Via Dolorosa

Район Сонсу-дон всегда казался Тэхёну заоблачной мечтой. Находясь в Сеуле совсем недолго, по его собственным меркам, он проезжал его трижды, но и тех секунд любования высотками на облагороженном участке хватило, чтобы понять, что это место для тех, кому не жалко выложить с десяток миллиардов вон за жильё со всеми удобствами. В жилом комплексе «Hannam The Hill» расположены и тренажёрные залы, и бассейн, теннисные корты, зона для пробежек, поле для гольфа и центральный парк, и это уж не говоря о множестве супермаркетов, дорогих ресторанов и прочих элитных заведений, куда попасть без чёрной карты в кармане просто невозможно. Казалось, тут и атмосфера была по-своему особенная: несмотря на позднюю осень, кругом лежит искусственный зелёный газон, стоят декоративные деревья, придающие этому месту свежести и ухоженности, по всему периметру расставлены фонари, освещающие велосипедные дорожки, и фонтан на парадной проходной подсвечивается изнутри, рассеивая свет по вымощенной асфальтными плитами небольшой площадке вокруг. И именно сюда Чонгук привёз Тэхёна после недолгих уговоров. Догадаться, что жильё заслуженного тренера Южной Кореи находится где-то в престижном районе, было совсем несложно, но то, что Тэхён сам когда-то окажется здесь – не ожидал. Квартира Чона располагалась на последнем этаже одной из высоток, и вид из панорамных окон в гостиной открывался такой, что захватывало дух. Сама по себе квартира была обставлена достаточно минималистично: тёмных тонов в ней почти не было, за исключением дивана в гостиной цвета крепкого кофе, таких же кресел и штор, что спасали от солнца в особенно светлые дни. Молочные стены, мебель им в тон, ковры, больше напоминающие цвет мякоти персика. Тэхён рассматривал каждую деталь с особым интересом, стараясь не упустить даже пылинки, на множественных наградах и медалях, занимающих целый стеллаж в спальне. Находиться в личной обители, где обычно спасаются от посторонних глаз, было неловко, но уютно. Тэхёну здесь нравилось, и мысли о том, что он сегодня будет спать не один на достаточно просторной кровати, застеленной простым пледом с логотипом какого-то неизвестного ему бренда, уже не тревожили. — Ты будешь вино или всё-таки обойдёмся чаем? — Чонгук появляется в дверях спальни слишком неожиданно, и Тэхён, дёрнувшись, чуть не роняет один из кубков, который взял, чтобы получше разглядеть. — Две тысячи пятнадцатый год. Чемпионат мира в Шанхае. Золото, — кивая головой на кубок в руках Кима, поясняет мужчина. Тэхён осторожно ставит награду на место и понятливо кивает. — Их тут… так много. — Это – вся моя жизнь. — Наверное, родители тобой невероятно гордятся. Тэхён бы тоже хотел, чтобы им гордились. Порой он задумывается над тем, а как бы сложилась его жизнь, будь его семья рядом, но каждый раз это приводит к отчаянию и истерике. Давно пройденный этап, но по-прежнему вызывающий внутри лишь горечь. Он бросает взгляд на мужчину, что, прислонившись плечом к дверному проёму, наблюдает за ним, как за непослушным ребёнком, но впервые в жизни видит в глазах, обычно пугающих или смущающих, знакомый огонёк боли. Такой, словно… — Я не общаюсь с ними больше двадцати лет, — Тэхён не удивляется, хотя очень хочется, потому что он совершенно не ожидал услышать что-то так сильно напоминающее его самого, и только поджимает губы, не совсем понимая, что в таком случае говорить. «Мне жаль»? Безусловно, жаль, но разве этим поможешь хоть как-то? Поддерживать он совершенно не умеет. — Это была их инициатива, — спустя недолгие секунды молчания продолжает Чонгук. Мужчина отходит от двери, покидая пределы спальни, и Тэхён следует за ним. На кухню. Он не говорит ни слова, пока присаживается за стол, уставленный фруктами, ждёт, когда ему нальют вина, и не сопротивляется, пусть алкоголь и не очень жалует. Узнать, что таит в себе Чонгук, хочется гораздо больше. Но и он не спешит продолжать разговор – Тэхён по поджатым губам и тяжёлому взгляду видит, что это точно такая же непростая тема, как и для него, но он терпеливо ждёт, смакуя во рту чуть горьковатый, терпкий