Via Dolorosa

Перелёт в Пекин был для Тэхёна самым серьёзным испытанием за все тягостные двадцать пять лет. На фоне шума голосов в аэропорту, ужасной трясучки перед трапом, когда приходилось подниматься на дрожащих ногах в самолёт, и не менее утомляющей посадки под гнётом папарацци, собравшихся в Шоуду, чтобы заснять прибывающих спортсменов, возвращение на лёд казалось просто лёгким толчком под рёбра. И это несмотря на то, что всё ещё присутствовал риск в самый ответственный момент вновь оказаться на скамье запасных из-за лодыжки, потому что эта травма для фигуристов самая опасная и жестокая по своей сущности, и именно на неё Тэхёну довелось нарваться в свои двадцать, разрушив карьеру, а психологическая травма и страх перед сложными прыжками до сих пор выбивали из колеи. Как он пришёл к тому, что за пару месяцев вспомнил хоть что-то и даже смог наработать сносную короткую программу для отборочных на чемпионат оставалось загадкой. Ввиду своей профессии он прочитал целую уйму статей, прошерстил сотни форумов, он знает, что это невозможно, это чертовски сложно. Кто-то и после двух лет затишья боится возвращаться на лёд, забывает, как стоять на коньках, как правильно контролировать своё тело и парить словно птица над ледовой гладью, каждым движением завлекая зрителя, а Тэхён боялся лезвием конька касаться льда пять лет. Пять долгих лет, когда он просто смотрел и трясся каждый раз, стоило только одной-единственной мысли о повторном «заходе» в этот ад появиться в голове. Так не бывает, Тэхён знает. Он не уникален. Он трус. Он подавлен и морально истерзан. Об этом каждый божий день напоминают кошмарные раны на предплечьях, которые он перестал прятать относительно недавно и то только возле Чонгука, не обращающего на эти травмы прошлого и его настоящего никакого внимания. Всё, что Тэхён знает, или просто хочет быть в этом уверенным, так это то, что Чонгук его понимает. Он ведь тоже ушёл из спорта из-за травмы, тоже переживал эту мясорубку где-то глубоко внутри, когда твоя мечта, твой смысл жизни буквально вот – сделай шаг, протяни руку, возьми, сожми в кулаке и не отпускай, иди вперёд и борись, утирай носы, а ты попросту не можешь этого сделать. Смотришь на лёд, на счастливые лица тех, кто получает призовые места, проживает каждый момент, отдаётся творчеству, искусству, которым фигурное катание и прозвано, и жмуришься до бликов перед глазами, потому что страшно. Тэхёну чертовски страшно, и его совершенно ничего не спасает. Глядя на то, как рассеиваются пушистые облака за иллюминатором, он думает лишь о том, что не хочет. Ничего этого он совершенно не хочет. Какой чемпионат? Какой пьедестал? Какое чёртово «больше», когда он вновь жмурится до такой степени, что скулы сводит, и понимает, что совершил самую громадную ошибку в своей жизни? Нет, не пошёл в фигурное катание добровольно в совсем юном возрасте, не угробил себя, своё детство и юношество, ментальное и физическое здоровье, а после самого ужасного из того, что могло случиться, он решил туда вернуться, ослеплённый идеей доказать себе, что не всё потеряно. Что он всё ещё что-то может и на что-то надеется, когда на самом деле спит и видит свой оглушительный крах и знает, что так и будет. Иначе никак. Тэхёну двадцать пять. Он зависим от обезболивающих, от которых отказался, а теперь порой мучается от непреодолимого желания закинуть в рот пару таблеток и уснуть без кошмаров. Тэхён жалок. Он знает и это, как таблицу умножения – что-то точно элементарное, – но почему-то сидит в самолёте и старается отвлечься от навязчивых мыслей. Не получается совершенно. Чонгук выбрал место рядом с ним, не с Юнги, который как главный ассистент обязан лететь с тренером на чемпионат и лично контролировать подготовку фигуриста на тех же правах, но внимания на него не обращает. Перед самым полётом только сказал в своей привычной сухой манере, что бояться нечего, а теперь, поставив ноутбук на специальную подставку, что-то усердно печатает и часто хмурится, полностью погружённый в работу. Тэхён в ноутбук не смотрит, это не его дело, его глаза прикованы к вечереющему за стеклом иллюминатора небу, а в ушах воткнуты наушники с какой-то лиричной мелодией, заставляющей задуматься о смысле жизни. Что-то совсем ненавязчивое, но с таким глубоким смыслом, что Тэхён его понимает и без слов. Он только не понимает себя. Зачем? Для чего? Почему он? Только отказываться уже поздно. Дальше только взмах крыла и изящный взлёт. Или треск льда под ним, рухнувшим со своих воздушных замков. Третьего не дано. Тэхён не понимает и того, что заставляет его двигаться дальше, вопреки всем истерикам и слёзам, на которые Чонгук рявкает, отвешивает моральные пощёчины, а иногда молчит и смотрит, выражая тёмными, пробирающими до глубины души глазами красноречивое: «Ты так и будешь вести себя как истеричка?». И именно такой контраст совершенно не даёт Тэхёну осознать, чего от него хотят. «Хочешь большего? Хоти, потому что я тоже…» Чего «большего»? О каком таком «большем» вообще было сказано? Тэхён подразумевал лишь эмоции и отдачу, потому что находиться с человеком двадцать четыре часа в сутки и совершенно не понимать его, очень сложно. Тэхён к такому отношению не привык. К холоду в свою сторону он не привык. Ему важно знать, что человек доверяет так же, как доверяет и он сам, важно разговаривать и чувствовать исходящее тепло. Строгость – часть их мира, никто не спорит, особенно если это большой спорт, если здесь, в фигурном катании, нет места жалости, слезам, слабости и чувствам, кроме тех, что фигуристы вкладывают в свои программы, затрагивая зрителя, но Тэхён не воспринимает гнев и ругань в свою сторону. Ему от них тошно. До такой степени, что истерики сами по себе становятся чем-то логичным. Тэхён не железный. Он всю жизнь находился там, где не проявляют милосердия, где топят без оглядки, топчут и подавляют, потому что так заведено. И родной отец занимался тем же. Смерть матери сделала с ним то же самое. Травма и лишение единственного смысла добили без рукоприкладства и ножа. Тэхён лишился в одночасье всего, остался только Чимин. Пак не нежен по своему характеру, не любит всех этих милых словечек и долгих объятий, но ради Тэхёна изредка терпит. Говорит прямо. Как Чонгук. Но если Чимин это делает часто в мягкой форме, проявляет редкие эмоции, улыбается искренне и может сказать всё-таки пресловутое: «Ты моё потерянное сокровище», то Чон в своих глазах отражает лишь холод. И это «большее» никак не вяжется с тем холодом, что гораздо свирепее, чем на льду. Его «большее» это… отношения? Тэхёну и думать о подобном страшно. И абсурдно. Какие отношения? С поцелуями, свиданиями, разделённой на двоих постелью, страстные ночи и квартира в спальном