Via Dolorosa

— Не могу! Голова уже кружится! Тэхён раздражённо выдыхает, падая на исполосованный лезвиями коньков лёд, и массирует виски пальцами, закрыв глаза. Пот стекает по лбу, несмотря на то, что на арене стоит прохлада, от повторённого уже раз двадцать винта, переходящего в арабеск подташнивает – вестибулярный аппарат отказывается подстраиваться под постоянные вращения, – и дыхания не хватает. Лёгкие отвратительно жжёт, поэтому он старается дышать медленно, размеренно, вдыхать кислород постепенно, чтобы избавиться от головокружения, и холод, обдающий позвоночник помогает расслабиться. — Во-первых, поднимись со льда, не хватало ещё заболеть, — Чонгук останавливается возле него, протягивая руку, но Тэхён, вопреки предложенной помощи, поднимается сам, отряхивая задницу от ледовой крошки. Чонгук лишь качает головой. — Во-вторых, уменьши количество оборотов в винте, если кружится голова. Это не тот элемент, на котором стоит зацикливаться. Важнее в этой программе – каскад. — Вам проще говорить, когда этот элемент у Вас выходит превосходным. — Я пытаюсь упростить тебе программу, — невозмутимо смотрит на него Чон. — Я не хочу её упрощать. — Тогда работай над тем, чтобы не сдыхать после пятого оборота. Тэхён шумно выдыхает, поджимая губы, и озирается по сторонам, лишь бы не встречаться глазами с теми, что напротив смотрят слишком пристально. А после того, что произошло три дня назад, каждый раз оставаться с тренером наедине крайне неловко. О поцелуе, который оказался слишком неожиданным, но до поджатых на ногах пальцев приятным, оба молчали. Тэхён из-за смущения и волнения, что одолело его в ту самую секунду, как только мужчина от него отстранился, а Чонгук, видимо, заметив его необычайно алые щёки и растерянно бегающий по сторонам взгляд, решил не усугублять, указав рукой на арену и дав пятнадцать минут на самостоятельную разминку. Тэхён эти пятнадцать минут бездумно катался по льду из стороны в сторону, то и дело поджимал губы, изредка касаясь их пальцами, потому что они предательски хранили тепло чужого горячего дыхания, и мысли в голове вертелись в таком неумолимом урагане, что ничего, кроме того, как тихо смыться, не приходило на ум. И как бы ни хотелось поступить именно так, он остался. Даже беспощадные пять часов в разборе увиденной программы прошли в привычной обстановке: Чонгук учил, показывал, наставлял, объяснял, указывал на ошибки, вёл себя непринуждённо, никак не реагировал на изредка потерянное состояние своего подопечного, не прикасался к нему лишний раз без повода; Тэхён так и вовсе старался держаться поодаль, не сводил глаз с лица, дабы не позволять себе случайно взглядом коснуться чего-то другого, до чего прежде бы не додумался, каждую минуту старался думать исключительно о работе, унимая сумасводящие эмоции, порой пытающиеся вырваться через край, и время будто бы текло всё так же привычно, но отчего-то теперь каждая минута рядом с ним имела совершенно другой диапазон: шестьдесят секунд растягивались на мучительные часы. Всё равно никак не выходит смириться с тем, что его поцеловали. Слишком чувственно. Совсем неосознанно он опускает взгляд на губы, что находятся достаточно близко к его собственному лицу, и облизывает свои. Не может быть такого, он уверен, но всё ещё на них хранится привкус знакомых цитрусов и отзвук чего-то терпкого. Не исключено, что его, Тэхёна, сомнения и страхи вступать хоть в какие-либо тесные отношения с мужчиной, но на эти глупые (а иначе и быть не может) мысли он мотает головой и глазами теперь бегает по пустым трибунам. Тихий вздох со стороны привлекает внимание. — Устал? — Чонгук интересуется совершенно ровным тоном, и будь у Тэхёна силы закричать во весь голос, он бы в короткое «да» вместил вселенскую усталость мира, но в ответ лишь кивает. Устал. Ужасно. — На сегодня закончим. Ким снова кивает, будучи похожим на болванчика, и под внимательным взором выходит со льда, направляясь к скамье. Ноги жутко гудят, ступни ломит от крепкого каркаса коньков, в которых он провёл без малого около шести часов, голова тоже не отличается лёгкостью: пульсирует в висках, лицо горит от прохлады, губы искусаны от усердия, с которым он прорабатывал каждую мелочь, дабы превзойти пусть не Чонгука – именитого фигуриста с многолетним стажем – а хотя бы самого себя; и поясница готова в любую секунду помахать ручкой и оставить своего хозяина, умерщвлённая от нагрузки. Чон проходит за ним следом, дожидаясь, когда Тэхён избавится от