привкус шардоне. — Расскажи мне, — просит он, потому что молчание откровенно затягивается. Чонгук ставит допитый бокал вина на стол и смотрит на него привычно нечитаемо. — Я мало что о тебе знаю. Но очень хочу… …стать ещё ближе. Мы же к этому и идём? Чонгук еле слышно хмыкает, присаживаясь напротив под тревожный взгляд Тэхёна, и наполняет свой бокал вновь, в то время как Ким не выпил и половины от первого. — В этой истории нет какой-то особенной драмы, — говорит он наконец-то чуть хриплым голосом. — Меня любили до тех пор, пока не узнали, что в сексуальном плане я предпочитаю свой пол женскому. Простое непринятие переросло в отвращение со стороны как матери, так и отца, и оба решили просто сделать вид, что меня для них не существует. Тэхён боялся того же самого. Боится до сих пор, чего уж там, но именно поэтому что-то в груди так болезненно сжимается, заставляя на секунду прикрыть глаза. Об этом ли говорил ему Чимин? Непринятие – страшно? Или то, что его первостепенное отвращение могло ранить ещё больше? Тэхён ведь этого не хотел. И сейчас не хочет. Сейчас сам тянется к руке Чонгука, покоящейся на втором пустом бокале, и касается пальцами чужих, взглядом изучая напряжённое лицо. — Мне жаль, что так вышло, — говорит он тихо, дабы не нарушать повисшую тишину. Жаль, что он такой глупый и ведомый. Он учится быть смелым. Чонгук его учит. — Нет поводов для сожалений, — спокойно отвечает мужчина. — Это произошло бы рано или поздно. Моя семья достаточно консервативна, а что-то скрывать я не люблю. — Заметно, — мягко улыбается Тэхён, — но… это ведь так обидно и… больно. — Только в первое время. Когда сосредотачиваешься на чём-то ином, продолжаешь двигаться дальше, находить новые поводы для радости – всё дурное забывается, оставаясь отголоском прошлых ошибок и неудач. Как я говорил: «Главное, чтобы был тот, кто не позволит разбиться окончательно». Тэхён помнит эту фразу. Вбивает её себе в голову, словно одну огромную табличку на прочный гвоздь, как только слышит. — После смерти мамы я остался совсем один, — но вслед за этими мыслями не льются слёзы, как прежде. Только совсем немного грустно осознавать, что он был столько лет сам для себя опорой. Уже разбитый и просто пытающийся выжить. Чонгук меняет горькую тень воспоминаний в своих глазах на небрежную лукавость. — Не брось ты фигурное катание – давно бы грел место рядом со мной, — звучит с лёгкой смешинкой в голосе. Тэхён на это замечание не отводит смущённый взгляд, но ощущает, как трепет под рёбрами рождает тепло. — Так бы ты и обратил внимание на меня, будь я успешным фигуристом без заморочек и тяжёлой судьбы, — он чуть прищуривается, слегка подаваясь вперёд, ведомый своими вспыхнувшими чувствами. Отчего-то и прежняя робость рассеивается в уютной атмосфере: небо за окнами окрашено в оттенки тёмно-синего, из света – пара светильников по периметру кухни, стоит приятная тишина. Ему нравится, что его пальцы поглаживают в ответ, хотя он на этом и не акцентирует внимание; в голове не звучит голос предрассудков. Наверное, этого он так долго хотел – свободы от самого себя. Тэхён позволяет себе быть, кажется, впервые в жизни влюблённым и счастливым. Сидеть вот так вот с мужчиной, волнующим его сердце, и разговаривать обо всём, что важно для них двоих в данную минуту. Правда, всё ещё чуть-чуть непривычно, но он справится. Ещё немного времени, и он примет это окончательно. — Думаешь, нет? — с привычным безэмоциональным выражением лица интересуется Чонгук, вырывая из мыслей. Тэхён пожимает плечами. — Возможно, будь я чуть уверенней в себе и своих… предпочтениях, — приходится немного задуматься, чтобы подобрать слово. Пусть он в этих своих «предпочтениях» ещё не до конца признался себе. Только в одном: его «предпочтение» – мужчина рядом с ним, — внимания на Вас не обратил бы я, господин Чон. Выбрал бы кого помоложе. Чонгук от удивления вскидывает брови, распахивая веки. — Мой возраст играет со мной злую шутку. Снова, — и театрально прикладывает свободную руку к сердцу. Точно, Тэхён ведь как-то сказал, что он его воспринимает как «добренького