районе с рыжей кошкой? Бред! Бред-бред-бред! Что может быть между ним и мужчиной старше его самого на двенадцать лет? «Больше» – близость? Ещё один чёртов бред! Тэхёна не привлекают мужчины в сексуальном плане, и слова Чимина о том, что у него к тренеру симпатия, как минимум, а как максимум, зарождающаяся влюблённость, делают этот бред ещё бредовее. Тэхён не может испытывать романтические чувства к мужчине. Особенно к тому, который не проявляет ни единой эмоции, в которую можно было бы влюбиться. Он ему не улыбается. Не ведёт с ним глупые разговоры. Не даёт к себе привязаться, отторгая сталью во взгляде, что всё равно где-то на подкорке сознания обжигает. Так не бывает! Но сейчас, когда Тэхён краем глаза наблюдает за тем, как Чонгук стоит прямо посреди прохода меж рядами и переговаривается о чём-то с Юнги, заправляющим свои серебристые пряди за ухо и сонно зевающим, что-то под рёбрами скребёт. Не сильно. Не до кровавых ран, как это любят описывать в каких-нибудь бульварных романах, но противно. Настолько, что Тэхён неосознанно складывает руки на груди и шумно выдыхает носом, стараясь полностью сосредоточить свой взгляд на закатном небе в иллюминаторе. Только полностью абстрагироваться всё равно не удаётся: периферийным зрением он видит, как Юнги склоняется к уху Чонгука, что-то шепчет ему, поправляет капюшон худи (а видеть ассистента в фиолетовой толстовке до безумия непривычно, он на подростка смахивает), опирается рукой на предплечья мужчины, а потом улыбается, широко, обнажая белые зубы и дёсны. Чонгук что-то отвечает ему в ответ, кивает, при этом держит руки в карманах спортивных штанов, а потом тоже склоняется к уху Мина, чтобы сказать что-то, что никто не должен слышать. Может, это какие-то банальные рабочие моменты, что не для ушей остальных пассажиров судна. А может, и нежности, которые предназначены для «личной жизни», о которой Чонгук упомянул сам пару дней назад. Тэхён мотает головой. И почему он вообще об этом думает? Музыка в наушниках так и играет – трек стоит на повторе, – а он поджимает губы и отворачивается совсем, чтобы даже этим самым периферийным зрением не видеть. Они об этом не говорили. Вообще. Тэхён просто молча сбежал с арены, даже не удосужившись скинуть коньки с ног, закрылся в раздевалке и дышал шумно, проверяя, не спит ли он часом. Нет. Реальность. И что ужаснее всего, эта реальность и не изменилась, как хотелось бы. Чонгук всё ещё существовал. Всё ещё сидел рядом, вернувшись на место, усердно что-то читал, иногда постукивая пальцем по бедру, обтянутому тканью чёрных спортивных штанов, и на Тэхёна внимания не обращал. Усыплял бдительность? Зачем? Просто давал время осознать то, что с ним хотят этого чего-то «большего»? Тэхён не хочет. Вернее, не об этом «большем» он просил. Он просто, твою мать, жаждет человеческих эмоций, потому что проводить с человеком бессчётное количество времени вместе и сохранять невозмутимое выражение лица невозможно, и как Чонгук так держится, Тэхён не понимает. Это за гранью его восприятия. И он так не хочет. Он привязался, да. Не отрицает. Оставаться равнодушным к тому, кого видишь каждый день по двенадцать часов невозможно (только, видимо, к Чон Чонгуку это не относится), и раз Чон сам обозначил свою принадлежность как человек, готовый быть рядом в качестве психолога, друга и крепкого плеча, то и игнорировать нельзя. Бесит. Бесит! Бесит! Бесит! Тэхёна бесит всё настолько, что когда они проходят посадку в Шоуду и заселяются в отель, где каждому из их «делегации» предоставлено по личному номеру, он в свой чуть ли не забегает, запирая дверь и падая на кровать лицом вниз. Чемодан так и остаётся стоять у порога, Чонгук с Юнги остаются за пределами, а Тэхён просто лежит. Лежит в одном положении около часа, пока не начинает чувствовать, что засыпает. Он знает, что должен разобрать вещи, потому что они здесь на три дня, каждый из которых разделён на тренировку, отборочный тур и спокойный отлёт, знает, что должен принять душ, и к восьми часам вечера спуститься на ужин, о котором ему напомнил Чон, пока они стояли на стойке ресепшен и ожидали оформления, поэтому приходится всё-таки встать и, выцепив из чемодана свободную футболку и спортивные штаны, Тэхён проскальзывает в ванную комнату. Душевая самая обычная, ничего примечательного, потому он быстро сбрасывает с себя джинсы, толстовку и бельё, встаёт под прохладные струи и подставляет лицо под охлаждающий поток, смывающий горячие слёзы. Он не собирался плакать. Нет, это вышло само. Кажется, Тэхён это уже не контролирует, но оно и к лучшему. Когда-то мама говорила ему, что плакать и показывать свою слабость не страшно, каждый человек всё ещё человек. Он жив и способен чувствовать. Страшно не суметь вовремя остановиться. И только поэтому Тэхён выключает воду, вытирается одним из белоснежных полотенец с запахом лавандового кондиционера, стирает вместе с каплями воды и остатки слёз, переодевается и возвращается в комнату. Разбирает чемодан, вытащив из него всё остальное, и возвращается на кровать, наконец-то рассматривая номер, в котором ему предстоит жить это недолгое время. Он не слишком вычурный, без огромных панорамных окон, в уютных бежевых тонах, со шкафом купе, двуспальной кроватью, прикроватной тумбой, на которой лежит пара буклетов на китайском языке, в котором Тэхён не понимает ни черта, упаковка влажных салфеток, электронные часы и стакан, начищенный до такой степени, что его даже трогать страшно. Мало ли, оставит отпечатки. Под ногами приятный ворс, по периметру светодиодная подсветка, на которую Тэхён обратил внимание только сейчас, и зеркало в полный рост в углу комнаты. Просто, но комфортно. А большего и не нужно. Тэхён успевает написать Хосоку, что долетел и уже в отеле, потому что тот очень волновался отпускать его одного в чужую страну, пусть и знал, что летит он не один, не хотел, получает от него тонну смайлов и пожеланий удачи, а ещё просьбу о магнитике, от которой Тэхён невольно улыбается; затем он пишет Чимину, прикрепляя фото с видом на вечерний Пекин, получая от Пака в ответ: «Хороший пейзаж. Удачи на чемпионате», и шумно выдыхает, упираясь подбородком в колени. Удача ему понадобится. Он думает, что она ему понадобится даже тогда, когда он спускается с третьего этажа на первый и видит в холле Юнги, переговаривающегося с Чонгуком, а затем замечает на себе его абсолютно безразличный взгляд, и нарочно отворачивается, скрещивая руки на груди. Тэхён так и не осознаёт, по какому поводу ассистент Мин относится к нему так враждебно, но показательно выдавливает из себя улыбку, стоит только Чонгуку подозвать его к себе рукой. На самом деле, есть ему не хотелось от слова совсем. Тэхён бы с удовольствием остался в номере