коньков, размяв ступни, что с громким хрустом суставов крутятся по часовой стрелке, и привычно присаживается возле него на корточки, принимаясь горячими пальцами (и как только они остаются такими при минусовой температуре) плавно нажимать на все необходимые точки, чтобы расслабить забитые мышцы. На подобные действия Тэхён уже не обращает внимания, наоборот, ему нравится, когда становится легче и он может хотя бы стоять, не испытывая боль при каждом неверном движении, но, когда, задумавшись, он пропускает момент, в который его лодыжки касаются уже не пальцы, а что-то чуть влажное и шершавое, то неосознанно отдёргивает ногу, опуская глаза. Губы Чонгука всего в паре сантиметров от его ступни. — Что Вы… — слова так и застревают в горле. Уместно ли вообще в таком случае произносить это притворное «Вы»? — Ты мне чуть по лицу не заехал, — звучит без упрёка и злости. Просто факт. Да, Тэхён чуть не заехал ногой ему по лицу. Потому что касались его лодыжек отнюдь не пальцы. Снова губы. И это, чёрт возьми, куда интимнее, нежели поцелуй. Щёки непроизвольно вспыхивают алым, если не учитывать того, что они и без того цвета бургунди. И ответить нечего. Что обычно говорят? Да? Ой, я случайно? Или пресловутое «Прости»? Язык завязался в узел. — Я не… — с гулким эхом сердца в ушах скрипит Тэхён. — Не надо… Иначе он определённо сойдёт с ума. — Неприятно? И снова невозмутимость заставляет смущённо отвести взгляд в сторону. Пальцы на лодыжке сильно не смыкаются, держат тонкую щиколотку аккуратно, поглаживают кожу, покрывшуюся мурашками и точно не от температуры, стоящей на арене, а взгляд привычно нечитаемый, тот, в котором невозможно распознать ни одной эмоции, исподлобья – на него. Тэхёну кажется, что сердце в груди то ли остановится, то ли разобьётся, влетев на бешеной скорости в преграду из рёбер. Ничего особенного и не происходит, простое проявление внимания, ненавязчивые ласки, от таких обычно по телу разливается приятное тепло, улыбка на губах и ощущение тех самых бабочек в животе, но у Тэхёна только дрожь до кончиков пальцев и головокружение. Ким на свой страх и риск возвращает взгляд на Чонгука, смотря на него сверху вниз, что порождает ещё большую неловкость, и не знает, что ответить. Неприятно ли ему? Определённо нет. Только тело так необычайно отзывчиво реагирует на эти невинные нежные касания губ к его лодыжке, что это совершенно не вяжется с мыслями, в которых Тэхён умоляет остановиться. У него откажет дыхательная система к чёртовой матери. Чонгук, так и не дождавшись ответа, а точно прочитав то, что в бегающих по сторонам зрачках скрыть не удалось, вновь невесомо касается губами чуть подостывшей красной от прохлады кожи чуть выше поджавшихся пальцев, совершенно бесстыдно заглядывая в чужие глаза, будто ожидая в них какой-либо реакции и просьбы то ли остановиться, то ли продолжить, а Тэхён лишь поджимает губы и шумно сглатывает. Как на это в принципе реагировать? Он не умеет, не знает, боится слово против сказать, да и отчего-то совсем не хочет. И пусть тонкая кожа покрыта мурашками, но она словно горит. Чон в довольствии поднимается по ступне выше, доходит до щиколотки, мягко придерживая ногу в тёплой ладони, целует выступающую косточку, пока Тэхёна берёт дрожь ещё больше – это ведь её он сломал при неудачном падении, – и чуть задирает край лосины, переходя на голень. Выше себе ласк Чонгук не позволяет, границы дозволенного и не думает переходить, прослеживая на покрасневшем лице напротив каждую эмоцию, которую испытывает в этот момент Тэхён – напирать и пугать тоже не входит в его планы, исключительные нежности, к каким тот не привык за неимением того, кто мог бы их себе позволить, – а потому, когда кажется, что время потеряло свой счёт, он так же отстраняется и поправляет свою неизменно чёрную водолазку. Тэхён словно в прострации натягивает на ногу кроссовок, от смущения не понимая, куда себя деть, и только поднимается на ноги, чтобы поскорее исчезнуть с ледовой арены и больше не выносить этого проницательно невозмутимого взора, но тут же оказывается прижатым к холодному борту поясницей с ощущением крепких рук на талии. Дышать он перестаёт второй раз за недолгие пару минут. Так ведь и задохнуться можно ненароком. — Мне пора… — Тэхён точно блеет. Свой голос он не узнаёт – тот находится где-то отдалённо, будто за пределами его сознания, – и Чонгук теперь смотрит на него точно так же, сверху вниз. Пугающе близко. — Подождёшь меня минут двадцать? — интересуется