Via Dolorosa

— В общем, я отказался идти на этот праздник жизни, — пьяно тянет Хосок, опуская на столик свой полный бокал с каким-то коктейлем бледно-жёлтого оттенка, что больше напоминает какую-нибудь кашку-пюре из цветной капусты. — Мне не нравится весь этот шалман, — говорит он о своих коллегах, но морщится при этом так, словно увидел ненавистную бывшую, о которой рассказывал два бокала дайкири назад. — А в твоей компании очень уютно, — и двигается на и без того маленьком диванчике ближе. — Спасибо, что пошёл со мной. Тэхён кивает, думая, что с ним, как выразился Хосок, уютно только потому, что он вообще-то большую часть времени молчит. Рассказывать особо было не о чем, в то время, как его сосед трепался без умолку, делясь то смешными историями студенчества, то грустными с первой работы в доме престарелых, то плакался в плечо о бывшей, о которой разговор зашёл вот совсем недавно, и теперь вот нить монолога – назвать это диалогом трудно, – зашла о коллегах-аниматорах, с которыми Хосок отказался идти в бар, потому что они слишком нудные. Тэхён вписывать миролюбивого друга в категорию «нудный» никогда себе не позволял, но именно в эту минуту желание вытолкать его пинками к коллегам увеличивается в геометрической прогрессии, потому что с момента их прибытия в один из ближайших ночных клубов прошло часа три, а Хосок его откровенно заговорил, при том, что Тэхён проронил за всё это время пару фраз, вставленных даже невпопад. Идти сюда изначально не входило в планы: Тэхён хотел пару своих выходных проваляться в кровати, отдохнуть, потому что мышцы ныли отвратительно, а от обезболивающих он еле отказался, поспать, поговорить с Чимином, звонившим ему ещё в начале недели, просмотреть пару выступлений фигуристов, чтобы визуально взять для себя что-то на заметку, но Хосок, ворвавшись в седьмом часу вечера, утащил его в клуб без всяких объяснений. В мыслях было сослаться на плохое самочувствие, попросить оставить его в покое, но тогда бы не исключалась возможность отправиться в ближайшее отделение приёмного покоя – Хосок тот ещё паникёр – поэтому выбор пал на более приятное (как думалось исключительно Чону) времяпрепровождение. Больницы Тэхён всё ещё не переносил на дух. Он ненавидел и огромное скопление людей, громкую музыку, атмосферу веселья и гул голосов, что доносился со всех сторон, перекрывая бьющие по ушным перепонкам биты каких-то современных треков. Тэхён не переносил алкоголь, пил его крайне редко, поэтому и сегодня, находясь среди всего этого подразумевающего под собой употребление спиртного пространства, он пил апельсиновый сок, в который Хосок пытался подлить незаметно мартини, но его вовремя остановили недовольным предупреждающим взглядом, и скучающим взглядом рассматривал помещение, поделённое на две секции: танцевальный зал и балконы с уютными столиками, спрятанными в полумраке. Хотелось домой. Было около двух часов ночи, и глаза закрывались сами собой, несмотря на шум вокруг, только Хосок, допивший свой непонятный коктейль, хватает его за руку и с криками: «Пойдём, потрясём костями!» силами стаскивает его с балкона вниз. Может, это была весьма неплохая идея. Тэхён не веселился как многие молодые люди его возраста слишком давно. Никогда, наверное, вечно загружённый либо спортом, либо проблемами семьи, с каждым годом становившийся всё серьёзнее и серьёзнее, и только поэтому спустя те самые три часа он хочет немного развеяться. Близко к Хосоку он не липнет, в отличие от Чона, что часто хватает его за руку или за талию, что кажется уж слишком странным и интимным в каком-то смысле, старается двигаться под ритмичный трек плавно, потому что на резкие, импульсивные движения сил попросту нет, прикрывает глаза, стараясь прочувствовать атмосферу, дышит ртом, потому что в нос слишком сильно забивается аромат алкоголя и сигаретного дыма, и как-то умело иногда лавирует между пьяных тел, окруживших его со всех сторон. Тэхён не пьян, но после пары минут незамысловатого танца, становится чуточку легче. Голова медленно отпускает все дурные мысли, сердце не бьётся умалишённо от того, что кругом люди, поглядывающие на него то ли с восхищением, то ли с презрением – Тэхён не разобрался, – мышцы перестают болезненно ныть, разогретые от несильной