и лёг бы спать, потому что хоть так он мог на какой-то период избавиться от противных мыслей, которых стало ещё больше, чем в прошлый раз, но остаться наедине без ужина ему бы не позволили, поэтому пришлось всё равно взять себе лёгкий салат, потому что и так немного подташнивает то ли от усталости, то ли от того, что он по-прежнему чувствует нервозность и тень страха, и кружку горячего чёрного чая. Столик был разделён на троих. — Завтра тренировка на их площадке в семь утра, — к удивлению, об этом сообщает именно Юнги, когда в тишине они просидели минут пятнадцать. Тэхён бросает взгляд на Чонгука, набирающего из общей на троих тарелки кусочки говядины, но тот на него даже не поднимает глаз. — Вставать придётся в пять, — продолжает Мин, словно не обращая внимания на то, что на него и не смотрят. — Ледовая арена для тебя новая, поэтому нужно привыкнуть. Костюм твой висит в номере господина Чона, — голос Юнги низкий и спокойный, но Тэхёна от этого «господин Чон» почему-то передёргивает. Он даже жевать перестаёт, всё-таки устремляя взор на ассистента, в чёрной футболке с нелепым хвостиком на затылке выглядящего так, словно он просто чей-то младший брат. В костюмах Мин выглядит куда более привычно, как бы этого ни хотелось признавать. — Завтра вечером зайдёшь на примерку. Послезавтра начало отборочного тура в десять. В семь финальный прокат, так что допоздна не загуливайся. Пройдёшь – молодец, поедешь на полуфинал с этой же короткой в Париж. Пройдёшь полуфинал, — а сам морщится, словно не верит в то, что Тэхён пройдёт хотя бы отборочный, — представишь там же свою произвольную. Всё уяснил? Тэхён растерянно моргает, словно услышал речь не на родном корейском, а на каком-нибудь вьетнамском или любом другом непонятном для него языке, но замедленно кивает. В голове только одно: — Париж? — Тебя что-то удивляет? — с насмешкой вскидывает бровь Юнги, закидывая в рот ломтик сыра. — Почему… отборочные в Китае, а полуфинал и финал во Франции? Что за разброс вообще? — Спроси у организаторов, может, они тебе ответ дадут, — фыркает Мин. — Тебе-то какая разница? Все перелёты и проживание оплачивает министерство, если ты за деньги переживаешь. Да и на отборочных конкуренция сильная, так что… — Юнги, — Чонгук бросает на него недовольный взгляд, упираясь локтями в стол. Голос режет холодом. Тэхён и так понимает, что он хотел сказать. «Конкуренция сильная, так что ты в пролёте, мальчик». Приходится поджать губы. Он знает. И так знает, что всё завалит к чёртовой матери. — Я хотел сказать, — не обращая внимания на предупредительный тон, продолжает Мин, — что конкуренция сильная. Фигуристы тут с половины континента и Европы тоже, те, кто катается без перерывов долгие годы, а ты, Тэхён, — и почему-то его собственное имя звучит будто с упрёком, — вернулся на него меньше полугода назад после сильнейшей травмы и с серьёзной психологической травмой, — а взгляд лисьих глаз цепляется за множественные шрамы на предплечьях. Тэхён так привык к тому, что перед Чонгуком их можно не прятать, поэтому и не подумал накинуть сверху толстовку. Руки машинально стекают на колени. Под стол. Юнги слабо усмехается. — В общем, я к тому, что сильно не надейся… — Ты предвзят, — снова недовольно прерывает его Чонгук. Он сжимает вилку в руке, но лицо остаётся абсолютно спокойным. — Тэхён прекрасный фигурист, и ты это знаешь не хуже меня. — На фоне профессионалов? — Юнги показательно хмыкает. — Господин Чон, реальные шансы Вашего подопечного на проход в полуфинал с той программой, что была подготовлена в такие крaтчайшие сроки… — Ты её хоть раз видел? И снова ни один мускул на лице не дрогнул. Возможно, когда Чонгук не проявляет своих эмоций, иногда хорошо. — Те слабые заходы в лутц и ойлер? И падение после Сальхова? — продолжает насмехаться Юнги. Тэхён уже жалеет, что спустился на ужин. Лучше бы притворился спящим, лишь бы не терпеть откровенных насмешек. — Очень обнадёживающе. Баллов пятьдесят за красивое личико наберёт, остальное… — Юнги! — голос Чонгука заставляет вздрогнуть. Лицо по-прежнему непроницаемо, но Тэхён краем глаза смотрит на сжатую до белых костяшек вилку в руке мужчины, прослеживает, как явно его глаза выражают злость, родившуюся из раздражения, и тут же смотрит в стол, пытаясь в искусственном мраморе рассмотреть что-то гораздо интереснее, чем то, что происходит точно напротив. Чонгук за него заступается, а Мин от удивления вскидывает брови и склоняет голову к плечу. — Закрой. Свой. Рот. Чётко. Медленно. Сквозь зубы. У Тэхёна от холода, витающего в паре метров от него, бегут мурашки по спине. Приходится даже поёжиться. — Поднимайся к себе. Чтобы завтра, в шесть утра, у меня была примерная таблица с распределением участников по времени прогоночного дня. И позаботься о том, чтобы выделили отдельную гримёрную. Всё уяснил? — цитирует его же вопрос Чонгук, разжимая кулак с зажатой в нём вилкой и опуская её на столик. Юнги замолкает. И даже не спорит. Просто прикусывает нижнюю губу, понятливо кивает, и, бросив небрежное «спокойной ночи», направляется на выход. Недоеденная отбивная остаётся на столе. Чонгук шумно вздыхает, складывая руки на краю стола, и с минуту молчит, натягивая языком щёку от так и не ушедшего раздражения. Тэхён молчит тоже, потому что и сказать не знает что. Он благодарен – если бы Юнги вовремя не заткнули, он бы не упустил шанса поиграть на нервах и вылил бы на Тэхёна всё незаслуженное дерьмо, – но и оспорить слова Мина было нельзя. — Зачем Вы так? — первым нарушает тишину всё-таки Тэхён, озвучивая глупый вопрос вполголоса. — Он отчасти прав, я ведь… — И ты тоже закрой свой рот, иначе пойдёшь следом за ним, — Чонгук говорит, глядя точно перед собой, но Тэхён так и чувствует на себе пышущий тенью злости карий пронзительный взор. — Простите. За что Ким извиняется, неизвестно. Его собственную точку зрения насчёт своих возможностей озвучить он имеет право. Она, по его мнению, правильная. Юнги озвучил чистую правду. — Мин любит распускать язык без дела, — холодно чеканит Чон. — Иногда я его за это голыми руками придушить готов, — и Тэхён понимает, что его посвящают в какой-то маленький уголок личной жизни. Но не возразить Тэхён не может: — Он просто не пытается навешать мне лапши на уши, как… …это делаете Вы. Не договаривает. Чонгук усмехается, поднимая глаза. — По-твоему, я тебе лгу? — Нет, я имею в виду, что Вы вселяете в меня надежду, а Юнги оценивает мои шансы без… — на секунду задумывается он. — Без розовых очков. Он прямолинеен. — Прямолинеен? — губы мужчины вдруг расползаются в улыбке. — Прямолинеен я, Тэхён, потому что нет ничего правильней, кроме правды, которая, вероятно, на мой взгляд, слишком субъективна, а Юнги эгоцентричен, — он