дядю». Становится совсем немного стыдно. — И всё-таки я спрошу, — он немного мнётся. — Почему именно я? Чон окидывает его снисходительным взглядом, наполняя бокал в третий раз. — Ты иногда задаёшь ужасно глупые вопросы, на которые я отвечал не единожды. Но раз ты спрашиваешь, я отвечу снова: потому что ты мне понравился. Или этого мало? Мало ли этого? Наверное, даже много. Тэхёну в школе нравились девчонки, но теперь он об этом думает как о чём-то совершенно неприятном. Он попросту не представляет себя рядом с девушкой. А вот короткое «нравишься» от Чонгука пускает по телу мурашки. Тэхён ему нравится. Улыбка прячется за бокалом. — Нет, это… — отвечает он, сделав глоток. — Этого достаточно. — Хорошо. Чонгук коротко кивает, прикладываясь губами к кромке своего бокала, и в небольшом пространстве уютной светлой кухни повисает тишина. Тэхён глазами бегает по убранству, получив возможность рассмотреть интерьер и здесь: кухонный островок, минимум заставленный какой-либо утварью; кофемашина в углу; пароварка, покрытая пылью, будто ей не пользовались уже очень давно; пара настенных шкафчиков примитивного белого цвета; стол из дуба, за которым они сейчас сидят; посудомойка, индукционная плита с духовкой, стандартные стулья из того же дуба по цвету, что и стол… Минимализм и лаконичность. Простота, так подходящая ему по характеру. Тэхён ничуть не удивлён. И находиться, по ощущениям, в полупустой квартире не некомфортно. Наоборот, приятно. Тихо и светло. Он на секунду прикрывает глаза, смакуя на языке кислоту вина, а подняв веки, встречается с задумчивым карим взглядом, направленным точно на него. Приходится чуть опустить голову, чтобы его очередного приступа смущения не было так сильно заметно. — Что? — Тэхён бурчит себе почти под нос, но Чонгук его прекрасно слышит, качая головой. — Думаю о том, насколько ты красив и насколько прекрасным будет твоё выступление в полуфинале. Как всегда – не в бровь, а в глаз. Тэхёна это вгоняет в краску ещё больше. — Я не… — Мне виднее. Оспорить это заявление не дают. Тэхён всё-таки не выдерживает и совсем ненадолго опускает взгляд в стол, натягивая на пальцы рукава толстовки, как делал это всякий раз, нервничая. На самом деле, это стало привычкой после того, как он собственноручно изуродовал предплечья, и чтобы посторонние не видели его слабостей и не смотрели с презрением на тёмно-фиолетовые шрамы, он всегда покупал одежду больше. Совсем забыл, что Чонгук на это внимания не обращает. Обращает на этот жест, поэтому протягивает свою руку к ладони Тэхёна и, задрав рукав толстовки, большим пальцем нежно гладит рубцы, заставляя задержать дыхание. — Не надо. Тэхён пытается вырвать свою руку, зажмуриваясь, лишь бы снова спрятать от посторонних глаз то, что навеки останется его признанием собственных кошмаров, но Чонгук и не думает отпускать предплечья: склоняется чуть вперёд и касается отметин губами, зацеловывая каждый шрам. Даже самый мелкий. — Ты можешь прятать их от кого угодно, но не от меня. Мне не противно, — шепчет горячо мужчина, обдавая исполосованную кожу жарким дыханием. — Если потребуется, я буду целовать каждый из них хоть двадцать раз в день, лишь бы ты перестал себя стесняться. Тэхён совершенно не знает, что на это ответить. Обжигающее дыхание заставляет щёки залиться красным ещё больше. Они и без того полыхают, с ним никто и никогда так не обращался. Никто не дарил в одно жалкое мгновение столько животрепещущих чувств, от которых ломит грудную клетку, потому что им мало места там внутри, им срочно нужен выход, но Тэхён, находясь на льду, научился их скрывать. Правда, всё ещё делает это плохо, только стоит Чонгуку чуть отстраниться в сторону, последний раз мазнув губами по чувствительной коже, и со всей серьёзностью во взгляде посмотреть в ответ, Тэхён чувствует, как дрожит. — Спасибо, — он говорит тем же шёпотом, потому что дыхание спёрло и ответить в полный голос не получается. А за что благодарит, сам не знает. Вероятно, за всё и сразу. За каждую подаренную эмоцию, что окрыляет. Палец по-прежнему водит по рубцам, согревая. — Первым