Via Dolorosa

— Я чертовски устал, — Тэхён, размешивая две чайные ложки сахара в крепком чёрном кофе, смотрит на табло, оповещающее, что посадка на рейс «Пекин-Сеул» состоится через полтора часа. — Не думал, что одно-единственное выступление выжмет из меня все соки. — Как же ты раньше с этим справлялся? — хмыкает на том конце Чимин. — Во мне было гораздо больше жизненных сил. Наверное, он немного лукавит: жизненных сил в Тэхёне по-прежнему много, они просто сидят где-то глубоко внутри, но весь прошедший день он даже не выходил из номера. Как поздним вечером после отборочного тура принял душ и в почти бессознательном состоянии завалился в кровать, так вставать и не собирался. Банально даже поднять руку и отключить назойливый будильник, установленный на время ужина, было лень. И усталость была не только физической, что ломило ноги и поясница слегка побаливала, но и моральной – эмоций за жалкие пару часов он испытал уйму, и от того присутствовало навязчивое чувство опустошения. Тэхён остался сосудом, наполненным лишь прохладным вечерним воздухом, что просачивался сквозь приоткрытую форточку. Чонгук не наседал, хоть и предлагал не единожды отправиться по торговым центрам, на которые сослался в мимолётном диалоге Юнги, желая подобрать себе новый костюм на полуфинал в Париже, и с короткой снисходительной улыбкой отпустил его отдыхать. Поэтому сейчас, сидя в кафе на втором этаже Шоуду в ожидании возвращения на Родину, Тэхён чувствует себя чуть лучше. Он счастлив, безусловно, но и смутные сомнения не отпускают даже тогда, когда Чимин со вздохом что-то говорит одному из коллег на том конце, а потом обращается непосредственно к нему: — Возьми перерыв. — Что? — Тэхён непроизвольно хмурится. Взять перерыв? Он не ослышался? — Ты чрезмерно себя накручиваешь. — О чём ты вообще? — глаза бегают по небольшой территории кафетерия, словно пытаются найти ответ на бессвязный лепет Чимина в кремовых стенах, а именно таковым он и воспринимает слова Пака. — О тебе и твоём тренере. Тэхён фыркает слишком громко и возмущённо. — А он-то тут при чём? — Знаю, чем забита твоя голова, — бесстрастно произносит Чимин. — Мы говорили о фигурном катании и чемпионате, а не… — Ты занервничал, по интонации слышу, — и ведь ничего не утаишь. — Слишком хорошо тебя знаю, — снова очевидные факты. Чимин – единственный, кто действительно знает Тэхёна лучше, чем он сам себя. За исключением Чонгука, читающего его словно открытую книгу. — Что-то произошло между вами? Тэхён, вероятно, краснеет щеками. Себя он не видит, но миловидная китаянка, сидящая напротив, беззвучно хихикает, рассматривая его так, будто она знает, о чём они разговаривают. — Ничего, — со вздохом отвечает он честно. Всё равно ведь ближе Чимина никого нет, а его советы никогда не будут лишними. — Нет, правда, — продолжает Тэхён со смирением. — Кроме того, что мне откровенно оказывают знаки внимания и прямо заявили о симпатии. Чимин, я вообще не понимаю… — Чего? — голос Пака отчего-то звучит грубо, или это Тэхёну только так кажется на фоне разыгравшихся переживаний. У входа в кафетерий он видит Чонгука, несущего в руках бумажный пакет, и Юнги, что-то усердно ему доказывающего, судя по возмущённой гримасе. — Того, что с тобой хотят попробовать построить отношения? Взрослый, адекватный, опытный мужчина, если верить твоим словам? — В этом и проблема, — на полтона тише говорит Тэхён. — Я не знаю, что мне с этим делать. Я… просто не готов к такому. — Вы целовались? — Что?! — Тэхён кричит шёпотом, округляя глаза – громче выразиться не может – и алеет щеками ещё больше от прямоты вопроса, заданного, как ему кажется, вовсе неуместно и оттого невозмутимо. Но по-прежнему невозмутимо звучит в ответ: — Значит, нет. Дело времени. — Что ты несёшь?! — Не утрируй. Ты сам себя загоняешь в несуществующие рамки. Не надоело ещё? — Чимин, ты… — Людям насрать, Тэхён, если вдруг тебя тревожит общественное мнение. Просто вспомни мои слова тогда, когда дойдёшь до мысли, что взрослый адекватный мужчина