не переживёт ещё одного оглушительного краха. — Поэтому каждый день смотришь различные выступления фигуристов, некоторым из которых тоже по двадцать с хвостиком? — Чимин не напирает. Просто спрашивает весьма ровным тоном. — Потому что эта страница пройдена? По этой же причине ты хранишь дома свои старые коньки, которые столько лет пылятся на трюмо с грамотами и медалями как самое обычное напоминание о не сбывшейся мечте и поломанной карьере блистательного фигуриста? Или поэтому ты каждую зиму приходишь на каток и просто смотришь на то, как катаются другие, но не решаешься ступать на лёд сам? — Зачем ты… — Затем, что я вижу, как ты рвёшься, Тэхён. Ты горишь этим, — тон Чимина смягчается, голос становится немного тише, словно он успокаивает непоседливого ребёнка, когда смотрит на еле заметный блеск в карих глазах напротив. Блеск от возможных слёз. — Можешь отрицать, сколько влезет, и твердить, что тебе даже думать об этом больно и страшно, но ты и представить не можешь, как больно мне, когда я вижу, что ты почти что пылаешь, наблюдая за детьми на катке, пытаешься подсказать им, как правильно устоять на льду и сократить возможность упасть, а потом, будто вспоминая себя, в одно мгновение потухаешь. Становишься безжизненной тенью, — Пак тянет свою ладонь к рукам Тэхёна, что по-прежнему лежат на коленях и теперь слегка подрагивают, и накрывает их, отдавая всё тепло и показывая всю искренность озвученных слов. — Ты мой самый близкий друг, и мне чертовски страшно. Я боюсь, что в одно мгновенье ты перегоришь полностью, лишая себя того, что дарит тебе незабываемые эмоции и награждает самым ярким пламенем. Тебе нужно его поддерживать. Не давать последней искре раствориться в воздухе, иначе возможности, что ты когда-нибудь разожжёшь его вновь, может попросту больше не оказаться. И ведь была в этих словах толика благоразумия. Тэхён кусает губу, подзывает официанта, чтобы заказать ещё одну кружку латте на кокосовом молоке, и смотрит на свой заблокированный мобильный, где, стоит ввести пароль, откроется вкладка с недосмотренным видео. — Нет, Чимин. А ответ по-прежнему неизменен. Пак больше не пытается. Не таит обиду – не имеет права: Тэхён ведь сам волен выбирать свой путь, Чимин же только даёт советы и совсем неслышно выдыхает сквозь сомкнутые губы, не в силах скрыть своего волнения. Так и молчат оставшиеся пятнадцать минут, в конце которых Чимин крепко сжимает Тэхёна в своих объятиях, просит быть осторожным и не позволять одиночеству и тягости жизни сжирать изнутри, а Ким покидает кафе и возвращается домой, в их семейную когда-то квартиру, смотрит около получаса с бутылкой пива на потрёпанные временем старые белые коньки с потрескавшейся на них искусственной кожей, проводит пальцами по покрытым пылью медалям: от бронзовых до золотых, ловит счастливый взгляд матери с фотографии там же, возле медалей, и со всей силы швыряет бутылку в стену, позволяя острым осколкам конфетти рассыпаться по паркету. Оседает на пол, поднимает один из них, рассматривая своё отражение в крохотном кусочке стекла, задирает рукава толстовки, глазами сканирует множество мелких, больших, глубоких и не очень шрамов на предплечьях, ищет новое место. Не находит. Руки почти все исполосованы белёсыми штрихами. Сжимает в отчаянии осколок, игнорируя острую боль в ладони и алые капли, марающие светлые брюки. Она даже кажется приятной. Отрезвляет. Тэхён поднимается с пола, плетётся на кухню, с горькими слезами бинтует руку, чтобы не запачкать всю квартиру своей слабостью, веником собирает осколки в совок и снова смотрит на фотографию Сону. — Прости, мам, — шепчет, проводя пальцами по выцветшему лику, и уходит в спальню. Ложится безвольной куклой на кровать, смотрит около часа в потолок, перед глазами, будто кадры диафильма, весь его тернистый путь. Тяжёлый, пропитанный потом, кровью, истериками, скорбью и отчаянием. Чимин просил не перегореть. А он иначе не может. Его запала не осталось, а ближайшего огонька, который бы подхватил искру и разжёг пламя, не существует. Мать давно мертва, отца для него и подавно нет и не было, тренер Хан больше не появляется в поле видимости. Тэхён без них давно уже безликая тень, не имеющая смысла жизни и держащаяся на плаву только ради единственного человека, ещё верящего в него как никто другой. Но это чертовски мало, потому что… — Я больше не могу. …без фигурного катания Ким Тэхён истинная безликая тень.