пойдёшь в душ? Кажется, вопрос звучит так неуместно, поэтому Тэхён не сразу понимает, что обращаются именно к нему. Смотрит немного рассеянно и на автомате кивает, только потом осознавая, что у него спросили. — У меня нет с собой сменной одежды, — бубнит он себе под нос. Чонгук поднимается с места и убирает свой бокал, оставляя его на краю раковины. — Я принесу свою. Оставлю в ванной. И скрывается в проходе. Тэхён, оставшись наедине с собой, роняет голову на руки, массируя кожу пальцами, зарывшись ими в волосы, и думает о том, что ему, наверное, повезло. Был ли Чонгук его подарком свыше за годы, проведённые в боли и одиночестве, или он ему только фора перед новыми труднейшими испытаниями – рассуждать об этом не хотелось совершенно. В данную минуту он чувствовал себя прекрасно, несмотря на усталость и тень неуверенности в поспешных решениях позволить себе быть чуточку счастливее, и искренне хотелось верить, что так и останется. Что Чонгук с ним останется. Горячая вода в душе немного расслабляет. Кожа краснеет, немного жжёт, но он привык к такой температуре, а потому, запрокинув голову, стоит и наслаждается. В воздухе витает пар, поэтому своего отражения в запотевших дверцах душевой кабины он не видит, и слава богу. Когда Чонгук вышел на кухню и оповестил, что приготовил для него чистую одежду, оставив её на стиральной машине, Тэхён оттуда чуть ли не выбежал. Проверил десять раз дверь и, только когда удостоверился, что та действительно закрыта, наспех скинул с себя одежду вместе с бельём и забрался под обжигающие струи. Ему нравилось то, какой приятный аромат исходит от геля для душа, его геля – точно такой же, к какому он привык: цитрусы, свежесть и совсем немного пряных ноток; и нравилось то, как сидела на нём чужая одежда: чёрная футболка оказалась великовата, свисала на плечах и доставала до середины бедра, хотя Тэхён и был уверен, что в телосложении он ничуть не уступает Чону – только чуть худощав и суховат, как положено фигуристам, но и серые спортивные штаны спадали, держась только на тазовых костях. В спальню он тоже вошёл почти на цыпочках. Чонгук ему кивнул, отмечая его присутствие, и, бросив короткое: «Приду минут через десять», скрылся следом. У Тэхёна, стоило ему остаться вновь одному, проскользнула мысль, что он, чисто теоретически, может за эти десять минут по-тихому сбежать, потому что он и не представляет, как вести себя дальше, но вместо этих абсурдностей и поступков совершенно глупых, наивных мальчиков он попросту ныряет под одеяло с одной стороны уже приготовленной ко сну кровати и накрывается им по самую макушку, прикрывая глаза. В идеале хочется поскорее заснуть и больше не думать о том, что когда-то подобное всё равно бы произошло, но чуть позже, когда он будет абсолютно уверен и в себе, и в своих ярких чувствах, вспыхнувших сегодня в кабинете так внезапно и сумасводяще, но все попытки хоть немного абстрагироваться от реальности оказываются провальными. От лёгкого волнения он не может банально сомкнуть глаз, а вино, что с непривычки бьёт по голове, делает только хуже, и потому, когда ровно через десять минут – как пунктуально – по полу слышатся размеренные шаги босых ног, он затаивает дыхание и наспех бросает взгляд в сторону, успевая краем глаза заметить высокую фигуру и обнажённый торс. Взгляд устремляется сразу же в окно. Он совершенно не готов к подобным видам. Кажется, что в ту секунду всё пространство сжимается до крошечной клетки. Он старается даже не дышать, ощущая, как рядом проминается кровать под тяжестью второго тела, и только ещё больше кутается в одеяло. Мысль о том, что он сегодня будет спать не один, будоражит сознание, и рука, что невесомо касается его между лопаток, тоже заставляет немного напрячься. Наверное, сильнее, чем тот факт, что мужчина рядом с ним полуобнажённый. Чонгук был слишком близко к нему – это ярко ощущалось по знакомому горячему дыханию, опаляющему затылок. — Я не кусаюсь, — и шёпот, что касается коротких волос у основания шеи, тоже вводит в ступор. Тэхён сжимает в руках края одеяла, подбирая ноги чуть ближе к