рядом с тобой это самый лучший вариант, и поставь за меня свечку в церкви. Я приду на ваше венчание. Тэхён глупо хлопает ресницами, слушая на том конце провода протяжные гудки, вбивающие ему в голову каждое слово Чимина как пробку, и растерянно опускает телефон на столик, выдыхая. Он бы хотел поговорить об этом больше, ко мнению Чимина Тэхён прислушивался всегда, даже если оно порой разнилось с его собственным, но его будто нарочно оставили наедине с этой пищей для размышления. И подошедший Чонгук ему задачу не облегчал. Тэхён не спешил на него смотреть, словно фигура мужчины в чёрной приталенной водолазке и привычных спортивных штанах могла его уничтожить за одно жалкое мгновение. И дело было не в том, что эта фигура выглядела как-то не так, или ужасала, хотя порой бывало и такое, в разгар тяжёлых тренировок, а в том, что иногда привлекала. И это самое «иногда» происходило с такой частой периодичностью, что Тэхён и сам невольно начинал задумываться: «А может кто-то всё же прав?». И когда возле него опустился тот самый бумажный пакет, как оказалось, с сэндвичами с тунцом, купленными специально для него, Тэхён не смог даже улыбнуться. Он благодарно кивнул, прошелестел тихое и неразборчивое «спасибо» под настороженный взгляд его главного надзирателя в лице тренера, что наблюдал за Тэхёном после и весь полёт от Пекина до Сеула, и надкусил лишь от одного бутерброда немного, потому что большее в него попросту не лезло. И уже у самого дома, докуда его без всяких возражений вызвался подвезти Чонгук, Тэхён, абсолютно погрузившись в себя и нескончаемые мысли, поворачивается к нему сам, поджав губы, и молча смотрит, не понимая, почему ещё не схватил свой чемодан и не убежал от встречного тёмного взгляда, пробирающего до мурашек по всему позвоночнику. — Что? — в повисшей тишине негромко спрашивает мужчина, укладывая обе руки на руль. Что? Тэхён даже не знает, что на это ответить. Он пожимает плечами и опускает голову вниз, разглядывая в полной темноте, рассеиваемой тусклым светом фонарного столба, под которым остановилась чёрная мазда, сцепленные на коленях пальцы, и даже дышит еле слышно. — Ничего, — бормочет он себе под нос. — Я просто… поблагодарить хотел. Что подвезли. Да, спасибо. Я… Я наверное, пойду, уже поздно, долгий перелёт, я устал, вы тоже, надо отдохнуть перед тренировками, и, наверное… Слова из него льются неконтролируемо. Тэхён перебирает пальцами тёплый воздух из-за работающего кондиционера, прогревающего салон всё то время, что они ехали от аэропорта, и уже тянется к дверной ручке, потому что волнуется настолько, что начинает паниковать из-за своей же идеи попытаться что-то сказать, но когда чувствует на своём колене тяжесть чужой ладони так и замирает к мужчине затылком, судорожно выдыхая. — Тэхён, — зовёт его Чонгук тем же тихим голосом. — Успокойся. Успокоиться? Было бы это так просто, Тэхён бы давно взял себя в руки. Только априори справляться с собой он не умеет. — Почему ты так боишься оставаться со мной наедине? Тэхён хочет истерически засмеяться. Над ним шутят? Хотя шутит над собой сам Тэхён. Он не боится оставаться наедине с человеком, который является его начальником. Он не боится оставаться с тренером, вернувшим ему возможность снова рассекать по льду и чувствовать себя в кои-то веки свободным хотя бы на идеально наполированной ледовой арене. Тэхён боится оставаться наедине с мужчиной, испытывающим к нему симпатию, потому что боится, что начнёт испытывать что-то похожее. И к этому состоянию он уже близок – чувствует, как дрожит каждая клеточка где-то глубоко внутри, когда он поворачивается обратно и старается не показывать то, как на самом деле он хочет просто закрыться в комнате и попытаться уснуть, лишь бы забыть то, что он на самом деле боится. Боится – главное слово, преследующее его с момента смерти матери. Боится остаться совершенно один, боится вернуться на лёд, хоть уже и преодолел немыслимый порог, останавливающий его каждый раз при виде единственно важной