Via Dolorosa

Два месяца спустя.

Солнце в Сеуле светит по-особенному. Оно не так подавляет, как в родном городе, не угнетает своей чрезмерной яркостью, не опаляет кожу так, словно мечтает её разъесть и стереть все ужасные шрамы вместе со всем, что под этой кожей находится. В Сеуле особенно светло. Словно долгожданная белая полоса после затянувшегося не на шутку чёрного непроницаемого полотна. Так кажется. И верится. Тэхён вырвался сюда около недели назад, в преддверии сентября, когда вот-вот начнётся новый сезон, а социальные сети запестрят фотографиями с отборочных туров на континентальные. Десять лет назад он мечтал на этих фотографиях увидеть себя, улыбающегося и машущего фотографу с золотой медалью на шее. Теперь же мечтает просто прийти и насмотреться вдоволь на молодых, способных, атлетичных фигуристов. Немного поиграть на своих нервах. Любимое занятие. Останавливаться в столичном отеле было отнюдь не по карману – Тэхён без высшего образования перебивался мелкими подработками, лишь иногда прибегая к тратам из выплат по медицинской страховке Сону, – поэтому приютить его на время пребывания согласился парень, с которым он познакомился около года назад в кафе, куда Тэхён устроился на какое-то время официантом, а тот был туристом, приехавшим погулять по скромному, но не менее живописному Тэгу. Чон Хосок оказался человеком-Солнцем. Тем самым, что своими лучами не оставляет ожоги, а греет, заключая в свои объятия и мягко поглаживая по макушке. С ним найти общий язык оказалось проще простого: принесённая кружка кофе, заказанный через двадцать минут чизкейк, ещё через пятнадцать – малиновый шейк, и вот они уже коротко переговариваются о музеях, а Тэхён обещает в свой ближайший выходной провести лучезарному незнакомцу экскурсию. Бояться оказаться прибитым тем же вечером тем же Чон Хосоком Тэхён и не думал. А случись что-то подобное – терять уже всё равно было нечего. Разве что себя. Да и себя-то он, как думал тогда, уже почти оставил позади, оказавшись лишь тенью когда-то такого же улыбчивого и жизнерадостного юноши. В итоге, они прогуляли по окрестностям Тэгу почти целый день, разделяя интересы и забавные истории из жизни на двоих, а по окончании многочасовой болтовни о всяком разном договорились остаться хорошими знакомыми. Через пару дней Хосок, работающий, как оказалось, аниматором в детском развлекательном центре, вернулся обратно в столицу, домой, а Тэхён ежедневно получал от него сообщения с вопросами о его здоровье, делах, каких-то мелочах вроде «что ты сегодня ел?», «как работа?», «какой фильм твой самый любимый?», и его фотографии то в костюме Человека-паука, то Бэтмена, то любимого всеми детьми современности, но неизвестного самому Тэхёну монстра, зовущегося Хаги Ваги. И вот сейчас Тэхён стоит в прихожей его двухкомнатной уютной квартирки недалеко от центра и ждёт Хосока, выбирающего кепку под цвет кед. Белых кед. — Ты долго ещё? — он облокачивается спиной о стену с кремовыми, приятными глазу обоями и поглядывает в зеркало напротив. Выглядит он, конечно, так себе: исхудал, щёки впали и превратились в острые скулы, глаза по-прежнему не блестят искрами азарта, а волосы изрядно растрёпаны, словно он не только что причёсывался и пытался уложить непослушные локоны. — Красная или синяя? — Хосок как раз появляется в проходе, демонстрируя два оставшихся варианта, и мило улыбается, понимая, что Тэхён его, вероятно, заждался уже, но вежливо молчит и терпит, когда же он наконец-то сделает такой трудный выбор. — Ты же говорил, что выбираешь в цвет кед? — Тэхён скептически выгибает бровь, опускает взгляд с его лица на ноги, а затем поднимает его к двум головным уборам в руках. — Как по мне, красная лучше, — сдаётся он, указывая пальцем на левую руку. — Значит, надену синюю! Хосок тихо смеётся, пока Тэхён незаметно закатывает глаза, кладёт красную кепку на тумбу, откуда сразу же подхватывает связку ключей, надевает синюю, не забыв зачесать пальцами чёлку назад, чтобы волосы не лезли в глаза, а затем кивает головой в сторону двери. — Теперь можем идти! Тэхён тихо вздыхает, поправляет джинсовку, ещё раз смотрит на себя в зеркало, будто пытается разглядеть в отражении кого-то другого, но точно не себя, бубнит себе под нос «ну и зачем надо было спрашивать?», и выходит за Хосоком следом. Сегодня Чон его экскурсовод по незнакомому городу.