мужчина, и чёрт бы его подрал, но снова этот невозмутимый тон голоса наводит на мысль, что это был вовсе не вопрос. — Я тебя довезу. Как что-то само собой разумеющееся. Тэхёну хочется истерично засмеяться. Конечно, он не против, чтобы его довёз до дома его тренер после того, как целовал зачем-то его ногу, будто это совершенно обыденные вещи, не вызывающие в и без того ненормально бьющемся сердце нескончаемую бурю. Он просто не доедет. Поэтому Ким старается не смотреть в глаза, рассматривающие его лицо, покрытое испариной не только от физической нагрузки, но и от волнения, когда всё так же предательски хрипит: — Я сам. Он просто пытается отговориться. Солгать бы тоже можно было, но кто поверит в его наглое враньё. Точно не Чонгук. Он ведь открытая книга. — Пешком до окраины? — на губах мужчины рождается усмешка. — Такси. — Ты меня избегаешь, — внезапно. Тэхёну и крыть нечем. Да, избегает… — Я вижу, — …потому что очевидно. Но слукавить всё равно пытается. Попытка не пытка ведь, верно? — Нет. Даже звучит уверенно. — Тогда посмотри мне в глаза и скажи то же самое. Только не учтено то, что взгляд был направлен на пустые трибуны за спиной Чона. Они как антистресс. Жаль только, что их пожать нельзя или потянуть в разные стороны, чтобы хоть немного унять тремор в сжавшихся на предплечьях мужчины пальцах. Тэхён даже не заметил, как инстинктивно вцепился в чужие руки, чтобы просто куда-то деть свои. А посмотреть всё же оказывается сложно, и Чонгук, поднимая одну руку с талии, что, вопреки неловкости, пропитавшей и без того напряжённый ледяной воздух меж ними, грела, потому что борт обжигал кожу даже сквозь плотную ткань водолазки из флиса, мягко касается его подбородка и это точно срабатывает как приманка: Тэхён возвращает взгляд на спокойное лицо напротив. Ему бы это спокойствие. Ему бы так реагировать на происходящее, да только сил не находится. Уверенности в себе не хватает, чтобы сделать крохотный шаг и отпустить ситуацию. Ничего ведь страшного не происходит, тогда почему он дрожит от одного только осознания, что к нему откровенно проявляет интерес мужчина? Сам себе дал бы хлёсткую пощёчину, чтобы успокоиться и реагировать нормально. В фильмах и книгах ведь не шарахаются, а пробуют узнавать себя и новые стороны. Что там писали про риски без страха и сожалений? Что там говорил ему Чонгук? «Сделай то, чего ты больше всего боишься, и обретёшь свободу»? Так он бы и с радостью, может быть, наконец-то перестал бы самого себя загонять в несуществующие рамки и судорожно затаивать дыхание каждый раз, как его касаются слишком нежно, слишком… как не стоило бы, но отчего-то не получается. Даже то, что мужчина склоняется ближе к его лицу и обдаёт жаром своего дыхания его губы, уже вызывает новый приступ паники. — Ты не можешь этого сказать, потому что я прав, — Чон шепчет ему почти в самые губы. Тэхён их неосознанно приоткрывает, рвано втягивая свежий воздух, лишь бы точно не задохнуться. — Но вот парадокс, — продолжает, перемещая руку с подбородка на холодную кожу щеки, отчего у Тэхёна на долю секунды останавливается сердце, — когда я тебя поцеловал, ты не стал сопротивляться. — Я пытался, — тот же шёпот в ответ. В горле пересохло, разговаривать нормально не предоставляется возможным. — Ты ответил. Да, с испугом, я чувствовал, как дрожало твоё тело, но ответил. И я не могу перестать об этом думать. Звучит как откровение. Тэхён гулко сглатывает, опуская взгляд на губы, что находятся чрезмерно близко к его собственным. Опасно близко. Он тоже не может перестать думать. Пытался этого не делать. Не выходило ни черта. — Ты ведь понимаешь, что даёшь мне надежду? — вопрос в лоб. Чонгук большим пальцем оглаживает его острую скулу, не беспокоясь о том, что здесь вообще-то камеры, и это Тэхёна заводит в ещё больший тупик из его несчастных переживаний. Куда уж больше? — Словно Вам есть до этого дело, — слова с горящих от жаркого дыхания губ срываются непроизвольно. Тэхён не в полной мере осознаёт то, что произнёс, но тот факт, что мужчина горько усмехается (именно горько), заставляет немного поддаться. Сдаться же можно? — Ты считаешь, я играюсь? — Мне сложно поверить в искренность Ваших намерений. — Я знаю, что тебя пугает перспектива связать свою жизнь с мужчиной, — а шёпот откровенный. Тэхён упоминал, что хочет ответных эмоций от человека, с которым работает? Дурак. Получил. Дождался. Теперь не понимает, куда от них деться и что с ними делать. С ним вот откровенничают, больше не