хмурится, располагая меж пальцев вилку, которая только охладела без тепла руки, в которой её сжимали, и постукивает зубьями по краю тарелки, кривя рот. — Это не меняет того факта, что он прав, — принимая истинную правду, устало тянет Тэхён, и пока Чонгук не успел вновь возразить, продолжает: — Я по-настоящему Вам благодарен за то, что Вы меня сюда продвинули, что послезавтра я выступлю перед именитыми судьями… Что у меня вообще есть такая возможность, и я безумно люблю фигурное катание, Вы и сами знаете, что любое занятие значит для человека, ищущего в нём отраду, но… здесь ведь и правда слишком много способных спортсменов, и я могу так сказать, даже не видя их на льду, и кто здесь я? — Кто? — звучит слишком резко в ответ. Тэхён не моргает, когда пытается отвести взгляд в сторону, но глаза напротив так и приковывают к себе. Он не может этому взгляду сопротивляться. — Ты здесь на тех же правах, что и любой другой фигурист, и то, что тебя, возможно, не одобрил бы комитет, если бы я не надавил на них, правда, но ты здесь. И у тебя есть все возможности доказать, что я пошёл против комитета не просто так. — Вы пошли против комитета ради меня? Тэхён откровенно возмущён. Этого он точно не просил. — Взял под свою ответственность, — просто поясняет Чонгук, словно о погоде говорит. От его злости не осталось и следа. Он неспешно ковыряется многострадальной вилкой в салате, накалывая на неё замасленные зелёные листья. — Я не просил Вас об этом! — Разве? — без единой эмоции. — Мне Ваша жалость не нужна. Я хотел вернуться на лёд. Самостоятельно. Без Ваших подачек. — Ух ты, как мы заговорили, — с той же невозмутимостью отвечает мужчина. Он отставляет тарелку с недоеденным салатом в сторону и поднимает на Тэхёна нечитаемый взгляд. — А кто меня умолял дать возможность? Ты планировал выехать на каких-то региональных, где главный приз пятьдесят тысяч вон и маленький кубок в подарок? — Да даже и на них, но сам! — Ты бы так и остался на том уровне, на котором остановился, а я тренирую фигуристов другого масштаба. — Тогда могли бы отказать! — Не смог. — Почему же? Это потому что я какой-то там особенный? Бред! Ни в жизнь не поверю! — Ты не особенный, нет, — мотает головой Чонгук. — Я люблю рисковать. — Так рискуйте без меня! Тэхён находиться рядом с Чонгуком больше не желает. Аппетита и без того не было, теперь пропал совсем. Скрипнув ножками стула по плиточному полу, он поднимается с места с нескрываемой пеленой расстройства, и уверенными шагами направляется на выход, мечтая просто скрыться за дверью номера и безжизненно пролежать на мягкой кровати все эти три дня, но грубый голос за спиной вынуждает замереть на месте и сжать пальцы в кулаки: — Стоять. Тэхён закусывает щёку изнутри до боли, чувствуя на языке привкус крови, и так и стоит, не оборачиваясь. — Вернулся на место. А ослушаться не получается. Его не просят. Ему приказывают. Таким ледяным тоном, что невольно приходится сглотнуть и развернуться, чтобы сесть за стол. Виновато голову он не склоняет, но в глаза не смотрит. — А теперь послушай-ка меня, — Чон склоняется ближе к его лицу, оставляя приличное расстояние, и говорит вполголоса, потому что излишнего внимания они и так привлекли достаточно, а посетителей на вечернем ужине много. — У любого тренера есть своя определённая задача. Ты ведь не глупый, тебе не пятнадцать лет, и ты должен понимать, что моя цель – сделать из тебя достойного представителя. Это элементарные вещи. Каждый хочет большего. Я, ты, те, кто возложил на тебя надежду. И это нормально, поверь мне. Ты можешь добиваться всего сам, я не спорю, я помогу, направлю, укажу на ошибки, подскажу, как их исправить, но сколько у тебя на это уйдёт лет? Десять? Ты должен знать, что фигурное катание это самый жестокий вид спорта, в нём нет места вере в лучшее. Имеет место только тяжёлая реальность, где каждый сам за себя и по себе. Только из этого «сам за себя» есть одно маленькое исключение: фигуристы, правда, сами за себя, но на их стороне всегда находятся тренеры. Неугодных выгоняют, да, но тех, кто достоин, держат возле себя и оказывают неимоверную поддержку. Ты ведь её хотел? — Чонгук вдруг спрашивает непривычно мягко, его голос становится тише, слова тянутся плавнее, поэтому Тэхён кивает. Он действительно этого хотел. У него на лице всё написано, он уверен. — Я тебе её даю. Возможно, я делаю это неправильно, потому что в своё время ей был обделён, — и это что-то настолько личное, что заставляет неожиданно распахнуть глаза и уставиться на сосредоточенное лицо напротив, — но не в моих интересах на тебя давить. У нас общая работа. Общая ответственность. И я хочу, чтобы ты от меня не закрывался. Тебя пугают мои слова о большем? — усмехается мягко Чон. Тэхён испуганно отводит взгляд в сторону. Пугают. Очень. Он не понимает, что это значит, и что должен отвечать. — Пугают, — и это так очевидно. — Но ты ни в коем случае не должен от меня что-то скрывать и отворачиваться. Хочешь, поговорим об этом? Я вижу, тебя это гложет. И когда только их разговор вдруг снова перетёк не в то русло? С каких пор Чонгук так открыто разговаривает с ним о том, что должно оставаться далеко за пределами их взаимоотношений? Тэхён отстранённо пожимает плечами. Что он вообще должен на это сказать? О чём разговаривать? — Я не знаю, что сказать… — бубнит он себе под нос. — Что… что Вы подразумеваете под «большим»? — То, о чём ты подумал, — совершенно непринуждённо отвечает Чон. А о чём Тэхён подумал? Поцелуи, свидания, разделённая на двоих постель, страстные ночи и уютная квартирка в спальном районе? Ещё никогда в жизни его мысли не были такими идиотскими. Почему он вообще думает о чём-то подобном с мужчиной? В его представлениях это всегда касалось исключительно девушек. Что пошло не так? — Как будто Вы знаете, о чём я подумал, — фыркает Тэхён. Господи, как же хочется убежать. Зачем он продолжает этот бессмысленный разговор? Ничего ведь не будет. Не может быть. — Приблизительно, — лукаво улыбается Чонгук, и эта улыбка впервые такая искренняя, с обнажёнными верхними зубами, что у Тэхёна на секунду сбивается сердцебиение. — Я могу предугадать по выражению лица и глазам эмоции, я часто читаю людей как открытую книгу, но я всё ещё не телепат. Что ты там надумал – понятия не имею. — Ничего такого, — откровенно лжёт Тэхён, силясь не приложить ладонь к сердцу. Грудную клетку оно пробить не грозится, но бьётся словно заведённое. «Успокойся уже! – мысленно просит он неугомонный орган. – Ты с ума сошло?». — Хорошо, — Чонгук соглашается слишком просто. — Хорошо? — удивлённо переспрашивает Ким. — Вот так просто? — Предполагаю, что ты надумал слишком много всего, поэтому в подробностях расспрашивать не буду. Тэхён понятливо