***

Под полуденным солнцем необычайно тепло. Голова впервые за долгое время лёгкая, на периферии нет нравоучений Чимина (а он ведь просто переживает сильно, поэтому и не даёт закрыться, наседая), смешные шутки Хосока и его заразительная улыбка действительно помогают. Парк аттракционов, галерея «Хёндэ», знаменитый Мёндон с торговыми центрами и яркими магазинчиками – места, в которых хотелось излучать позитив. Тэхён к этому стремился. Выходило весьма неплохо. Рассматривая столицу с небывалой высоты, любуясь искусством, наслаждаясь необычными блюдами в кафе или маленьких закусочных, он отдыхал душой и телом. И уже под вечер, когда ноги гудели от пройденных километров, а голова была необычайно тяжёлой из-за уймы впечатлений, полученных за день, парни уселись в уютной маленькой кофейне. Тэхён под любимый латте на кокосовом молоке слушал рассказ Хосока о детском увлечении киберспортом (ежедневным просиживанием за компьютерными играми, как говорил сам Чон, лукаво улыбаясь), но сам он в этот момент вспоминал о своём… увлечении, бывшем когда-то смыслом всей его жизни. — Ты меня слушаешь вообще? Я перед кем распинаюсь, словно на красной ковровой дорожке интервью даю? — Хосок машет перед его лицом ладонью, периодически щёлкая пальцами. Чтоб уж наверняка вернуть Тэхёна из пребывания в своих думах. Ким слышит его голос на периферии и промаргивается, возвращая взгляд на собеседника. — Слушаю, — отмахивает он. — Как ты как-то за два часа поставил в доте новый рекорд, обойдя друзей. — Я рассказывал об этом пятнадцать минут назад! — возмущённо дует губы Хосок, отпивая свой американо со льдом. — Я же говорил, что не слушаешь! Тэхён виновато опускает взгляд и забавно морщится, слабо улыбаясь. — Прости, я задумался, — признаётся увилисто. — О чём, если не секрет? — оживляется Чон, почти переваливаясь через маленький столик, чтобы ему этот «секрет» в случае чего шепнули на ухо. — Думаешь о своей девушке, которую оставил в Тэгу? Или, может быть, парне? — Хосок заговорщически подмигивает, но, когда Тэхён от удивления округляет глаза, выставляет руки вперёд и улыбается широко. — Эй, не парься, можешь мне сказать. Я отношусь к этому абсолютно спокойно, у меня бывший одногруппник – гей. Подкатывал ко мне на третьем курсе. Мы с ним даже на парочку свиданий ходили, только он потом куда-то умотал после универа, а я так и остался тут куковать. В общем, я… — Я понял, Хосок, — прерывает лепет друга Тэхён, тихо посмеиваясь. Иногда он забывает, что Хосок разговорчив. Порой, чрезмерно. — Нет. Нет у меня никого, и ни по кому я не скучаю. — Тогда о чём задумался? — О своём… увлечении, — со вздохом отвечает Тэхён, поджимая губы. — Тоже детском. — Расскажешь? Мне теперь стало интересно! Хосок уже чуть ли не залезает на шаткий столик в нетерпении, что от гнёта человеческого немалого веса стремится сложиться пополам, поэтому Тэхён его толкает в плечо, вынуждая сесть на место, и, отпивая немного латте, с нескрываемой в голосе грустью, отвечает, сцепляя пальцы в замок. — Фигурное катание. — Что? Серьёзно? — Чон неверяще моргает, хлопая в ладоши. — Ты фигурист? Правда? Это… это же круто! А почему бросил? Хосок преисполнен энтузиазма, смотрит горящими глазами, будто только что выиграл миллион вон, а то и целых два, а вот Тэхён заметно насупливается и горбится, чтобы таким образом спрятаться, умолчать, не отвечать… что-либо сделать, лишь бы снова не вспоминать. А так хорошо начинался день… — Сильная травма, — отвечает он кратко, не желая развивать болезненную тему вновь. В который уже, чёрт возьми, раз. — И как давно? — Хосок и не думает униматься. — Пять лет назад. С тех пор я ни разу не вставал на коньки. — А хочешь? Тэхёну даже кажется, что послышалось. Чимин задавал ему этот вопрос сотни раз… вернее, уговаривал, игнорируя формулировку вопроса и утверждая так, словно знал наперёд, что Ким ответит однозначным уверенным «да». Пак всегда