физической нагрузки, и тело не ощущается изваянием из камня. Он будто на льду. В клубе достаточно жарко, кондиционеры работают слабо, но Тэхён ощущает кожей привычную прохладу, рисует в воображении свой образ в коньках и красивом светло-голубом костюме, наброски которого ему скинул Чонгук пару дней назад, получив их от портного, и будто скользит наточенными лезвиями по свежему ледовому покрытию, представляя свой триумф. Атмосфера значимо разнится: в помещении клуба по-прежнему жарко, даже пот стекает по вискам и водолазка неприятно липнет к коже, народа слишком много – Тэхён к такому не привык, на ногах кроссовки, а не тяжёлые массивные коньки, но воображение рисует и рисует, и останавливать это нет желания. Не хватает только тяжёлого взгляда Чонгука, наблюдающего за каждым его шагом, что обычно только пригвождает к месту, а не даёт увесистого пинка под зад для продолжения отработки каскада или важных связок. А этих пинков Тэхён за последнюю неделю получил не мало. Тренировки перед долгожданным отъездом в Пекин становились жёстче. Чонгук увеличил время пребывания на льду до максимального, убрав разминку в зале, сменил своё местоположение и теперь наблюдал не за бортиком, а ходил за Тэхёном по пятам на льду, не боясь того, что поскользнётся на непригодных для этого кроссовках, а в конце приглашал в свой кабинет и с записи камер видеонаблюдения, предоставленных директором ледового дворца, указывал на явные ошибки, которые были видны и понятны. Сложные элементы стали выходить сносно – до идеала было далеко, но выглядели они со стороны приемлемо. Чонгук говорил о них: — Уровня твоей изначальной подготовки мы достигли. Тэхён с явным разочарованием в голосе отвечал: — Я могу лучше. Мог. Правда, мог. Чонгук видел каждое старание, и лишь поэтому наседал больше, заставляя прогонять программу раз за разом, потому что времени оставалось всё меньше и меньше. До отлёта в Пекин четыре дня, два из которых – заслуженные выходные, а два – финальная тренировка на родной площадке и сборы чемоданов. И, вероятно, пойти в клуб всё же не казалось такой ужасной идеей. Тэхёну действительно стоило немного перезагрузиться и дать выход своим эмоциям путём, не касающимся льда, чтобы быть готовым к моменту, когда вся эта долгая тропа свернёт лишь в одно из двух направлений: на первый этап чемпионата или обратно в Тэгу. В Сеуле в случае провала он не останется. Через полчаса Тэхён сам направляется к барной стойке, чтобы заказать себе безалкогольный мохито, игнорируя скептический взгляд бармена, и присаживается на барный стул, направляя взгляд в зал. Он вылавливает Хосока, танцующего возле какой-то девушки, тихо с него посмеивается, отпивая немного освежающего напитка, бегает глазами по людям, которых в душном помещении всё ещё слишком много, теряет к ним быстро интерес, потому что уже действительно хочется закругляться и отправляться домой, чтобы хотя бы второй выходной провести, закутавшись в тёплое одеяло с кружкой горячего чая, но когда невольно взгляд проходится по балконам, Тэхён промаргивается, зацикливаясь на одной единственной точке. Он пристально смотрит туда около минуты, пытаясь понять, не показалось ли ему, только за дальним столиком ничего не меняется, и приходится гулко сглотнуть, рассматривая две знакомые фигуры. Тэхён смотрит на Чонгука, смеющегося с чего-то, сказанного Юнги, сидящего рядом с ним, и машинально сутулится, пытаясь спрятаться от возможного ответного взора. Чон запрокидывает голову, удерживая в одной руке бокал с алкоголем, чуть покачивает ногой, склоняясь ближе к лицу своего ассистента, что-то шепчет ему на ухо, когда Мин кладёт свою ладонь мужчине на колено, сжимает его, а потом поднимает руку вверх по бедру, останавливаясь где-то там, где Тэхён за металлической балкой не видит, а Юнги, поправив пальцами свои платиновые волосы, улыбается дёснево и кивает в ответ, прикусывая нижнюю губу. Между ними царит атмосфера веселья и раскрепощённости: ни у одного из них он прежде не видел такой лёгкости в движениях и широких улыбок, – и Тэхён понимает, что застал какой-то достаточно личный момент, что точно не должен его касаться, и нужно бы молча отвести глаза да уйти, но найти в себе силы не получается – он так и сидит за барной стойкой, сжавшись