кивает. Справедливо. Ответить нормально он всё равно не сможет. У него язык не повернётся. — Почему… почему именно я? — Что «почему»? — видно, что притворяется Чонгук, а у Тэхёна происходит когнитивный диссонанс. Действительно не понимает? Или эта такая форма флирта? Тогда Тэхён мечтает оказаться за закрытыми дверьми в гордом одиночестве ещё больше. Он не хочет воспринимать такую сторону вечно безразличного ко всему мужчины: игривую, простую, ту… которая называется «личная жизнь»? Пожалуйста, он просит лишь немного спокойствия. — Вы понимаете, о чём я, — хрипит Тэхён, хватая со стола свою кружку с чаем. — Да, — соглашается мужчина. — Потому что ты мне нравишься. Вопрос исчерпан? Исчерпан. Как и здравый смысл, теплящийся где-то глубоко внутри в лимите. — Вам… Вас привлекают мужчины? — вопрос срывается с губ безо всякого на то разрешения. Тэхён ведь ему нравится. Зачем такое спрашивать? Нравится. Как мужчина. Как это глупо, чёрт возьми. — Человек, Тэхён, — вопреки абсурдности ситуации, по мнению Тэхёна, парирует Чон. — Меня привлекают люди. А какого они пола… не имеет значения. — Вы бисексуал? — и снова вырвать себе язык, чтобы он без его ведома не задавал таких глупостей. Тэхён растерян. Ему стыдно. Он же достоин прощения за свою безмозглость? Чонгук мягко усмехается. — Я удивлён, что ты вообще о таком меня спрашиваешь, но раз мы разговариваем по душам, то называй это как пожелаешь. Скорее, да, чем нет. — Но я ведь нет… — мотает головой он. — Я… ничем не могу Вам ответить. Вы… Вы хоть представляете себе, что это всё значит для меня? Это… Это же невозможно! — Я тебя не принуждаю. Ни в коем случае. — Вы говорите о своей симпатии. — Ты не обязан на неё отвечать. — Я… Я не могу, — почти что всхлипывает Тэхён. — Я… Не знаю! — Успокойся, — с выдохом просит Чонгук. Тэхён прикусывает губу, чтобы не дрожали обе, и жмурится. — Не думай об этом так много. — А о чём мне тогда думать, по-вашему? — истерично усмехается он. — О чемпионате. Он на первом месте. — О нём думать ещё страшнее. Я не смогу. — Сможешь, — уверяет Чонгук, и снова его голос обретает сталь. — Юнги прав, зачем Вы меня переубеждаете? — не понимает Тэхён. Он ещё при посадке в Инчхоне решил, что он слишком самонадеянно повёл себя, а теперь готов биться в истерике из-за своей беспомощности. — Даже не думай прислушиваться к его словам, — звучит слишком строго. Тэхён усмехается. Он и не собирается. Он просто умеет мыслить здраво. Это происходит крайне редко, но происходит. Сейчас, например. — Он настроен по отношению ко мне слишком неприязненно, — на губах появляется горькая усмешка. — Мне кажется, — а сам не верит, что вообще готов озвучить подобное, — он ревнует Вас ко мне. Ещё глупее, чем то, что он нравится Чонгуку. Просто объяснить такой негатив от ассистента в свою сторону Тэхён не может. Какая-то же причина должна быть? Почему это не может быть ревность? Чонгук удивлённо вскидывает брови, обращая всё своё внимание на Тэхёна с лёгкой полуулыбкой. — Ревнует? Серьёзно? — Разве нет? — вполголоса интересуется Ким. — Вы сказали, что он – Ваша личная жизнь, значит… он ревнует. — Когда я говорил про личную жизнь, — вздыхает Чон, будто устал объяснять Тэхёну как ребёнку какие-то чрезмерно идиотские вещи, — я не имел в виду секс с ним. Или отношения. Я знаком с ним большую часть своей жизни, если не всю. И говорить про ревность с его стороны достаточно неуместно. Не придумывай того, чего нет. — Вы же придумываете, — бурчит себе под нос Тэхён. — Твою ревность к нему? Я и не придумываю. Я не идиот, Тэхён, и в свои почти сорок лет могу различить чувства другого человека. — Вам почти сорок… — шепчет он в смятении. Тэхён знал, что Чонгук взрослый и зрелый мужчина. Знал, что ему тридцать семь, но отчего-то он никогда и не задумывался о том, насколько существенна их разница в возрасте. И в мировоззрении тоже. Тэхён наивен и глуп в каких-то самых элементарных вещах. Он повзрослел рано, но только что ему это дало? Возможность сражаться за себя и своё существование? И всего-то. Он даже не уверен, кого предпочитает в качестве потенциального партнёра, потому что понятия не имеет, кто его привлекает. У него и времени на серьёзные отношения не было. Откуда бы ему взяться, когда всё, что есть у Тэхёна, острая нужда в деньгах, серьёзные психологические проблемы и страх перед будущим, в котором он будет попросту одинок. Тэхён слишком неосознанный для своих двадцати пяти, и это пугает его не меньше, чем чемпионат, отношения с мужчиной и симпатия Чонгука, сидящего напротив с вернувшейся вновь лукавой улыбкой. Искренней. Ему показывают эмоции? Как он и просил? — Тебя это смущает? — склоняет голову к плечу мужчина, отчего пара чёрных прядей падают ему на лоб, придавая привычной строгости юношеской небрежности. Тэхён грузно выдыхает. Смущает. Ещё как. И пугает. Ужасно. — Я боюсь, — признаётся он честно. Хоть в чём-то. — Чего? — спокойно интересуется Чон. — Я не люблю играть в игры. Прими это к сведению. Прими это к сведению. Принять… что? — Я не люблю, когда Вы говорите загадками. Я Вас не всегда понимаю, — растерянно моргает Тэхён. Иногда он и правда говорит слишком непонятно. Ким этого терпеть не может. — Сказать прямо? — Чонгук вновь складывает руки на столе и пристально смотрит исключительно на него, Тэхёна, медленно кивающего в ответ. — Я не собираюсь тебя трахать и бросать, как ненужную игрушку. Я не в том возрасте, чтобы растрачиваться на такие мелочи. Тэхён чувствует, как его щёки наливаются смущённым румянцем. Он и забыл, что Чонгук может действительно сказать так, как думает. «Прямолинеен я, Тэхён, потому что нет ничего правильней, кроме правды». Как можно было забыть то, что было озвучено совсем недавно? У Тэхёна от недостатка кислорода голова готова идти кругом. — Вы… Вы же не спите со своими фигуристами, — то ли себе, то ли ему напоминает. — Не сплю. У меня табу. — Но… — Я уже сказал, что не знаю, что с этим делать. — Тогда почему Вы сейчас вообще завели этот разговор? Вы не спите со своими фигуристами, мне не интересны мужчины в романтическом плане. Мы с Вами сходимся в наших приоритетах. Тэхён смотрит выжидающе. Он ведь прав. Это не нужно им обоим, и лучше бы забыть об этой теме раз и навсегда. Только отчего-то Тэхён вспомнил, что когда-то ему это «раз и навсегда» пророчили и с будущим на льду, а в итоге он сейчас в Пекине и послезавтра отборочный тур, а голос Чонгука, поднявшегося с места, звучит снова возле самого уха, опаляя ушную раковину: — Как говорил когда-то английский гравёр Роберт Тью: «Сделай то, чего ты больше всего боишься, и обретёшь свободу», — и, положив руку на плечо, добавляет уже чуть громче. — Спокойной ночи, Тэхён. Я тебя разбужу. Уснуть спокойно у Тэхёна так и не получилось.