строят серьёзного, делятся чувствами… Ласкают горячей ладонью прохладную щёку, второй согревая талию, пока дыхание обжигает по-прежнему губы. И знакомый аромат закрадывается в лёгкие вместе с приятной свежестью льда, которой он и так дышит без остановок. Так что теперь его останавливает от одной неверной короткой фразы? — Меня пугает то, что мне это почему-то нравится, — он тоже пооткровенничает. — И поэтому ты меня избегаешь? — продолжается горячий шёпот. — Я избегаю, потому что мне это чуждо. — Чуждо верить мне? — Вы слишком открыто заявляете о… — Тэхён снова гулко сглатывает, — …чувствах. Так не бывает. Чонгук вновь не сдерживает усмешки. Кажется, готовится оправдываться. По крайней мере, так думает Ким, когда видит, как нервно он проходится языком по своим губам. — А что ты мне прикажешь делать, если я привык вот так озвучивать всё, что чувствую, если это действительно важно? — и шумный выдох теперь опаляет подбородок. — Ты мне действительно нравишься, Тэхён. Очень. Мне что, молчать об этом и строить всех этих неприступных и загадочных принцев из сказок? Сказки? Да, Тэхён помнит одну. Только считает Чона не принцем, а королём. Королём, который почему-то удостоил его своим вниманием. Обдумывать ответ на эти нелепые, исключительно по его мнению, фразы приходится недолго. Он просто не успевает сформировать хоть немного что-то напоминающее адекватную мысль, потому что абсолютно все разом покидают голову с ощущением чужих, чуть потрескавшихся губ на его собственных. И если в первый раз его целовали чуть жадно, возможно, потому что давно этого желали, то в этот раз слишком медленно и чувственно. С целью доказать, что намерения по-настоящему серьёзны. Тэхён от этой мысли задыхается. Не от того, что, вопреки всем своим протестам и словам, сам подаётся чуть вперёд и приоткрывает рот пошире, отвечая и позволяя себя целовать, а потому что ему, Тэхёну, Чонгук доказывает, что не лжёт. Он ведь не умеет так же читать людей как открытые книги, ему бы просто вот так, действиями, и теперь приходится вновь отступить назад и снова упереться поясницей в бортик. От вспыхнувшего жара начинает кружиться голова. Тэхён чувствует, что вторая рука мужчины, лежавшая на его щеке, возвращается обратно на талию, и тогда, когда Ким меньше всего ожидает, Чонгук, будто он вовсе ничего не весит, немного приподнимает его над резиновым покрытием, и усаживает на край борта, удерживая на месте. Тэхён от неожиданности почти пищит, понимая, что сдаёт себя с потрохами, когда хватается руками за шею Чона, где так притягательно под пальцами пульсирует вена, и затем просто обвивает её, позволяя себе и ногами окольцевать талию мужчины. Упасть на лёд затылком он не боится. Он боится упасть совсем в другом направлении, но то, что он так отчаянно хватается за крепкое тело, удерживающее его равновесие на тонкой периле борта, убеждает в обратном. Чонгук чуть склоняет голову в сторону, втягивая носом воздух, когда немного отстраняется, удерживая меж зубов нижнюю губу Тэхёна, и, вдохнув, снова целует. Уже чуть глубже, позволяя себе проникнуть языком в рот и пройтись по кромке зубов. Тэхён, кажется, в эту самую минуту, когда встречает своим языком чужой, совершенно теряет голову. Отказывался? Просил остановиться, когда снова теряется в океане из новых, неизведанных ранее чувств, понимая, о чём всё же была та фраза, озвученная в первый серьёзный разговор о возможных ответных чувствах? Дурак. Вот где он действительно дурак. Он только на секунду приоткрывает глаза, чтобы убедиться, что всё это не его больное воображение, но тут же замирает в изумлении, упираясь руками в крепкие плечи. На них с последней ступени у самого выхода с ледовой арены смотрит Юнги, сложив руки на груди. Просто молча стоит и смотрит, видимо, ожидая, когда же эта минута проявления чувств закончится, но Тэхёна словно обдаёт ледяной водой. Он даже уже не пытается целовать в ответ, пока его губы пытаются перебирать чуть более спокойно, но и продолжать уже казалось чем-то совершенно неловким. Он испугался. — Стойте, — Тэхён вдруг громко шепчет, продолжая упираться ладонями в плечи Чона, но его будто не слышат. — Стойте! — уже чуть громче. И снова никакого внимания. — Чонгук, остановись! И только это срабатывает. Была ли это попытка заставить Тэхёна отбросить все эти формальности между ними после поцелуя, уже было не важно. Он ярко ощущал, как в его лицо, сейчас покрасневшее ещё больше, вцепился зоркий взгляд ассистента, и от него, как бы