такой. Упёртый. И, наверное, Тэхёну бы стоило перенять эту черту у своего лучшего друга, возможно, перестать по-идиотски бегать и делать вид, что тропа на лёд для него закрыта раз и навсегда. Врач же твердил это своё «раз и навсегда» каждый приём во время реабилитации – вот Тэхён в его слова и поверил. Поверил настолько, что теперь ежедневно занимается самовнушением. А оно у него прекрасное. Только вопрос Хосока всё ещё висит в воздухе бегущей строкой, его взгляд заинтересованный и пытливый, поэтому, выпустив из лёгких весь кислород, Тэхён мотает головой и произносит одними губами ёмкое: — Нет. — Почему? — вытягивает в удивлении губы Чон, вскидывая брови. — Здесь, неподалёку от этого кафе, ледовый дворец. Уже… — он смотрит на наручные часы, задумываясь, а затем стучит ладонью по столу, чуть ли не вскрикивая и не привлекая внимание всех посетителей: — Нет, мы успеваем! До закрытия ещё три с половиной часа. Как раз должна была закончиться тренировка у хоккеистов, поэтому мы можем сходить, взять коньки в прокате и покататься! Пошли? Хосок одним взглядом умоляет, складывая ладони у подбородка лодочкой, но Тэхён ведёт плечами и глазами упирается в свой недопитый латте. — Не хочу. Прости. Однако эта навязчивая идея не покидает вплоть до самого утра. Хосок с Тэхёном вернулись домой ближе к полуночи, пройдясь ещё вдоль набережной Хангана, чтобы понаделать фото на память и поснимать видео под Кайли Миноуг, которую настойчиво включал Чон, подпевая во всё горло и привлекая внимание редких прохожих, и стоило только головой коснуться подушки, не покидало ощущение слабости. Не физической, пусть Тэхён и прошёл пешком половину города, отчего суставы ныли и спина иногда даже похрустывала, а именно моральной. Той, от которой простым сном не избавиться, от которой нет лекарств и обезболивающих. Тэхёну становилось то душно, то несоизмеримо холодно, будто вокруг – холодильная камера, а он – глупо запрыгнувший в неё цыплёнок, которого закрыли в ледяной тюрьме и оставили трястись и умирать. Дрожь пробивала тело каждые пятнадцать минут. И уснуть удалось лишь под утро, когда, абстрагировавшись от консилиума личных тараканов, кричащих «хватит уже маяться дурью и терзать себя, глупый человечишка», он прикрыл глаза, а открыл их уже в двенадцатом часу дня из-за привычных снов: он, мать со слезами на глазах, наблюдающая за своим чадом на пьедестале с золотой медалью на шее, зрители на трибунах, затворы камер и снующие повсюду репортёры местных газет и телевидения… Так ярко, так реально, так близко и одновременно далеко и забвенно… Тэхён не смог отпустить. И по счастливой ли случайности, или же по стечению обстоятельств, Хосок ближе к трём часам дня отъехал по работе с криками: «Я же просил чёртов выходной! Ну что за кретины? Почему именно сегодня? Я что, важнее там всех или они просто тупые?». Оставив своему гостю ключи от квартиры на случай, если Тэхёну захочется в его отсутствие выйти в магазин или просто прогуляться, Чон взял обещание созвониться и, возможно, вновь договориться о встрече в том же кафе, а Тэхён, в свою очередь, решился на опрометчивый и навеянный ночными раздумьями шаг: вызвал такси и направился к ледовому дворцу. Просто посмотреть. Просто вновь прочувствовать холод, исходящий от когда-то родного ледяного покрытия. Просто хоть немного побыть там и попытаться представить на этом самом льду себя. Это ведь не запрещено? Поэтому, когда машина останавливается возле громадного серого, отделанного большими мраморными плитами, здания с овальным куполом и большими (почти во весь второй и третий этаж) окнами, он думает, что приехал вовсе зря. С виду ледовый дворец величественный, изящный, вздымается к облакам, окрашенный редкими лучами яркого солнца в алые оттенки, но на самом деле пугающий. Словно одна громадная клетка из сплошных страхов, откуда нет возможности сбежать. А Тэхён идёт в неё сам, без подачек, без пинков под зад и нравоучений