в разы, и смотрит почти неотрывно. Смотрит, и отчего-то становится лишь немного неприятно. Это не чувство злости, обиды и, не дай Бог, ревности, но Тэхён давит в себе это ноющее в солнечном сплетении ощущение, и медленно поднимается со стула. Это вовсе не его дело, лезть в это нельзя, да и какая ему разница, в каких отношениях на самом деле находятся его тренер и ассистент, которого Ким на дух не переносит, – поэтому всё, что ему остаётся, это, растворяясь в гомоне танцующей толпы, протиснуться к уборным и упереться руками в края умывальника. Он поднимает уставший взгляд на своё отражение, и глубоко тянет носом воздух, пропитанный даже в туалетах едкими ароматами алкоголя и сигаретного дыма. Чья-либо личная жизнь Тэхёна не касалась никогда. Своя собственная тоже, потому что её почти и не было: пара девчонок в старших классах школы, с десяток обычных поцелуев, а своё напряжение он снимал самым простым и доступным образом – холодный душ или рука на члене с рваными движениями, и, может, один раз он и занимался с кем-то сексом, только на утро не помнил ничего, сбегая из чужой квартиры, но тот день в его памяти размыт настолько, что остались только силуэты, не хранящие в себе особой важности. Тэхён не ревнив, никогда не был, обида тоже была ему чужда, потому что нет смысла обижаться и жалостливыми взглядами просить об извинениях. Он отпускает негативные чувства, ему и без таких мелочей хватает скорби и отчаяния, чтобы вдоволь ими упиться, и лишь потому Тэхён набирает в ладони проточной воды, запивая ей все эти глупые мысли, и выходит обратно в зал. Ещё раз смотрит на балкон, не замечая там больше Юнги и Чонгука, и, найдя Хосока, предупреждает, что уезжает домой. Устал. От себя и своих мыслей. От них не получается избавиться даже спустя полтора дня, проведённых в тишине и покое. Чимин, с которым Тэхён проговорил несколько часов, отвлёк лишь немного, озвучил самое очевидное своим привычным равнодушным тоном, за которым всегда скрывались все самые искренние эмоции, что у Тэхёна, как минимум, симпатия к своему тренеру, и поэтому обида так и продолжает сидеть в нём даже тогда, когда, еле переступив порог ледовой арены, он выходит на лёд, прогоняя программу снова и снова. Привычные шесть часов длятся ещё дольше, чем обычно, потому что один из его любимых треков разрезает пропитанное холодом пространство, а голос Исака Дэниельсона поёт о силе, оказываемой одним человеком на другого. Выбор песни для короткой программы отборочного тура пришёл ему практически сразу. Её он услышал давно, и чарующий голос запал в душу настолько, что отказаться от идеи предложить её для своего выступления Тэхён не смог. Смысл, отчаянно близкий к его восприятию себя и всего того, что происходит вокруг уже не первый год, засел так глубоко, и до сих пор выжигает кровоточащие раны. Тэхён не думает о том, что эта песня о зависимости от человека, нет, на эту часть он не обращает внимания. Его интерпретация другая – он зависим от того, что делает, зависит от плеча, которое обязательно должно быть рядом, потому что в одиночку такой нагрузки он не выдержит. Зависим от единственно важной мысли, что всего лишь кто-то должен протянуть ему руку, чтобы он схватился за неё, последовал по пятам и оказался там, где ему место. «Достоин большего». Раз за разом в голове. Тэхён за шесть часов устал неимоверно, но через пару дней вылет в Пекин, и он закрывает глаза. Закрывает глаза и движется плавно по льду, будто и не было никогда этих тягостных пяти лет, разбивших его, кажется, безвозвратно. Нет, он может себя собрать. Делает это прямо сейчас, когда, не задумываясь, под ровные, минорные ноты переставляет ноги, раскидывая руки в сторону, и чуть склоняется вперёд. Где-то за бортом пристально смотрит Чонгук – Тэхён знает – и точно отмечает вероятные погрешности в его технике или артистизме, которые ещё хромают самую малость, но Тэхён немного прогибается в спине, делает зубцовые шаги, готовясь к первому прыжку – двойному акселю – и, сглотнув слюну, плавно отталкивается самым краешком последнего зубца, заходя в прыжок. Страха перед падением нет. Куда он вдруг испарился, неизвестно, но и думать об этом совершенно некогда. Тэхён живёт одним моментом. Лёд – его момент. Голос Исака – его