иронично ни звучало, хотелось попросту зарыться носом в тёплую грудь, что была совсем рядом, тяжело вздымаясь от нехватки воздуха, и пищать от стыда. Вот чего Тэхён по-прежнему страшился, не задумываясь о том, что пару секунд назад позволял себя целовать мужчине – осуждения и презрения, а их в лисьем взоре карих глаз, направленных на них, было хоть отбавляй. Он без объяснений просто отталкивает Чонгука в сторону, пока тот прослеживает глазами в направлении испуганного взгляда Тэхёна, и, спрыгнув с борта, который казался теперь местом его инквизиции, проносится вихрем по крутым ступеням, не боясь переломать себе ноги, с громким грохотом заставляя массивные двери ледовой арены закрыться, оставив после себя дуновение его позора. Юнги только тянет усмешку, лукаво качая головой, и под тяжёлый, слишком злобный и недовольный взгляд Чона спускается к нему, вальяжно прижимаясь спиной к тому самому борту, устроив на нём локти. — У тебя есть ровно тридцать секунд, чтобы объяснить, какого чёрта ты припёрся, — цедит сквозь плотно сжатые зубы мужчина. У него от раздражения желваки ходят ходуном, и, видит Бог, он сдерживает себя от того, чтобы послать своего ассистента только из-за одного прищура его глаз. Он надменный. Насмешливый. — Я что, не имею права на своём рабочем месте перемещаться по зданию ледового дворца, пока Вы где-то в закоулках целуете своих фигуристов, господин Чон? — язвительность так и плещет. — Осталось двадцать, — предупредительно хмурится Чонгук. Он запускает пальцы в свои ледяные пряди волос, зачёсывая спавшую на глаза чёлку, и скрещивает руки на груди. И Юнги бы продолжил издеваться, ему ой, как хочется, но зашёл-то он по делу. Просто не мог наглядеться на картину, представшую его взору. Правда, не ожидал, что слова лучшего друга окажутся не просто старческим маразмом. — Пришёл напомнить, — выпрямляется в спине ассистент, — что господин Мун требует освободить лёд к шести вечера. У сборной по хоккею начинается новый сезон, и он требует пересмотра графика разделения льда на вас двоих, — завершает чрезмерно официальным тоном. — Но, как я вижу, вы, — выделяет именно последнее слово, — уже разошлись, поэтому моя работа на сегодня закончена. Мин разворачивается, отпрянув от борта, чтобы покинуть Чона, но острый взгляд в спину заставляет остановиться. И громкое, отчётливое и слишком холодное: — Нет. Юнги оборачивается. — Что «нет»? — спрашивает он, вскидывая бровь. — Подойди к ассистенту Муна, и составьте новый график. Сейчас. Мне некогда растягивать этот балаган с делёжкой на неделю, у меня фигурист готовится к полуфиналу чемпионата, поэтому, чем быстрее вы разберётесь, тем быстрее поедешь домой. Свободен. — Серьёзно? — Мин скрипит зубами. — У меня рабочий день закончен вообще-то. — Он будет закончен тогда, когда об этом скажу я, — Чонгук действительно зол. Его оторвали от куда более важных дел. — Платить за переработанные часы тоже ты мне будешь? — наступает Юнги. — У тебя оклад, а не почасовая ставка. — Не имеет значения. Я разберусь с графиком завтра с утра. Чонгук смеряет его очередным взглядом. Таким, каким он смотрит только в тех случаях, когда их грань старых друзей медленно стирается и меняется на новую, в которой Мин Юнги – ассистент заслуженного тренера Южной Кореи по фигурному катанию. Подчинённый, а не тот, кому он десять лет назад откровенно рыдал в плечо, не в силах вынести превратности судьбы и кошмарные последствия неудачного падения. И цедит, почти рыча: — Уволен. Юнги доигрался. — Что? — от неверия даже рот раскрывается и вся спесь тает, как лёд перед тем, когда в межсезонье заново заливают арену. — Завтра придёшь подписать заявление. По собственному. Я всё же не зверь. А вот это уже ни черта не смешно. Совсем. Становится не по себе, и холод на арене становится кусачим. Таким, что Мин ёжится, ощущая себя словно в самом центре айсберга, окружённом со всех сторон непробиваемой толщей льда. Он спятил? — Ты сейчас серьёзно? — голос становится в разы тише. — Похоже, что я шучу? — а непробиваемая толща льда – голос Чонгука. — То есть ты увольняешь меня из-за того, что я прервал твои лобызания с Кимом? Уму непостижимо. — Ты отказался выполнять мои поручения и собрался идти домой, воспротивившись указу начальства. — Издеваешься? — истеричный смешок. — Абсолютно серьёзен. — Чонгук, ты спятил, — уже не вопрос. — Я с тобой тринадцать лет проработал, и ты сейчас вот так просто увольняешь меня, потому что разозлился из-за моей нелепой шутки? Это