***

Предварительный прокат начинался, как и сказал Юнги, в семь утра. И, как и обещал Чонгук, в районе шести утра его подняли, чуть ли не силой выталкивая с кровати. Вернее, Чон спокойно стоял у окна, сложив руки на груди, а ассистент с самым недовольным выражением лица, которое только могло быть у него, исходя из природных данных, подгонял, расхаживая за полусонным фигуристом следом будто назойливая муха. Как итог, с горем пополам, сложив коньки и нацепив спортивный костюм, Тэхён находит в себе силы усесться в машину. Ледовый дворец «Леспортс-центр» казался гораздо больше, чем то, что Тэхён видел на фотографиях, пока сидел в аэропорту и рассматривал будущую арену, на которой ему было уготовано выступать. Места было больше, высокие потолки завораживали, убранство тоже не отличалось скромностью, а про саму арену и говорить было нечего – язык не поднимался, отвиснув чуть ли не до колен. Четырёхуровневые белоснежные потолки, с встроенными прожекторами; неимоверное количество трибун, расположенных в три яруса по пять рядов в каждом и содержащих более тысячи сидячих мест; отдельная зона для отдыха фигуристов, расположившая в себе два стола, около десятка диванов и пару зеркал в полный рост; само ледовое покрытие, оказавшееся в пару раз больше того, что Тэхён привык видеть в Сеуле – всё это вводило в оцепенение, и всё, что оставалось ему делать, так это ходить, раскрыв рот, и разглядывать до тех пор, пока услужливый персонал на идеальном английском не пригласил их в специально выделенную единоличную гримёрную, из которой Ким, переодевшись в тренировочную форму и надев коньки, направился на лёд по приглашению менеджера. Фигуристов, приехавших на чемпионат, тоже было достаточно. Тэхён бы сказал: слишком много. Когда он только уселся на один из диванчиков, отведённых для отдыха, и краем уха слышал наставления Чонгука, то насчитал около двадцати участников, а стоило на негнущихся ногах выехать на идеально натёртое покрытие, то их оказалось около сорока. Около сорока участников со всего мира, более опытных и талантливых, с которыми Тэхёну придётся соревноваться за победу в чемпионате. Атмосфера разом стала удушающей. И, кажется, сильно похолодало, потому что как только он собрался и постарался откинуть все пугающие в не самый подходящий момент мысли, то в лёгких отдало таким жжением, словно кто-то заставил вдохнуть его ядовитый дым. Сосредоточиться на прокате вышло не сразу. Тэхён то и дело поглядывал на других парней, проезжающих мимо него, не мог нормально отработать самые элементарные прыжки, когда возле него выкрутили идеальный двойной аксель и тройной тулуп, даже не вышло собраться после того, как несколько участников, постоянно мелькающих рядом, исчезли из поля зрения, потому что через пару минут перед носом исполнили каскад с чистейшим риттбергером, и, когда он вернулся на диванчики во время небольшого перерыва, первым, кто высказал своё мнение, оказался именно Юнги. Прошло всего около двух часов. — Может, стоит сразу снять твою кандидатуру? — Мин упирается бедром в один из столиков, вздёрнув уголок губ, и смотрит то на Тэхёна, пьющего воду жадными глотками, то на хмурого Чонгука, устремившего взгляд строго на лёд, где продолжали тренироваться некоторые фигуристы. — Чтобы не позориться, — добавляет он с ехидной ухмылкой. Тэхён делает последний большой глоток, сжимая пустую бутылку в руках, и шумно выдыхает, опуская голову. В висках отчего-то сильно пульсирует. Приходится зажмуриться. — Может, стоит просто помолчать? — как можно тише произносит он, медленно раскрывая глаза. Меньше всего сейчас хочется слушать издевательский тон шепелявым голосом. — Может и стоит, — Юнги пожимает плечами, отходя от столика, и поправляет на себе серый кардиган, накинутый на чёрную рубашку. — Только моё молчание вряд ли улучшит ситуацию. Я лишь пытаюсь донести до тебя, что ты выстрелишь в холостую. — Не тебе меня оценивать, — фыркает раздражённо Тэхён. Его настроение и так находится на грани отчаяния, потому что он прекрасно осознаёт свои ошибки, которые допустил прямо сейчас, прекрасно осознаёт, что чем дольше здесь находится, тем больше загоняет себя в яму безвыходности, где единственный более-менее возможный путь – это провал и прямая дорога на тропу самоистязания, и, глядя в глаза ассистента, он думает лишь о том, что Чонгук просил не обращать внимания на его слова и излишнюю эгоцентричность. И Тэхён бы с радостью так и поступал, но обида разрастается в груди вперемешку с тенью злости, и, чтобы случайно не плюнуть точно в язвительное выражение лица, он отворачивается и смотрит усердно в пол. — Не могу этого не делать, я профессионал, — абсолютно спокойно отвечает Мин, облизывая верхнюю губу кончиком языка, в то время, как Тэхён вскидывает голову и, сжав пальцы в кулаки, выбрасывает со всей ему неприсущей язвительностью: — Тогда почему ты ушёл со льда в восемнадцать лет, раз такой профи? — Заткнулись оба, — грубый загробный голос Чонгука привлекает к себе внимание. Тэхён сразу же отворачивается, втягивая носом воздух, чтобы избавиться от эмоционального комбо, скребущего где-то под рёбрами, а Юнги лишь вскидывает руки и улыбается. До жути натянуто и криво. — Что случилось с лутцем? — обращается мужчина к Тэхёну. — Почему угол захода вдруг сместился? Очень грязное приземление при Сальхове. Согни чуть ноги, когда будешь касаться льда, так будет чище. И на простых переходах не добавляй силы, иначе к концу выступления выдохнешься, и финальный каскад пройдёт мимо тебя. Не смотри на других участников, у них слишком много грязных элементов, чтобы так ими восхищаться. Мне со стороны лучше видно. Всё уяснил? — Тэхён на это кивает, потому что сказать и нечего. — Отдохни ещё пять минут и возвращайся на лёд. Вставь наушники, прокатай программу от и до, я посмотрю. Чонгук говорит абсолютно серьёзно, вновь не проявляя ни одной эмоции, и, когда Тэхён следует совету и садится на диванчик, принимаясь искать в рюкзаке беспроводные наушники, только наблюдает за тем, как Чон уводит Юнги в сторону и с недовольным выражением лица говорит ему что-то одними губами. Что именно – Тэхён не слышит. Следующие два часа проходят гораздо лучше и быстрее. Тэхён, сконцентрировав всё своё внимание исключительно на программе и музыке, что льётся ему точно в душу, прокатывает программу около десяти раз, плавно маневрируя между другими фигуристами, применяет всё услышанное от тренера на практике, что даёт свои плоды, и многие элементы теперь в целом составляют