вещи, дарящей успокоение вперемешку со скрежетом израненной души, боится осуждения, преследующего его ещё с отцовских слов о том, что он – ничтожество, бесполезный ребёнок, выбравший в прерогативу никчёмный спорт вместо медицины, как должен был. Только к чему относится это глупое «должен», когда Тэхён – взрослый, самостоятельный человек. Мужчина, способный сам выбрать свой путь, каким бы он ни был. Да, не без помощи кого-то со стороны, не без опоры, такой ему необходимой по воле характера, но сам. Своими силами, которых в момент единения с Чонгуком не осталось из-за нахлынувшего волнения, но он, преодолев какое-то совершенно ребяческое стеснение, поворачивает голову и смотрит в карие глаза напротив, выражающие то ли все те чувства, о которых ему открыто заявляли, то ли что-то иное. Новое и ранее неизведанное. — Я не боюсь, — собственный голос ощущается громом среди ясного неба, но Тэхён всё равно озвучивает три коротких слова, превозмогая сухость во рту. — Забыл, что я читаю по глазам? — вопреки улыбается Чонгук. Не широко, возможно, даже не совсем искренне, только лишь уголками губ, но улыбается, и это уже помогает успокоиться хотя бы немного. Тэхён понуро кивает. — Забыл, что Вы экстрасенс, — вспоминает он ту недавнюю шутку. — Я им никогда и не был, — без доли шутки отвечает мужчина. Тэхён, нехотя, но когда смотрит вот так – глаза в глаза – не может отвести взгляда от лица, что находится от него достаточно близко: острые скулы, ровный нос, уголки губ, что по-прежнему подрагивают от лёгкой полуулыбки, брови, абсолютно расслабленные, оттеняют длинные ресницы, что каждый раз соприкасаются с кожей, стоит мужчине моргнуть, – и такая заинтересованность Тэхёна не пугает, не смущает, не заставляет спрятать взгляд во вновь сцепленных на коленях пальцах. Она его лишь немного тревожит, потому что то, что расцветает в одно мгновение внутри вместе с волнением от такого непривычного прощания перед подъездом, освещённым одним-единственным блёклым фонарём под карнизом (будто он попал в глупую дораму о подростковой первой влюблённости), дарует веру в то, что, возможно, попытаться – не такая уж и плохая идея. Быть может, Чимин был прав? Какая ему разница, кто и что вдруг подумает? Всё ещё страшновато, но, если не ступить немного вперёд, значит, отступить на пару шагов назад? — Я никогда не думал, что окажусь в ситуации, когда буду нравиться мужчине в романтическом плане. — Сказать ты хочешь совсем иное. Тэхён не уверен, что Чонгук не умеет читать мысли. — Что, по-вашему, я хочу сказать? — звучит как-то особенно отчаянно. — Ты никогда не думал, что в тебя влюблюсь я. И как в этот момент сердце не остановилось к чёртовой матери – вопрос отнюдь не первой важности. Тэхён всё же вновь прячет глаза в лобовом стекле, словно пустующий двор в спальном районе может стать самой интересной картиной во всей Вселенной, оказаться гораздо важнее человека, ставшего далеко не последним в его жизни, и это глупо – осознаёт, – но неловкость на него сильно давит. Он в ней захлебнуться готов. — Что Вы вообще нашли во мне… — подбирает слово, — … такого? — Разве в человеке нужно искать что-то особенное? — хмурит брови мужчина. «Наверное, да, — думает Тэхён. — Человека ведь любят за что-то». — Разве нет? — не понимает искренне он. — Я в точности такой же, как все: принимаю желаемое за действительное и вижу мир не таким, каков он на самом деле, а таким, каким хочу видеть его именно я. Ничего примечательного. Горе-фигурист с заниженной самооценкой и горой психологических проблем? — звучит так горько и отчуждённо. — Лучше не найти. Чонгук понимающе кивает. Юнги говорил ему точно то же самое. — Твоя самооценка действительно где-то на грани «низко неадекватной». — Иногда Ваша прямолинейность не делает лучше, Вы же знаете? — невольно фыркает Тэхён. Его это не задело, он согласен, но привыкнуть к тому, что об этом могут сказать, не поведя бровью, сложно. Неприятно. — Знаю, — и ни капли сожаления о своих словах. — Но разве людям нужны люди