же и так понятно. Указ начальства притянут за уши. — Ты тупой или прикидываешься? Повторить ещё раз? — и снова тяжёлый взгляд направлен на него. Юнги под ним становится в разы меньше. Они равны в своих стезях, но что-то в эту минуту меняется. Затихают даже прожектора над ареной. — Ты теряешь голову из-за Тэхёна, — он даже имя его произносит, чтобы не злить ещё больше. — Это ненормально, ты в курсе? — Юнги делает короткий шаг вперёд, не отрывая взгляда от жгучих карих глаз, цвета которых и не видно за плотной чёрной вуалью громадных зрачков. — Я понимаю, хорошо, — можно же признать? —… он тебе понравился. Может, ты даже влюблён, — приходится на пару секунд затихнуть, когда Чон встречно шагает вперёд, сверкая тенью слишком острых напряжённых скул. — И… возможно, я изредка перегибаю палку, но пойми, что я делаю это не со зла. Мне плевать на него, абсолютно, веришь? — хочется коснуться напряжённых предплечий, сцепленных между собой, но Мин не решается. Может обрушиться лавина, тогда оба окажутся под шквалом без возможности выбраться. — Я за тебя переживаю. И буду повторять это из раза в раз. Сколько нужно. Сколько придётся. Ты самый близкий мне человек на этой сраной планете, — к чёрту формальности. — Во всех смыслах, — упоминать и близость, что была раньше, возможно, лишнее, но Чон не возражает. Молчит, смотрит так, что кровоточит кожа, но слушает. — И ты не представляешь, как я боюсь, что этот мальчишка, — а Тэхён действительно, может, ещё мальчишка. «Ребёнок в теле взрослого». На двенадцать лет младше. Пережил кучу дерьма, но остался по-своему наивным и зашуганным, — окажется совершенно не тем, кто сделает тебя поистине счастливым. Я всего лишь хочу твоего благополучия. Люби, кого угодно, мне плевать. Плевать и то, что ты так резко в омут с головой, целуешь его тут под камерами, не боясь огласки и жёлтой прессы, а ты не хуже меня знаешь, что, дай им волю, они сожрут с потрохами и разрушат всю твою карьеру к чёртовой матери. Делай, что хочешь, Чонгук, — уже просьба. Юнги любит сарказм, в нём язвительности и эгоцентричности бесчисленное множество, он таким воспитывался, таким вырос, на четвёртом десятке не избавился от противного характера, но к тем, кто по-настоящему дорог, трепетный и чувственный. Чонгук это знает. Поэтому расслабляет хотя бы лицо. — Но не пожалей о своём выборе. Тебе не двадцать лет, чтобы так растрачиваться на бессмысленные интрижки, — и добивает, соглашаясь: — Завтра подпишу заявление. До встречи, господин Чон. Юнги покидает арену в сопровождении задумчивой тишины, без хлопка дверей и шумных шагов, оставляя после себя мнимое удушье. Треск льда раздаётся отнюдь не на испещрённом лезвиями коньков покрытии.

***

Холодная вода чуть отрезвляет. Тэхён закрылся в душевых около получаса назад, а выходить из них совершенно нет желания. Он так и стоит под прохладными струями (ему и так чертовски душно от стыда и горячих рук на его талии, что по-прежнему ощущаются крепкими тисками), и смотрит перед собой на белые кафельные плиты, словно они чем-то помогут. Смоют эти усмешки Мин Юнги, сползут вместе с каплями его нахальные глаза, желательно куда-то под ноги – Тэхён на них потопчется ради собственного удовольствия, – а в слив уплывут все его отвратительные эмоции. Пока что уплывает только он сам, дотрагиваясь кончиками ледяных пальцев до горящих алым пламенем губ. Волнительно. Трепетно. Сумасводяще. Никогда прежде его не целовали так… желанно. Жадно. Его в принципе почти не целовали. Робкий и скромный. Полностью живущий на льду. Отданный на растерзание Ледовой Королеве. Королю. Тэхён тихо смеётся себе под нос. Со стороны выглядит как идиот: стоит нагим под холодной водой в душевой, где даже свет не удосужился включить, и смеётся сам с собой. Сам с себя. Что бы сказал отец, увидь он его целующимся с мужчиной? Какими бы последними словами назвал? Точно бы не поскупился, заменив относительно приемлемое «гей», на звучное и грубое «пидор». Он ведь и против фигурного катания был, считая, что это «пляски для девок» или «бесчестных сопляков». Тэхён не «девка». «Сопляк». Всегда им был. Верил в это. Отец так говорил. Твердил, что надо идти в медицину, не тратить время на «разгильдяйство», где он бы женился на красавице-дочери главного врача, укрепив союз семьи Ким с влиятельными в их кругу людьми. Тогда бы и жизнь его была райским цветком, по сравнению с той кровавой розой, которую он принял, словно бы наказание судьбы за то, что ослушался, пошёл