Чимина, эхом звучащих в воспалённом мозгу как заведённая пластинка. Узнай Хосок, что он всё же отправился сюда без него, то непременно бы обиделся, но что-то в голове нашёптывало, что это правильное решение. Что Тэхён должен был так поступить уже давно. Побороть себя. Не вставать сразу на коньки, когда ноги-то еле держат от волнения перед возможностью увидеть давно забытые, но такие болезненно-приятные взору виды, нет, а именно просто увидеть. Большего ему и не нужно. Уже не нужно. На пропускном пункте, к его счастью и невиданному удивлению, не оказалось охраны, поэтому проскользнув через турникет, Тэхён останавливается возле планировки, вывешенной на огромном стенде-путеводителе по ледовому дворцу, и, водя пальцем по синему плакату с высеченными на нём белыми буквами, находит, что арена, которая ему нужна, расположена на втором этаже. Стараясь не попасться никому на глаза, а сделать это оказалось гораздо проще, чем он думал, потому что этажи пустовали так, словно только-только возымел своё место Апокалипсис, Тэхён пробирается до длинного чёрно-белого коридора, по которому следует не дыша, чтобы лишний раз всё равно не привлекать внимания, и останавливается напротив двух ярко-красных железных дверей с заветной табличкой «Ледовая арена». Сердце прекращает биться на добрые несколько секунд. Оно должно было остановиться гораздо раньше: когда, например, он пошёл на такой бессмысленный риск, пробравшись мимо поста охраны, словно грабитель или тайный агент под прикрытием, – но, когда он дрожащей рукой приоткрывает одну из дверей и видит перед собой шесть рядов разноцветных трибун, огромную ледовую площадку, огороженную чёрными бортиками по всему периметру и абсолютную пустоту, то понимает, что именно это и есть тот момент, когда он, кажется, готов был умереть и заново переродиться. Ступая медленно вниз по обитым чёрной резиной ступеням, Тэхён подходит к холодному металлическому бортику, затаивая дыхание, и кончиками пальцев проводит по перегородке, не веря своим глазам. Лёд. Перед его глазами самый настоящий лёд, только-только начищенный до блеска и стёсанный, чтобы занимающимся здесь спортсменам не доставляли дискомфорт рубцы и шероховатости рельефа. В воздухе витает аромат морозной свежести, и Тэхён невольно вспоминает, что на его ледовой арене в Тэгу всегда пахло хлоркой, из-за того, что уборщица натирала ей потрескавшиеся из-за времени бортики, трибуны и ступени. От фантомного воспоминания и въевшегося в память шлейфа воротит, но мысль о том, что арена здесь гораздо больше, будто бы греет душу. Тэхён чувствует эфемерное тепло, когда, на секунду прикрыв глаза, представляет, как снова бы рассекал ледовую гладь, наслаждался каждым своим движением, вдохновлялся музыкой или чужими выступлениями и вкладывал бы в свои программы какие-то элементы, словно кусочки пазла, чтобы готовый по итогу рисунок был ярче и насыщеннее… И снова в воображении это так реально, так затягивает и манит в свои объятия, что, когда на его плечо ложится чья-то ладонь, он в ужасе вздрагивает и оборачивается, встречаясь со светловолосым молодым мужчиной в белом спортивном костюме и с блокнотом в руках. Тот смотрит на незнакомого гостя с явным раздражением и лёгким замешательством, но не отходит, рассматривая. — Вы кто? — спрашивает он хриплым, видимо, от стоящего здесь холода голосом, и складывает руки на груди. Тэхён лишь немного мешкает, стреляя глазами по разным углам, а затем поднимает взор на мужчину и совсем неестественно улыбается, перебирая пальцами завязку на толстовке. — Я… заблудился? — звучит совершенно по-идиотски и неуверенно, но Тэхён решает, что лучше уж так, чем промолчать вовсе. — Заблудились? — мужчина вскидывает брови от явного непонимания. — В ледовом дворце? Вы как сюда попали вообще без пропуска? Я сейчас вызову охрану, если Вы не покинете арену. — Нет, нет, нет, — машет руками Тэхён. — Не надо охрану, я сейчас уйду. — Поторопитесь, через