одну сносную композицию, а все прыжки выходят более-менее чистыми, не считая лутца, угол захода которого никак не собирается возвращаться в прежний вид, как бы Ким ни старался, и уже под конец тренировки, завершающейся для всех спортсменов, он вытаскивает наушники, сменяя голос Исака на скрип разрезающегося под натиском остро заточенных лезвий коньков льда, он собирается вернуться обратно к Чонгуку и его ассистенту, но когда он разворачивается, то видит то, как один из участников, выкручивая тройной аксель, с громким эхом приземляется на лёд спиной, слишком оглушительно вскрикивая нечеловеческим голосом, и замирает на месте, испуганно моргая. Он понимает, что не может сделать элементарный вздох тогда, когда почти все остальные фигуристы собираются вокруг травмированного участника, игнорируя крики медицинского персонала, выезжающего на лёд с носилками, и так и стоит, пустым взглядом разрезая пространство перед собой. А в голове одна-единственная мысль: «Это мог быть я». Она звучит набатом, смешивается в ушах вместе со звоном собственного сердца и душераздирающими воплями молодого парня с покрасневшим от слёз лицом, что искажено в ужасной гримасе боли; перед глазами одна лишь картина кошмарного падения. Но не того, кто упал пару минут назад, а его собственная. Его собственный крик отзвуком прошлого бьёт по ушным перепонкам, фантомная боль сковывает всё тело – лодыжка, позвоночник, сердце… Всё из этого пострадало в тот самый день, когда одно неверное движение привело к сильнейшей психологической травме, и Тэхён сам не замечает, как падает на лёд следом за парнем, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить немой крик отчаяния и страха. Он лишь беззвучно плачет, чувствуя, как от тающей под коленями ледовой крошки намокает термобельё, оседает совсем, вздрагивая от каждого постороннего звука, и дышит. Дышит часто, убирает руку ото рта, хватает воздух, упираясь ладонями в лёд, а надышаться не может. Задыхается, моргая часто, потому что слёзы застилают глаза, режут, обжигают холодную кожу щёк, и игнорирует пару врачей, что пытаются поднять его на ноги под перешёптывания не менее шокированных фигуристов. Где-то на горизонте маячит фигура Юнги, смотрящего слишком безжизненно и подавлено, перед самым носом силуэт Чонгука, присевшего возле него на корточки, пока врачи вкалывают ему успокоительные, но ни на что из этого Тэхён не обращает внимания. У него перед глазами только образ матери, что просит тихим шёпотом успокоиться и взять себя в руки. Гладит его по спине, прижимает к своей груди, обнимает слишком крепко, позволяя уткнуться себе в шею, говорит, что ничего страшного, всё пройдёт, всё будет хорошо, а Тэхён не верит. Трясёт головой до лёгкой тошноты, раскрывает рот, продолжая хватать воздух, которого вдруг стало слишком мало, что-то пытается сказать, только ничего не получается, а затем наступает лишь темнота. Темнота, в которой он не слышит ничего, кроме одного-единственного: «Всё в порядке. Я рядом».

***

Темнота перед глазами не рассеивается даже тогда, когда Тэхён разлепляет веки и медленно промаргивается, прогоняя сухость. Ему требуется около пяти минут, чтобы прийти в себя, и понять, что он находится в своём номере. Шторы плотной вуалью закрывают окна, гуляет лёгкий сквозняк, от которого не холодно, а наоборот приятно свежо, но лёгкое головокружение, когда он неспешно присаживается на кровати, заставляет ловить мелкие блики перед глазами, а силуэты мебели расплываться, словно потёкшие масляные краски. Он медленно поворачивает голову, поглядывая на электронные часы, одиноко стоящие на прикроватной тумбе, и, когда видит, что на город давно опустился глубокий вечер, шумно вдыхает прохладный воздух, насыщаясь кислородом. Тэхён растирает лицо руками, пытаясь прогнать отвратное чувство подавленности, но стоит на долю секунды вновь погрузиться во что-то тёмное и неопределённое, то перед глазами всплывает кошмарное падение фигуриста, толпа врачей и встревоженных участников, и Тэхён испуганно хватается за сердце. Не приснилось. Не показалось. Что было после того, как на его глазах разбилась чья-то мечта и шанс на счастливую жизнь, он не помнит, но этот момент так ярко отражается в его памяти, что Тэхён разом чувствует новую волну головокружения и тошноты, и на негнущихся ногах доходит до ванны. Хлещет холодной водой в лицо, пытается ею напиться, задевает трясущимися руками стеклянный стаканчик под зубную щётку и пасту, отчего тот падает на кафельный пол, разбиваясь вдребезги, а он смотрит на блестящие под светом светодиодной подсветки осколки и медленно оседает на пол. Грудь сдавливает от невыносимой боли, словно прямо меж лёгких воткнули острый клинок, пронзающий насквозь, дышать снова становится невыносимо больно, голова идёт кругом, а тело и вовсе отказывается слушаться. Тэхён еле находит в себе силы откинуть голову назад, зажмуриться до бликов перед глазами, прикусывает губу до крови, ощущая на языке металлический привкус, но не помогает. Эта лёгкая физическая боль никак не помогает справиться с омерзительной душевной, её мало, нужно гораздо больше, поэтому Тэхён слезящимися глазами находит на полу самый большой осколок, и мысленно себя корит. Нельзя. Так не должно быть. Случиться этого не должно было. Нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя. Сто тысяч раз в своей голове, но каждая мысль ужаснее другой. Дрожащей рукой он дотягивается до своего спасения, чуть не роняет на пол кусочек стекла, смотрит на исполосованные запястья, где-то на грани здравого смысла понимая, что касаться всегда видимых теперь для одного-единственного человека мест нельзя, поэтому он смотрит на свои ноги (и откуда на нём только взялись шорты?) и, чуть приподняв край с середины бедра, задерживает дыхание, медленно проводя самой острой частью битого стекла по медовой ещё ни разу нетронутой коже. Алая струя быстрым потоком окрашивает бедро и кафель в соответствующий цвет, пока Тэхён делает ещё один надрез, вновь прикусывая губу, чтобы не сорваться на стон облегчения, когда становится немного легче, и продолжает. Раз за разом, пока не отпускает. Крови становится всё больше и больше. Тревог всё меньше и меньше. Тэхён красными от слёз глазами рассматривает окрашенные в багровый осколок и пальцы, горько усмехается, вновь запрокидывая голову, и шумно выдыхает. Сердце в груди только по-прежнему грохочет, противным звоном отдаваясь в ушах, и потому он не слышит размеренных шагов и того, что перед ним стоит