против, всегда тянулся сюда, в ледяное царство, где его душа горела. Сгорела. Стлела, оставив после себя разъедающий лёгкие пепел. Разве о таком мечталось ему в детстве? В детстве хотелось счастья, мир воспринимался через призму розовых очков: вот они с семьёй в парке развлечений, отец отошёл купить билеты на колесо обозрения, сам Тэхён гладит пса, бегающего по территории беспризорником, а мама рядом, стоит, улыбается, обещает, что они подарят ему щенка на грядущий день рождения. Сказка же. Радужная, красивая. Приятная взгляду, в которой нет места неумолимому горю, годам самоистязания, окровавленным запястьям и приступам истерии. А что бы сказала мать, узнай она, что её любимый единственный сын оказался избранником не красивой молодой аспирантки медицинского вуза, а заслуженного тренера по фигурному катанию? Мужчины, что на двенадцать лет старше и совершенно не видит в их связи какой-то грязи, как отец, воротящий нос только об упоминании льда? Поддержала бы? Тэхён уверен, что да. Она всегда была понимающей. Твердила, что, каким бы он ни был, навсегда будет для неё её любимой фиалкой в рассаднике плющей. Тогда же вспоминаются и слова, в которых заключался некогда смысл жизни: «Счастье может быть разным, знаешь? — говорила женщина, сидя на краю его кровати. — Не важно, в чём оно проявляется. В ком. Комфорт, вот что важно. Тебе комфортно же на льду? Нравится? Ты счастлив? — спрашивала, а Тэхён глупо кивал. Конечно, нравится. Как могло быть иначе? Она тепло улыбалась. — Тогда следуй за своим счастьем, — и трепала по макушке. — Каким бы оно ни было. Помни об этом. Просто следуй зову сердца, и все проблемы окажутся нипочём». Следовал. Угодил в годы депрессии и одиночества. Солгала ли ему мать? Может, рассказывала красивые сказы на ночь? Чтобы детское сердце не так рано разбилось о суровые реалии взрослой жизни, где каждый день – испытание на выносливость и силу воли? Может. Но Тэхён в ту же секунду осознаёт, что, вероятно он сам ступил куда-то не туда. Перепутал дорогу. Не в ту сторону глянул, ослеплённый болью от потери родного человека, карьеры, смысла жизни. Ему бы стоит посмотреть теперь иначе. Чуть приподнять веки, сморгнуть эту пелену из терзаний, пойти по другой тропе и там отыскать счастье? Оно может быть неправильным, но раз он окажется по итогу там, где должен был оказаться давно, какая к чёрту разница, насколько оно будет неправильным? Осталось только самому поверить в это. Запутался, поэтому и из душевых он выходит в не самом лучшем расположении духа. Одевается неспешно, причёсывая пальцами чуть влажные волосы, и, как только выходит в раздевалку, сталкивается с не менее воодушевлённым Чонгуком, сидящим на кресле с телефоном в руках. Мужчина на него взгляда не поднимает, словно прячет усталость глаз и оттенок злости, не покинувшей до сих пор, и спрашивает привычно ровно, даже бесцветно: — Ты готов? Тэхён-то готов. Только не понимает одного: его сидели и ждали, несмотря на все попытки добраться домой самому? Неожиданно, но оттого приятно. — Готов, — и произносится с совсем еле заметной полуулыбкой. В конце концов, до окраины пешком действительно идти слишком долго, а такси из центра стоит достаточно дороговато, только до конца расслабиться не получается, потому что молчание Чона и его немного суровый взгляд настораживали. В вечернем сумраке Сеула он казался ещё более неприятным и отчуждённым – Тэхён нехотя, но поглядывал в зеркало заднего вида, рассматривая залёгшую меж бровей складку на чужом лице. Она доверия не вызывала. И стало стыдно. За своё любопытство. — Что-то случилось? — Тэхён задаёт вопрос после, кажется, тринадцати минут молчания. Он смотрел на часы на приборной панели. Отсчитал. Чонгук поворачивает в его сторону голову лишь на секунду. Трафик вечерами будних дней оживлённый. — С чего ты взял? — по-прежнему бесцветно. Тэхёну даже обидно становится. Ему то показывают эмоции, то лишают их, а он сиди и гадай, в чём причина. Главное, чтобы не в нём. — Вы чем-то недовольны. — Премия «Капитан очевидность». Главный приз. Тэхён лбом хочет приложиться о ближайшую твёрдую поверхность. — Я что-то сделал не так? Ещё глупее. — Что? — машина даже чуть притормаживает. Чонгук от удивления путает педали под ногами. — Я так позорно убежал. Вы явно не этого от меня ждали. А чего вообще от него ждали? И ждали ли? Теперь Чонгук поворачивается к нему, кажется, на целую вечность. Светофор ярко светит в глаза красным цветом. Предостерегающе. — Что за бред ты несёшь? — и