не для того, чтобы доказать их значимость вне зависимости от обстоятельств? — К чему это вообще? — Тэхён отстранённо фыркает, рассматривая пятиэтажку напротив. — Ты отказываешься верить тем, кто ежедневно доносит до тебя то, что ты небезнадёжен. Отчего-то слушаешь Юнги и, пусть молчишь, но соглашаешься с его словами. Слушай меня, я говорю объективно, мне претит подхалимство в личную выгоду. Обесценивать себя может каждый – не каждый способен себя ценить. — Я всё ещё не понимаю. — Чтобы что-то найти в человеке, не обязательно копать глубоко, только если это что-то не спрятано под толщей непроницаемой глыбы льда. Ты не умеешь прятать эмоции, как бы ни старался. Тэхён горько усмехается. — Поэтому Вы меня за мои истерики называли малолетней истеричкой? — Воспитательные цели, — совершенно непринуждённо. — Воспитывать поздно. — Я своему тренеру говорил то же самое, когда от бессилия закрывался в раздевалке и молча плакал, разрывая старые комплекты спортивных костюмов голыми руками лишь бы куда-то выплеснуть гнев на самого себя, на окружающих, на лёд, на всё, что меня окружало в те моменты. Он приходил, называл меня слабаком, смотрел на меня то ли с отвращением, то ли с раздражением, а я брал всё это на заметку, закалял в себе характер и шёл отрабатывать, чтобы доказать в первую очередь себе, что я ценен, что я способен, что я могу и смогу, справлюсь, всё преодолею. Докажу, что я не слабак. Тэхён слушает внимательно. Действительно старается не пропустить ни одного слова, отчего-то принимая их на себя как уютный тёплый плед. В них нет чего-то необычного, они простые, о чужой жизни, в которую его доселе не пускали, но каждое становится важным. — Вы теперь делаете так же, — не вопрос. — Считаешь, что воспитание моего тренера отразилось на моём методе воспитания сильных фигуристов? — Считаю, что это Вас ломало. Никто не может быть абсолютно целым. Что-то обязательно ломает. Что-то мгновенно, со смачным хрустом костей и диким криком. Что-то медленно. Как самые коварные, но сильнейшие яды, разрушающие организм медленно, но жестоко. Тэхёну это чертовски знакомо. — Ломало, — Чонгук и не думает отрицать. — Но рождало во мне волю к победе. Ни одна сильная личность не росла в тепличных условиях. Всегда было что-то, что угнетало, давило на плечи, вызывало отчаяние. Но пока это отчаяние не переборешь, с собой не справишься. Я всегда говорил: разобьёшься – не беда, главное – не позволь себе разбиться окончательно. Вдребезги. Потому что иначе собрать себя уже не сможешь никогда, как бы ни пытался. Тэхён помнит эту фразу, словно она была озвучена вчера. — Вы… разбивались ведь уже? — спрашивает он вполголоса. Глазами всё ещё изучает пространство перед собой, хотя чувствует, что чужой взгляд направлен точно на него. — Многократно. — И ни разу вдребезги? — У меня был тот, кто помогал подняться. А я хочу стать тем, кто поможет подняться тебе, когда ты будешь падать вновь и вновь. Вдвоём гораздо легче принимать поражения. — Слишком громкие слова, — холодно отзывается Тэхён. — Искренние. — Вам и без того проблем мало? — Почему ты так категорично называешь себя проблемой? — не понимает мужчина. Тянет руку к сложенным на коленях рукам Тэхёна и совсем невесомо касается охладевших от температуры в салоне костяшек. Дрожь по телу проходит сразу же. Тэхён гулко сглатывает. — Самооценка низкая, — хмыкает он себе под нос. Чонгук незамысловато улыбается чему-то своему и, позволяя себе совсем непростительную для их взаимоотношений вольность, пальцами второй руки мягко подцепляет его острый подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза. Тэхён в них в ту же секунду теряется. Нельзя так резко. Совершенно нельзя. — Если я пообещаю, что ты полюбишь себя и станешь тем, кем мечтаешь стать уже долгое время, ты мне поверишь? — Великим фигуристом? — нехотя нервно усмехается Тэхён, наслаждаясь теплом, исходящим от непривычных прикосновений. — Счастливым человеком. Об этом Тэхён не мечтал никогда. Знает, что счастья ему не достичь