момент. Плавное приземление – его момент. Всё это его моменты до того, как на опорной правой ноге он рассекает гладкое ледовое покрытие, чувствуя обжигающий холод на щеках, переходит из скольжения в кораблик, готовится к кауфману, выполняет его удивительно легко, совмещает очередные зубцовые шаги и кроссролл, и готовится к первой серьёзной комбинации прыжков. О ней он просил сам. Уставал, обливался слезами, спорил с Чонгуком и хореографом, сам себя настраивал заранее на провал, но выпросил. Тэхён фигурист. Профессионал. И когда в последовательности «флип-ойлер-сальхов» он выполняет всё с успехом, то не может сдержать лёгкой улыбки. Исак спрашивает «Готов ли ты сейчас?», и всё, что может на это ответить Тэхён, это чистейшая ласточка, переходящая в кэрриган. Только песня подходит к концу. Момент тоже заканчивается. И, завершив своё выступление кантилевером, отработанным до скрипа зубов, Тэхён останавливается. Просто оседает на лёд и дышит пару минут, наслаждаясь тишиной, что повисает на эти долгие пару минут и дарит немного покоя. Никаких мыслей. Никаких тревог. Никаких излишних чувств. Все они остались за пределами. Морозный воздух приятно обжигает лёгкие. — Я поражён, — доносится голос Чонгука, вышедшего на лёд как прежде, в кроссовках, но Тэхён и не думает поднимать головы. — Что это сейчас было? — То, что Вы хотели видеть? — хмыкает он, растирая лицо руками. Оно у него горит. То ли от холода, стоящего на арене, то ли от эмоций, захвативших его так внезапно. — И что же я, по-твоему, хотел видеть? Чон протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, но Тэхён окидывает её безразличным взглядом и встаёт на ноги сам, отряхивая ладони от ледовой крошки, успевшей немного подтаять от тепла кожи. — Моё достойное выступление. — Оно достойное? — вскидывает бровь мужчина. — Я не упал ни разу и оступился лишь единожды там, где это может сойти за шаг перед прыжком. — Я не заметил. — Об этом я и говорил… — Не смог оторвать взгляда от твоей красоты. Тэхён глупо хлопает ресницами. — Что? — Я не раз упоминал, что ты очень привлекателен, — Чонгук совершенно не стесняется своих слов. Зато их смущается Тэхён, и румянец на его щеках теперь вспыхивает не от морозного воздуха. — И достаточно харизматичен. Если ты преподнесёшь эти данные грамотно, сможешь привлечь должное внимание. Ты это сделал. Привлёк моё внимание. Я не заметил ни одной ошибки, хотя склонен к тщательному надсмотру. — Это всего лишь эмоции. — Я вижу. По глазам. — Как Вы это делаете? — Тэхён тихо выдыхает и не пытается прятать глаз, когда смотрит на Чонгука в ответ, рассеянно моргая. — Проблемы с памятью? — усмехается мужчина. — Почему Вы никогда не показываете своих? — хрипло интересуется он. — Вы говорите только слова, но я ни разу не видел хоть тени удовлетворения от проделанной мной работы, — и сам себя пугаясь, объезжает Чонгука стороной, останавливаясь возле бортика. Тэхён упирается ладонями в холодный металл, прикрывая глаза, и шумно тянет носом воздух, приводя себя в сознание тем, что лёгкие немного жжёт. — Вам сложно хоть раз улыбнуться мне искренне? Или этого достоин только Ваш ассистент? Чонгук вдруг за его спиной удивлённо хмыкает, и Тэхёну приходится до боли прикусить язык, самого себя наказывая за вылетевшие слова. Он должен был сказать вовсе не это. Он вообще не должен был этого говорить, но проблема всегда была в том, что контролировать свои чувства Тэхён так и не научился, не научился молчать и вовремя затыкать самого себя, а это неясное ощущение обиды так и сидит где-то глубоко внутри. От него не получилось избавиться, выплеснув на льду. Из-за него и приходится задержать дыхание, когда плеча касается чужая ладонь. — Посмотри на меня, — просит голос за спиной, удивительно спокойный и мягкий. Тэхён оборачивается медленно, разрезая плоскость ледового покрытия острым лезвием конька, и тяжело сглатывает, когда Чонгук оказывается достаточно близко. Настолько, что он практически дышит ему в губы. Приходится резко опустить взгляд вниз, под ноги. — Я попросил посмотреть на меня, а не просто развернуться, — Чон отступает на один шаг назад, замечая, как сильно Тэхён нервничает из-за такой непозволительной близости, и пытается поймать своими глазами карие напротив. — А теперь