чужая фигура с озлобленным выражением лица и нескрываемым волнением. Чонгук присаживается перед ним на колени, одним резким ударом выбивая из рук окровавленный осколок, и раздвигает сомкнутые на автомате ноги, рассматривая около пятнадцати глубоких порезов уничтожающим взглядом. — Зачем? — грубо спрашивает он, надавливая на одну из ран, из-за чего и его пальцы окрашиваются в алый, а Тэхён поднимает на него безжизненные глаза и громко истерично смеётся, даже не сопротивляясь. Ему больно. Ему приятно. — Зачем, блять, я тебя спрашиваю?! — рычит от злости Чон. Тэхён только хлопает глазами. Зачем? Он не знает. — Мне больно, — шепчет он сухими губами. — Больно?! Прекрасно, — Чонгук надавливает на рану сильнее, заставляя от неожиданности вздрогнуть и зашипеть, схватившись за чужое запястье, и это словно приводит его в чувства: Тэхён смотрит вдруг испуганно и сглатывает вязкую слюну. — Этого ты хотел? — слишком тихо спрашивает мужчина. Он проводит ногтём по порезу, собирает под него подсыхающую кровь, сжимая бедро пальцами так, что становится не на шутку больно. Слишком больно. Не так, как обычно, и Тэхён громко мычит, стискивая зубы. — Так что же ты не сказал? Я бы тебя ударил тогда. — Отпустите, — шепчет хрипло Ким, сжимая запястье с той силой, которой ему хватает. Его и не слышат. — Ты же хотел боли, да? — скалится злобно Чонгук. — Я тебе её приношу. Что тебе не нравится? — и снова проводит ногтём, но уже по другой ране. — Хочешь, я сам тебя порежу? — хватает с пола один из осколков. — Только скажи. Тэхён глазами бегает то по лицу напротив, на котором отчётливо видны гнев, непонимание, презрение, тревога и страх, то по осколку в длинных пальцах, то по своему бедру, что с силой сжимает чужая ладонь, и звонко всхлипывает, мотая головой. — Нет, нет, нет! Отпустите! — почти кричит он, умоляя, а Чонгук прожигает нечитаемым взглядом. Подносит осколок к чистой коже, надавливает совсем немного, пуская лишь каплю крови, а смотрит точно в глаза. — Отпустите… — шепчет на грани слышимости Тэхён. Ему по-настоящему больно. Чонгук отпускает его слишком резко, поднимаясь на ноги, бросает осколок в раковину, опираясь о неё руками, и Тэхён удивительно быстро поднимается на ноги. Откуда он находит в себе силы убежать в комнату, он не знает, но садится на кровать и закрывает лицо руками. Слёзы вновь обжигают кожу, на бедре продолжает медленно растекаться кровавое пятно, пачкая белое постельное, но он плачет. Просто плачет до тех пор, пока не чувствует к своим ногам вновь чужие прикосновения: мужчина сидит на корточках напротив него, мягко поглаживая по коленям, а затем достаёт из аптечки бинты и перекись с ватой, и совсем аккуратно обрабатывает глубокие порезы. Вата так же быстро окрашивается в алый, и Тэхён еле находит в себе силы поднять красные глаза и прошептать на грани слышимости: — Не нужно. Я сам. Идите к себе. Чонгук его попытку пресекает недовольным взглядом и берёт ещё один комок ваты, смачивая его антисептиком. — Заткнись и сиди молча, пока я на самом деле тебя не ударил, — строго и холодно. — Зачем ты опять это сделал? — гораздо мягче. — Я… Я так испугался, — вновь всхлипывает Тэхён. Он слабый, да. Он не способен стоически терпеть жуткую моральную боль. — Я… Я не могу! — отчаянно вскрикивает он, желая вырвать свою ногу из чужой хватки, но Чонгук держит слишком крепко. И смотрит. Снова слишком недовольно. — Я устал. Я так устал от этого. Ото льда, от боли, от скорби, от ненависти к самому себе! — громким шёпотом говорит он, стискивая зубы. — Я ничего не хочу! Я не хочу так жить… — Так – это как? — сухо интересуется Чон. — Я не хочу жить один и сам по себе, — искренняя правда. — Я не могу справляться со всем дерьмом один. Я устал. Я больше не хочу. Я просто больше не могу… — на грани слышимости. — У тебя же есть друзья? — ровный голос звучит в ответ. Научиться бы ему успокаиваться также быстро. — Да. — Ты не один. — Вы не понимаете… — Не понимаю чего? — Чонгук вскидывает голову. Вата в его руках так и остаётся висеть в воздухе над ранами, а рука так и покоится на чужом бедре, покрытом мурашками. В комнате достаточно тепло. — Что всегда важно иметь кого-то рядом? Знаешь избитую фразу: «Человеку нужен человек»? Она самая честная из всех. — Только у каждого своя жизнь. Думаете, я этого не знаю? — истерично усмехается Тэхён, а слёзы так и продолжают течь по щекам. Он их не контролирует. — Найди того, кто разделит свою жизнь с тобой на двоих. — Легко сказать… — Труднее сделать? — хмыкает Чон. Он откладывает вату и берёт бинт, начиная плавно перевязывать раненую кожу. — Это не трудно, когда знаешь, кто тебе нужен. — Я… — и снова тихий шёпот. — Я не знаю. — Тот, кто сильнее тебя. И морально, и физически. И в этом нет ничего постыдного. Быть слабым человеком – не стыдно. Стыдно тогда, когда ты слаб, но строишь из себя сильного, вот это стыдно, потому что так люди скрывают за лживыми масками себя настоящих. Ты не скрываешь. Но я и не говорю, что ты слаб. Ты пережил много дерьма, согласен, и ты всё ещё жив и движешься к своей цели. Ты сильный, Тэхён, но тебе нужен тот, кто подойдёт, обнимет и скажет банальное: «Я рядом». И всего-то. Чонгук поднимается на ноги, складывая всё на место, пока Тэхён переваривает услышанное, относит медикаменты в ванную, моет руки и, когда возвращается, протягивает маленький серебристый блистер. Тэхён непонимающе смотрит на таблетки в чужих руках и хмурится, нерешительно их забирая. — Это что? — спрашивает он, не находя ни намёка на название препарата. — Сильное обезболивающее. На подобие тех, что принимал ты. Выпей одну таблетку и ложись спать. Завтра важный день, я не хочу, чтобы ты пугал всех своим видом. — Но… Тэхён не верит своим ушам. — Я сказал: пей. Только одну. Растерянный взгляд мечется по комнате. — Зачем Вы это делаете? — хрипло выдыхает Ким, стараясь не смотреть на серьёзное лицо мужчины. — Что именно? Даю то, от чего заставил отказаться? — Нет, я… Зачем Вы возитесь со мной? Тэхён смотрит на Чонгука снизу вверх, непонимающе изучая напряжённые скулы на лице напротив, и совершенно пропускает тот момент, когда Чонгук склоняется над его лицом, плавно обхватывая подбородок двумя пальцами и тихо шепчет, обжигая своим дыханием сухие, красные губы: — Ты знаешь ответ. И разворачиваясь, собирается уйти, но Тэхён вовремя перехватывает его руку, пальцами пробегаясь по холодным чужим, смотрит искренне и честно, сам от себя такого не ожидая, и шепчет в ответ, перебирая фаланги: — Спасибо, Чонгук.