никогда: на сердце чересчур много тревог, душа надломлена после смерти матери, а весь внутренний мир рухнул в тот момент, когда ему одним громким «раз и навсегда» закрыли путь на лёд. О каком, чёрт возьми, счастье может идти речь? Правда, поверить в это так сильно хочется… Тэхён устал. Слишком сильно, чтобы справляться дальше в одиночку. И так долгие годы ломал себя. — Поверю, — шепчет он, освобождая одну из рук, чтобы приоткрыть переднюю дверь мазды. — Только сдержите своё обещание, господин Чон. В следующий раз от суицида вы меня спасти не сможете. Тэхён выбирается на улицу, оставляя мужчину одного в машине, забирает из багажника свой чемодан, и направляется в сторону подъезда, стирая тыльной стороной ладони одну-единственную слезу, обжигающую кожу. Следующая попытка сделать свою жизнь чуточку лучше может оказаться финальным шагом – самым быстрым к «разбиться вдребезги».

***

— Ты уверен, что хочешь пойти на тренировку именно сегодня? — бубнит сонный Хосок, только вошедший на кухню с гнездом на голове. Он почёсывает живот через футболку, наливает себе стакан воды и упирается поясницей в край кухонного островка, слипшимися глазами наблюдая за Тэхёном, доедающим свой бутерброд с индейкой. — А что, нельзя? — Тэхён даже не пытается наигранно удивиться. Жуёт дальше, не забывая запивать уже подостывшим кофе. — Ты три дня назад вернулся из Пекина, до полуфинала ещё уйма времени, отдохни немного, — заботливо просит сосед, и Тэхёна бы это непременно тронуло, если бы он не согласовал скорое возвращение к работе вчера с Чонгуком по смс. Тренер, к слову, был на его стороне. Отдых – прекрасно, Чонгук говорил о нём сам, но и тягу к работе оценивал по достоинству. Гордился – было видно по тексту, который он присылал в ответ. Может, Тэхён себе и надумал чего-то, но успокаивать себя никто не запрещал. И совершенствоваться тоже. Выступление в Пекине было нормальным – он видел его запись в ютубе, которую через силу показал Хосок следующим же утром с визгами восторга, – но не хорошим: он видел всю грязь, все свои неправильные движения, технику, что хромала похлеще, чем он в период восстановления сломанной лодыжки. Видел и то, что требуется отработать для лучшего результата – прыжки, пластику и артистичность, потому что сосредоточенное лицо не то чтобы отпугивало, но к эмпатии со стороны болельщиков не располагала. И повтора этого «кирпича» допустить было нельзя – Тэхён в первую очередь артист, поэтому и к тренировкам он был готов вернуться спустя три дня, выспавшись впервые в жизни и отбросив все переживания. Что так повлияло на его более-менее беззаботное настроение – разговор перед подъездом или пришедшее за ним следом: «Спокойной ночи, ледяной принц» – уже не имеет значения. Тэхён отчего-то чувствовал себя умиротворённо, и было ли это тем самым «счастливым человеком»? — Чтобы достичь желаемого результата, требуется работать над собой, разве нет? — спокойно спрашивает он, поднимая глаза на соседа. Хосок морщится: — Но не до обморочного же состояния? — А кто-то говорил про обмороки? — Тэхён вскидывает бровь, поднимаясь со стула, и подходит к кухонному островку, чтобы положить тарелку в мойку. Он останавливается возле Хосока и поворачивает в его сторону голову, укладывая руку тому на плечо. — Я в порядке, правда, — вообще-то ложь. Тэхён никогда в порядке не был, но чувствует себя чуточку лучше. Считается ли это полноценным враньём? — Мне пора. Вернусь, вероятно, поздно, так что, если вдруг что-то случится, звони. До вечера. Тэхён хлопает Хосока по плечу, улыбаясь, скорее, натянуто, и, схватив в коридоре собранную дорожную сумку со спортивным снаряжением, покидает квартиру. До ледового дворца добирается привычно на такси, проходит мимо знакомого охранника, приветливо с ним здороваясь, на что мужчина только кивает, а затем сразу направляется в раздевалку. По обыкновению он знает, что тренировка начнётся сразу со льда, хотя поставить бы произвольную программу для полуфинала стоит именно в тренировочном