десять минут начинается тренировка у фигуристов. Свободное посещение с шести часов вечера. Вот тогда и приходите. Тэхён быстро кивает, подобно игрушке на приборной панели в автомобиле, но так и стоит на месте, услышав из всего сказанного мужчиной только одно единственное слово. Фигуристы. — Юнги, кто это? — раздаётся за спиной ещё один мужской низкий голос, а Ким вновь крупно вздрагивает, оборачиваясь. — Он уже уходит. Заблудился, — отзывается, как Тэхён понял, некий Юнги, и кивает головой на двери, намекая, что уже бы и пора действительно покинуть территорию, пока не вызвали охрану. — Проводи его, чтобы не заблудился вновь. И чтобы через десять минут на льду не было ни единой посторонней души. Ты меня понял? — мужчина подходит к ним чуть ли не вплотную, окидывая Тэхёна равнодушным взглядом. — Конечно. Юнги кивает, опять указывает на дверь, начинает подниматься по лестнице сам, ожидая, что Тэхён последует за ним, но он так и стоит напротив неизвестного ему мужчины, что острым взглядом полощет присутствующего здесь нежданного гостя, а затем делает к нему короткий шаг и просит еле слышно: — Можно я останусь на тренировку? Ему бы себе вообще-то зашить рот да действительно уйти уже добровольно, или же выведут под руки, но отчего-то хочется лишь одним глазком глянуть, посидеть тихонько на трибунах, хоть в самом дальнем углу, и насладиться атмосферой вдоволь, иначе на такое он уже не решится никогда. Второй раз не сможет переступить через себя. Не хватит силы воли. — Что? — мужчина скептически выгибает бровь и непонимающе хмурится. — Пожалуйста. Один раз. Я посижу там, где меня даже никто не заметит, — он складывает ладони лодочкой, как это делал Хосок прошлым вечером в кафе и смотрит умоляюще, чувствуя себя маленьким ребёнком, выпрашивающим сладкое на ужин вместо противного супа, который так старательно пытаются навязать. И неважно, что в виде супа он представляет ждущего его возле дверей некого Юнги, судя по всему, являющегося ассистентом того самого мужчины напротив. — Прошу Вас. Мне это очень нужно. — Что значит «нужно»? — ещё больше хмурится мужчина, строгим взглядом смиряя наглеца, не желающего покидать арену. — Я… бывший фигурист, — честно отвечает он, кивая своим же словам. — И я всего лишь хочу посмотреть на то, как выступают на льду другие… — Для этого есть интернет. Покиньте арену, — непреклонен тот. Мужчина разворачивается, направляясь по ступеням вверх, куда ушёл и Юнги, но Тэхён совершенно нагло хватает его за руку и тянет обратно на себя, вынуждая обернуться. — Полчаса, — пробует он, выглядя совершенно жалостливо и никчёмно. Тэхён привык, поэтому ничуть не стыдится. — И я уйду. Прошу Вас. Пожалуйста, — повторяет он, кажется, в тысячный раз, а всего лишь в третий. — Господин Чон, мне вызвать охрану? — доносится со стороны дверей голос Юнги. Мужчина его игнорирует, смотрит перед собой, думая о чём-то своём, что Тэхёну знать не дано, а потом вскидывает руку, показывая ассистенту, что не нужно охраны и поднимает взгляд на наглеца напротив, возвращая ему былое до этого равнодушие. — Полчаса. И ни единого звука от Вас чтобы не было. Видео и фотосъемка запрещены. По истечении получаса мой ассистент вызовет охрану, если Вы не покинете арену в назначенное время. Вам всё ясно? На лице Тэхёна непроизвольно расцветает улыбка, поэтому он вновь хватает мужчину за руку и крепко сжимает в своей в знак благодарности. — Обещаю. Спасибо Вам, господин Чон. А от радости чуть ли не прыгать на месте готов. — Юнги, — окликает, как уже понял Тэхён, тренер своего ассистента и всё-таки направляется к нему, — проводи его на последний ряд под комментаторскую рубку и проследи, чтобы он не пользовался телефоном или чем-то там ещё во время тренировки. — Конечно, — вновь кивает ассистент и спускается обратно к Тэхёну, являя своё недовольство происходящим, пока тренер выходит с ледовой арены, так на него и не обернувшись.