объясни мне, что это сейчас было. И это вовсе не вопрос или просьба. Тэхён взволнованно сжимает пальцы на руках. — О чём Вы? — полушёпотом спрашивает он, потому что сейчас, в тишине, повисшей на огромной арене, его голос кажется оглушающе громким. Он его боится. Или того, что Чонгук смотрит привычно холодно, но от того слишком красноречиво. — Твоя ревность. — Что? — щёки Тэхёна ещё больше вспыхивают алым. — Я… Я не ревную! — Я не спрашивал, — непоколебимо отвечает Чон, делая ещё один маленький шаг в его сторону. Тэхёну приходится спиной упереться в борт, потому что отступать дальше уже некуда. Чонгук склоняется чуть вперёд, отчего кажется, будто он смотрит сверху вниз, пронзительно, до сбитого дыхания и подрагивающих кончиков пальцев в сжатых кулаках. — Нет! — а голос от неуверенности дрожит так, что срывается на октаву вверх. — Это бред! Что Вы вообще себе позволяете?! Какая ревность? Чонгук лишь качает головой. — Я это и хочу узнать. Тебя ведь не интересуют мужчины. — Не интересуют! — Но тебе не нравится то, что я показывал свои эмоции Юнги позавчера в клубе, — снова утверждение. Тэхён распахивает глаза. — Я тебя видел. За барной стойкой. Что ты там делал? — Это совершенно не Ваше дело, — давится в возмущении Ким. — Всё честно. — Что? — Ты спрашиваешь о моей личной жизни, я спрашиваю о твоей. Раз наш разговор каким-то образом перетёк в обоюдные претензии, касающиеся темы, которую мы с тобой не должны обсуждать, то я не могу не задать встречный вопрос. — Я не лезу в Вашу личную жизнь. Тэхён очень хочет звучать уверенно. Он ведь знает, о чём говорит, и все эти нелепые слова о ревности не более, чем предположения, от которых только смеяться и смеяться, но мужчина к нему слишком близко, аромат чужого парфюма в свежести морозного воздуха кажется гораздо ярче, тепло дыхания напротив почти обжигает алые от смущения и возмущения щёки, поэтому выдать что-то связное, помимо еле сказанных слов, не получается. Он не лезет в личную жизнь Чонгука. Ему нет дела до того, с кем и как он проводит своё время, и даже тот факт, что это Мин Юнги, которого он на дух не переносит из-за его вечно надменного выражения лица, никак на него не действует. Для Тэхёна Чон Чонгук – тренер, человек, дающий надежду, тот, кто пустил его на лёд и подарил шанс проявить себя. Тогда почему он всё ещё не может понять той глупой обиды, и потерянно бегает глазами по серьёзному выражению лица, задерживаясь на поджатых губах? — Юнги и есть моя личная жизнь, Тэхён, — и ни намёка на насмешку. — То, что находится за пределами льда, камер, моей работы. И ты ей интересуешься. Ревнуешь. И не имеет смысла отказываться. Помнишь, что я говорил? Глаза – зеркало души, а в твоих я вижу то, что ты этой частью моей жизни почему-то недоволен, хотя тебя она касаться не должна совершенно, потому что между нами исключительно рабочие отношения. — Но… — Тэхён растерянно моргает. Это не то, что он ожидал услышать, и совершенно не то, что должно его касаться. В ушах звенит от того, что сердце почему-то внезапно решило прокатать его программу самостоятельно, и теперь смотреть в глаза, находящиеся будто ещё ближе, стало в разы опаснее. Будто прямо сейчас он где-то там, за пределами реальности, которой не должно было случиться ни при каких обстоятельствах, переступает еле заметную грань, а переступает только потому, что он её и не видит. Не видит того, что Чонгук, вопреки его сбитому дыханию, склоняется к уху, упираясь обеими руками в края борта за его спиной, и шепчет медленно и горячо, вызывая неимоверное количество мурашек и преждевременную остановку сердца: — Хочешь большего? Я могу показывать тебе свои эмоции, как ты и сказал. Могу касаться, обнимать, делиться с тобой всеми своими проблемами, а их у меня много, поверь, но я не хочу этого делать. Знаешь, почему? Ты очень красив, Тэхён, а я слишком падок на красивых, талантливых людей, которые вызывают у меня внутри что-то неопределённое, отчего себе шею свернуть хочется, и то, что ты что-то такое во мне вызываешь, меня очень злит. А ты уже видел, что я в гневе себя не контролирую. Хочешь большего? Хоти, потому что я тоже, но со своими фигуристами я не сплю и не собираюсь этого делать, и что, твою мать, теперь делать с этим, я понятия не имею.