себе, и только кивает, елозя головой по подушке. Что он должен на это сказать? Что он тоже не кусается? Или что он этому несказанно рад, потому что оказался в одной постели не с кровожадным вампиром? — Не замёрзнешь? — всё ещё куда-то в шею шепчет мужчина. — Могу принести шубу, хочешь? Тэхён непонимающе вскидывает брови, раздумывая, для чего ему нужна шуба, если он лежит под тёплым, толстым одеялом, подобрав под себя ноги, но вовремя вспоминает разговор в кабинете и мысленно стонет, желая раствориться в воздухе. Тогда точно придётся раздеться. Он снова мотает головой, рассыпая по подушке ещё немного влажные волосы, что по обычаю вьются и лезут в глаза, и прикусывает губу. Если бы он мог вырабатывать электричество, то его напряжения хватило бы, чтобы осветить весь Сеул. Рука, сползшая с лопаток на талию, тоже не помогает расслабиться, но ему так нравится ощущать эти лёгкие касания, что он сам невольно льнёт ближе, игнорируя волнение, пробирающее до дрожи. — Повернись ко мне, — Чонгук словно разговаривает сам с собой, потому что Тэхён всё это время молчит, но знакомого чуть приказного тона ослушаться не получается. Сжимая края одеяла в пальцах сильнее, Тэхён сначала переворачивается на спину, успевая взглядом зацепиться за блик света на белой плитке, а затем переворачивается на другой бок, оказываясь буквально лицом к лицу с мужчиной. Их носы невольно соприкасаются. — Я тебя не съем, не надо меня так бояться, — а шёпот получается точно в губы. — Если сам не попросишь, конечно. И хорошо, что в спальне стоит приятный полумрак, иначе его алых щёк было бы не скрыть. Иногда Тэхён задумывается о том, что было бы, будь он чуть смелее, и поэтому, задержав на пару секунд дыхание, он облизывает губы и старается звучать тише, чтобы его почти не было слышно: — А ты можешь? И сам не верит, что спрашивает подобное, но, вероятно, свою роль играет и вино, чуть затуманившее рассудок. Алкоголь позволяет себя вести чуточку раскрепощённее. Так, как он хотел бы сам. Когда-то же он привыкнет? Чонгук чуть удивлённо мягко смеётся, и этот звук кажется Тэхёну таким оглушающим в повисшей тишине, что невольно сводит желудок. Он так близко и атмосфера ощущается слишком интимной. До поджавшихся на ногах пальцев приятной. Рука, что покоилась на талии, плавно поднимается вверх и касается шеи, заставляя легонько вздрогнуть от новых ощущений. — Я же сказал, только попроси, я сделаю, всё, что ты пожелаешь, — и в словах нет ни намёка на шутку. Тэхён прикрывает глаза, чувствуя, как от поглаживаний в районе ярёмной впадины заходится сердце, и становится действительно жарко, и шумно выдыхает в чужие губы, изводя то ли себя, то ли их обоих, потому что Чонгук под одеялом водит коленом по его бедру, еле касаясь между ног. Очередные ласки, но уже более интимные, распаляющие, и Тэхён отнюдь не против: цепляется одной рукой за предплечье Чонгука и невольно подползает ближе, чуть раздвигая ноги. Отчего-то хочется побыть этой ночью изнеженным. И он всё ещё грешит на алкоголь, когда с минуту молчит, а затем проникновенно шепчет: — А если я попрошу? — Что именно? — в ответ – тот же шёпот. Нарушать тишину никто не желает. Чонгук касается губами его подбородка, не обращая внимания на еле ощутимую щетину, и скользит ими по щеке, оставляя короткие поцелуи. Тэхён от этой ласки млеет и ещё чуть-чуть смелеет – пальцами позволяет себе погулять по затылку мужчины. — Покусать меня, — чуть откидывая голову назад, когда Чонгук губами касается его шеи, шепчет Тэхён и в ту же секунду ощущает, как в районе кадыка смыкаются зубы, сменяясь на влажный язык. От такой неожиданности он тихо стонет, чуть приоткрывая рот, и дёргается в чужих руках, ощущая, как колено мужчины давит ему между ног. Совсем не больно, но вполне ощутимо. Так, что он снова издаёт тихий стон, бёдрами толкаясь чуть вперёд, лишь бы это приятное ощущение повторилось вновь. Чонгук одобрительно рокочет ему на ухо, нежно покусывая мочку и зализывая укусы языком, и, выловив момент, когда Тэхён окажется совершенно безоружным, привстаёт на локтях, нависая сверху. Тэхён распахивает