низкий голос тоже предостерегает. Тупой вопрос. Слишком. — Это было глупо с моей стороны, — и то, что произошло на арене, и сейчас. — Глупо то, что ты мне сейчас говоришь. Да, точно. Тэхён вообще ведёт себя глупо для своего возраста. «Ребёнок в теле взрослого». — Юнги нас видел, — он почти шепчет. Так, словно на том борте они не просто целовались, а занимались чем-то более интимным. Щёки алеют сильнее, чем мигающий красный на всё том же светофоре. — Мне стало стыдно. Зато честно. Чон поджимает губы. Недоволен ответом. Как и водитель, стоящий позади и сигналящий слишком громко, потому что теперь трасса освещена зелёным. Машина плавно трогается с места. Но от того, что на него больше не смотрят как на идиота, легче не становится. — За что? — За… — а за что? Непонятно. — За произошедшее. — Если ты будешь стыдиться каждый раз, как нас будут видеть целующимися, я буду вынужден всем надевать маски на глаза, — с неприкрытым сарказмом звучит в ответ. И с серьёзными намерениями одновременно. Шутка? — Вы шутите? — Тэхён от удивления вскидывает брови. — Чувством юмора не обделён, как видишь, — на долго хмуром лице появляется тень улыбки. Уголками губ, почти нечитаемая, но успевается уловить этот секундный момент. Да, смешно. Глупо и смешно. Когда же эти эмоциональные качели Тэхёна закончатся? — Простите, — но он понуро склоняет голову, разглядывая сцепленные на коленях пальцы. — Прощу тогда, когда перестанешь мне «выкать». Думаешь, уместно, после того, что между нами было? — и ни грамма намёка на издевательство. Снова пугающая серьёзность. Тэхён никак не привыкнет. «…между нами было». Что это за выражения такие? Они звучат чертовски громко. Как признание в убийстве. Вроде: «Я неуловимый киллер, который по гласным и негласным подсчётам завалил более сотни человек, а теперь признаюсь в этом, потому что это было, я отрицать не буду». Так вот, Тэхён нашёл своего киллера. Сначала он убивает его мышцы и нервы на льду как тренер, а теперь рушит любую выдержку, которая ещё где-то на задворках сознания пряталась и не решалась выходить как мужчина, который целовал его, потому что: «Ты мне нравишься. Очень». Где теперь искать хорошего кардиолога? — Я… Я не могу так сразу, мне неловко, — ничуть не врёт же. Правда ужасно неловко. Несмотря на то, что «между нами было». — Вы… — и сам себя одёргивает, — ты мой тренер. — Забудь об этом вне льда. — Просите о невозможном. Как вообще можно об этом забыть? Кажется, такое безрассудство. С этим вообще невозможно справиться. Машина плавно паркуется во дворе дома, и как до него добрались – Тэхён не заметил, слишком увлёкся мыслями и этим странным разговором, но когда на его губах вновь слишком внезапно оказываются чужие, сминая достаточно нежно и любовно, шумный выдох срывается в приоткрытый рот напротив совершенно случайно. Но он не сопротивляется, сжимает в пальцах подол безмерной толстовки, жмурится, ощущая крепкую хватку на своём подбородке, но не противится. Потому что нравится. Очень, чёрт возьми, нравится. Не должен у него мужчина вызывать такие бурные эмоции, от которых сердце переживает третий инфаркт за жалкие двенадцать часов, но вызывает. Дурно. Жарко. Хочется больше. Ещё. Мало касаний к щеке и ласки, которой одаривают сполна в рождённом порыве, но всё слишком быстро заканчивается, и вопрос, заданный хриплым низким голосом возвращает назад, в салон автомобиля, где пахнет успокаивающими цитрусами и прежними смущением и неловкостью: — А так? А так готовьте неотложную скорую помощь. Оказалось слишком «слишком». Тэхён не отвечает двадцать восемь секунд, восстанавливая сердечный ритм. Он снова смотрит на приборную панель. — Мне сложно привыкнуть к… такому, — даже назвать зарождающиеся отношения (господи, как нелепо это звучит в одних только мыслях) своим именем сложно. — Я пытаюсь. Попытаюсь, — и чрезмерно доверчивый взгляд в глаза напротив. — Потому что… — а озвучить происходящее ещё сложнее, поэтому выходит сдавленным скрипучим шёпотом, — мне нравится. Вы нравитесь. И поцелуи Ваши. Я не знаю, что делать и как с этим быть, но нравится очень. Вы… Ты, да, Тэхён. Ты. Из машины он выбегает, не оборачиваясь и не дожидаясь хоть какого-то ответа. Скрывается за железной подъездной дверью, как за спасательной титановой стеной, оставляя Чонгука одного в тёплом салоне, что укладывает обе руки на руль, роняя на них голову, а затем пишет сообщение на давно заученный наизусть номер. «Жди минут через двадцать. И готовь мой любимый абсент».