зале, чтобы там отработать пластику и необходимые элементы, но те ещё не обговорены и представления о том, какой будет его программа, он не имеет, а потому, сменив спортивные штаны и толстовку на чёрную водолазку и термобельё, он берёт с собой коньки и поднимается к знакомым металлическим красным дверям с манящей табличкой «Ледовая арена». Только замирает Тэхён у самого входа – до слуха доносятся красивые минорные лады и лиричный мужской голос с нежными мелизмами. Музыка обычно играет там только тогда, когда он сам находится на льду, а если её и включают, то лишь фигуристы, занимающиеся здесь в их тренировочные часы. Лёд сегодня должен быть только для него одного. Тэхён сглатывает вязкую слюну и заходит всё же осторожно, чтобы вдруг не потревожить чей-то покой. Может, в расписании изменения, о которых он понятия не имеет? На арене царит приятный полумрак. В часы его присутствия здесь горят все прожектора и лампы по периметру, а сейчас лишь один прожектор надо льдом освещает родное покрытие, переливаясь оттенками голубого. На льду лишь один человек. И в нём Тэхён узнаёт Чонгука, мягко парящего по натёртой до идеала глади, что блестит подобно первому выпавшему снегу под солнечными лучами. Он так и стоит на ступенях меж последних рядов трибун и сжимает в руках связанные между собой шнурки коньков. Движения Чонгука плавные. Парящие. Такие, будто на льду не взрослый мужчина, а ребёнок, окрылённый тем, что настала его минута славы. Выпады точные, градус в сгибе ноги тот, о котором он мечтал сам. Зубцовые шаги выполнены с кристальной точностью – ни одной крошки льда не видно, что обычно сверкают искрами, когда их совершает Тэхён. Красивая мелодия льётся безостановочно: начало ли это, середина или уже конец, – он знать не хочет. Лишь бы стоять и наблюдать вечность. Под рёбрами сжимается сердце – Чонгук выполняет первый прыжок. Лутц выходит чистейшим под начало припева и громкий бит, разрезающий ушные перепонки. Приземление мягкое, точное, а за ним – винт с поднятыми вверх руками. Грациозно, филигранно. Тэхён насчитал около десяти оборотов. От них должна была закружиться голова, но мужчина на льду показывает арабеск, даже не пошатнувшись, и выполняет двойной прыжок, оба раза приземляясь идеально чисто. Припев сменяется на второй куплет – Тэхён попал на самое начало, – а Чонгук на льду выполняет дорожку шагов, которую обычно используют перед сложными элементами – он знает – и от того приходится задержать дыхание, потому что и представить страшно, что ещё будет исполнено на его глазах. Он впервые видит Чонгука на льду. Шерстя интернет на предмет хоть какой-либо информации о своём новом именитом тренере, Тэхён видел ссылки на выступления с чемпионатов и Олимпийских игр, но не переходил по ним, зная, что ему это вовсе не интересно (и даже заинтересованности в том, что Чон Чонгук – заслуженный тренер Южной Кореи, не было), а сейчас он наглядеться не может. После дорожки шагов следует дуга, плавно переходящая в кантилевер, когда мужчина на льду плавно прогибается в спине и, запрокинув руки назад, касается покрытия только кончиками пальцев; либела после кантилевера выходит не менее прекрасной: спина ровная, руки раскинуты по сторонам, голова параллельна телу, – и по спине бегут мурашки, когда Чонгук совершает кауфман и переходит к каскаду из прыжков на следующем припеве после сбивки: двойной аксель, за ним перекидной, для точного захода на двойной Сальхов, за которым без остановок следует четверной флип. Четверной. Тэхён непроизвольно открывает рот не в силах сделать вздох. Лёгкие горят, словно он сейчас выполнил один из сложных каскадов, воспарив надо льдом подобно самой прекрасной птице – орлу, готовому в любую секунду пикировать и схватить добычу, коей ощущает себя сейчас Тэхён. Невероятно. Лишь это слово крутится в голове, будто заевшая пластинка, когда Чонгук, завершив прокат, останавливается посреди ледовой арены и упирается ладонями в колени, чтобы отдышаться. Музыка не начинается снова. А Тэхён так и стоит, не понимая, что пропустил последние пару элементов для красивого завершения. Что там было? Чёрт его знает. Он и так увидел нечто прекрасное, более не нужно. — Впечатлён? — раздаётся голос мужчины, и Тэхён от испуга вздрагивает, чуть не роняя коньки на пол. Он отмирает и неспешно спускается вниз, к бортам, стараясь не подавать виду, что его не держат от увиденного ноги. О такой технике, такой грации, такой чистоте выступлений он только может мечтать, в тот момент, когда перед ним действительно стоит профессионал. Гений. Ледовый король. Не иначе. — Это… — Тэхён и слово произнести боится. Останавливается возле борта и просто смотрит на стоящего посреди льда Чонгука. — Невероятно. — Я не выходил на лёд около семи лет, — отвечают ему уже не так громко. Тэхён поверить не может. Семь лет? Быть того не может. — Врёте, — мотает он головой. — Такую точность исполнения невозможно показать после семи лет затишья! — Если захотеть, можно всё, — Чонгук выпрямляется и подъезжает к борту, укладывая на него руки. Тэхён неосознанно делает маленький шаг назад. — Ну, и щепотка профессионализма, — чуть лукаво улыбается он, склоняя голову к плечу. — Вы сказали: семь лет? — вдруг доходит до него. Мужчина задумчиво кивает. — Вы закончили карьеру тринадцать лет назад… То есть… — В первые годы смириться с тем, что путь на лёд мне был закрыт окончательно, оказалось для меня чем-то из разряда невозможного. Ты понимаешь, о чём я, — ничего не остаётся, кроме как согласиться. До сих пор Тэхён разгребает последствия того страшного падения и собственного слома. — Запреты врачей, гипс, долгие месяцы восстановления – всё это тяжело, когда до желаемого, кажется, рукой подать, верно? — и снова согласие в виде тихого мычания. — Около трёх лет я и не смотрел в сторону льда. Было больно. Невыносимо, — Чонгук оборачивается, окидывая взглядом арену позади себя, а затем смотрит снова на Тэхёна с тоской ностальгии, такой ему знакомой. — А потом что-то во мне щёлкнуло. Я был в Швейцарии в канун Рождества, и в поселении, где я находился, было огромное заледенелое озеро, со всех сторон окружённое елями, усыпанными снегом. В тот день светило солнце. Как знамение того, что, вероятно, я слишком себя утруждаю излишними страхами и переживаниями. И я решил попробовать. Ступил сначала просто ногой, чтобы убедиться, что лёд в состоянии выдержать мой вес, а затем просто прошёлся по всему озеру пешком. Вернулся в домик за коньками. Пришёл и начал кататься. Было страшно. Очень. Если ты думаешь, что только тебе одному так тяжело далась травма, то ты ошибаешься, Тэхён. У меня были те же барьеры, которые я сломал, благодаря тому, кто меня поддерживал. И я просто начал кататься. Понемногу. Не сразу выполнять пируэты, какие ты видел, начинал почти сначала, проводя на этом озере чуть ли не по двенадцать часов, а потом вернулся в Сеул и пошёл в тренеры, потому что оставить дело всей своей жизни за спиной я просто не смог. Только когда работы навалилось слишком много, вот так просто покататься самому уже не получалось. — И это «не получалось» растянулось на семь лет? — удивлённо вздымает брови Тэхён. — Как видишь, — незамысловато пожимает плечами мужчина. — Так… что Вас сподвигло вновь встать на коньки? — Если я скажу «ты», это не будет звучать слишком? — а на лице ни намёка на шутку. Тэхён нехотя прячет глаза под густой чёлкой от смущения. — Почему? — спрашивает он тихо, боясь нарушить повисшую тишину. — Насмотрелся на тебя в Пекине и захотелось вспомнить, каково это, стоять так же на льду и кататься, радуя публику. — Здесь ведь нет никого. — Здесь есть ты, — непоколебимо в ответ. — Этого недостаточно? — Хватит, пожалуйста, — Тэхён сам не замечает, как готов закрыть лицо руками. Этого… стало слишком много. — Мне… неловко, — но приходится вновь вернуть глаза на мужчину, когда он слышит заливистый, искренний смех. — Я сказал что-то смешное? — непонимающе хмурится он. Чонгук лишь качает головой, рассыпая по лбу чуть вьющиеся чёрные пряди волос, и усмехается. — Присоединишься ко мне? — спрашивает, кивая головой в сторону арены. Тэхён хмурится ещё больше. — Вы предлагаете… — Сегодня буду учить тебя тому, что ты увидел, показывая на льду, а не объясняя словами. — Что? — всё ещё кажется чертовски глупым задавать такие вопросы. — Выходи на лёд, Тэхён. Ты увидел только что свою произвольную в моём исполнении. И всё же когнитивный диссонанс, заключает он в своей голове. — Вы шутите… — он даже не спрашивает. Уверен, что мужчина над ним насмехается. — Похоже на то? — вскидывает бровь Чонгук. — Я… Я не могу, — и отчего-то внутри затаивается страх. Тэхён не сможет так. До мурашек. До идеально отточенных движений. До грации. До эмоций, что были сказаны. Он не умеет. — Это слишком. — Что тебя смущает? С губ срывается нервный смешок: — Всё? — Начало не воодушевляющее. — Это конец. — То есть ты отказываешься? — Да. — Причина? — Я уже пояснил. — Где это? — Издеваетесь? — Ни разу, — качает головой Чонгук. — Я не смогу откатать эту программу так, как Вы. Вы профессионал. Я в этом убедился лично сегодня, — у Тэхёна даже голос слегка дрожит. Распереживался. — Это… Да это будет выглядеть смешно! — Что именно? — То, что я попытаюсь прыгнуть выше головы! — А разве не для этого ты сюда пришёл? — мужчина складывает руки на груди и смотрит без злобы. Просто ждёт ответа. Знает, что подобные разговоры – пройденный этап. Тэхён понуро склоняет голову и кивает. Тоже знает, что пройденный этап. Ничего нового он не скажет, ничего нового не услышит. — Простите, — шепчет он, присаживаясь на скамью, чтобы сменить кроссовки на коньки. — Пойми, Тэхён, я не даю тебе того, что ты не сможешь выполнить. Всё то, что ты увидел – результат кропотливого труда. Не более. Я помогу тебе, покажу, если что-то не будет получаться, объясню. Мы ведь уже говорили об этом не раз. Доверься мне. — Я Вам доверяю, — завязывая шнурки на коньках, устало выдыхает Тэхён. — Просто всё, что Вы показали, выглядит нереально. Каскад из двойного акселя с перекидным, двойного Сальхова и четверного флипа… — он поднимает голову и поджимает губы, когда встречается взглядами с Чоном. — Я боюсь упасть. — И разбиться? И оба понимают, о чём речь. Тэхён медленно кивает. — Не бойся. Я ведь рядом. И снова кивок. Ничего другого он ответить не может. Что ещё сказать в таком случае – не знает. Он понимает, что пусть не каждый день, но здесь, на льду, на этой арене, пропитанной ароматами свежести, привычных цитрусов и лёгкой дымки неловкости, действительно есть человек, готовый помочь. Если не уберечь от падения, то подняться точно, встать и продолжить. Тэхён со вздохом завязывает последний шнурок, пряча их, чтобы случайно те не развязались, поднимается на ноги, перекатываясь из стороны в сторону, чтобы те сели удобнее по стопе, и, когда поднимает голову, замирает на месте. Всё, что он понимает спустя пару секунд после оцепенения – его целуют. Держат обеими руками за щёки и целуют. Непривычно, немного напористо, но ничуть не грубо. Попытки вырваться не увенчаются успехами, потому что руки, упирающиеся в крепкую горячую грудь напротив, начинают стремительно слабеть, как и ноги, что отказываются его держать, а сердце в груди стучит так сильно, что бьёт по рёбрам и в ушах отдаёт громким протяжным звоном. Это слишком. Тэхён не ожидал такого. Совсем не хотел. Не может принять. Но, чувствуя то, как одной рукой его обнимают за талию, а вторую держат на затылке, расслабляется. Отступает на пару шагов назад, упираясь ногами в скамью, и цепляется руками теперь за водолазку на теле мужчины, совершенно отказываясь себя контролировать. У него сводит скулы и голова кружится то ли от недостатка кислорода в лёгких, то ли от волнения и страха, что он делает что-то не то, но в ту самую секунду, когда он позволяет себе ответить, где-то внутри что-то щёлкает. Он находится словно над пропастью во льду, что медленно тает в чужих руках и трепетных губах, перебирающих его собственные. И более ничего. Только лёгкость, свобода и умиротворение.