глаза, совершенно не ожидая такого шага, и смотрит пару секунд в тёмные глаза напротив, что в полумраке спальни кажутся чернее ночи. Чонгук мягко усмехается, склоняясь ближе к его лицу, и, опаляя горячим дыханием приоткрытые губы Тэхёна, произносит абсолютно серьёзно и в полный голос, чтобы он точно его услышал: — Я остановлюсь, если ты захочешь. Только скажи. Тэхёну кажется, что у него в этот момент пылают не только щёки, но и всё тело, потому что он понимает, к чему была сказана эта фраза и понимает, что последует дальше, но ему так нравится осознавать, что блеск в глазах напротив из-за него и заметное чужое возбуждение, что теперь касается его живота через пару слоёв одежды, тоже из-за него, и его совсем немного кроет от близости крепкого тела, нависнувшего над ним грозовой тучей, а потому он прикусывает губу и робко касается кончиками пальцев мощной груди, медленно кивая. Сердце в ней тоже заходится из-за него. — Я не хочу, — сглатывая вязкую слюну, всё-таки словами отвечает Тэхён. — Говори чётче. Я... — Не хочу, чтобы ты останавливался, — и улыбается так робко и невинно, что Чонгук на пару секунд замирает, рассматривая его лицо. Раскрасневшееся, смущённое, но со взглядом почти просящим. Чужие губы накрывают его собственные слишком неожиданно. Тэхён телом подаётся чуть вперёд, чтобы было удобнее, хватается руками за крепкую шею, притягивая мужчину ближе к себе, и несдержанно стонет в ласкающий его рот, когда рука накрывает его член через плотную ткань спортивных штанов. Ему становится жарко и душно сразу же, голова начинает кружиться от невинных ласк, которые доставляют и губы на его шее, и рука, аккуратно сжимающая возбуждение через одежду, и восприятие мира меняется с небывалой скоростью: ещё вчера он научился не стесняться поцелуев, а сегодня пошире разводит колени и сам трётся о ладонь, желая получить как можно больше в одно жалкое мгновение. Чонгук позволяет себе оставлять следы от зубов на вспотевшей шее, слизывает капли пота языком, второй рукой забираясь под задравшуюся и без того футболку, и пальцами касается впалого живота, припадая вновь губами к губам. Поцелуй значительно отличается даже от самого глубокого, какие раньше они себе позволяли: он мокрый, жадный, чуточку грязный, со сплетёнными языками, от которого можно только задохнуться, но который словно глоток свежего воздуха в душной спальне, где температура разом поднимается на пару десятков градусов, и Тэхён тоже наконец-то позволяет себе ласкать в ответ. Выходит нелепо, когда он царапает ногтями оголённую грудь напротив, совершенно случайно задевая соски, отчего Чонгук шипит ему в рот, кусая нижнюю губу в наказание, но об этом он старается совершенно не думать. Он просто не способен здраво рассуждать, когда ладонь пробирается под резинку штанов и теперь касается горячей головки, а пальцы нежно кружат по её основанию, размазывая предэякулят и лаская уздечку. Тэхён стонет громче, не умея скрывать своего удовольствия, пытается сделать то же самое в ответ, потому что он хочет, но как только дотрагивается пальцами до заметного бугорка в районе чужой ширинки, замирает, понимая, что сейчас придётся вновь переступить через себя и сделать ещё один маленький шаг вперед. Чонгук его замешательство замечает, поэтому отрывается от раскрасневшихся, чуть припухлых губ и шепчет в них же, рукой обхватывая основание его члена: — Смелее. Мне нравится всё, что ты делаешь. Тэхён закусывает нижнюю губу, опуская неловкий взгляд вниз, и чуть сжимает пальцами немалое возбуждение, на пробу проводя по всей длине члена, словно прикидывая, насколько ему будет тяжело его принимать. Он на практике совершенно ничего не знает, но об анальном сексе наслышан, а потому сглатывает вязкую слюну и смотрит мужчине в глаза, устремлённые в его собственные. — Сожми сильнее, не бойся. Совет Тэхёну помогает совсем немного, но он делает так, как сказали: сжимает пальцы на твёрдом члене сильнее, уже всей рукой проводит по длине, не отрывая взгляда от тёмных глаз, в которых зрачок полностью затопил радужку, и неспешно продолжает водить ей вверх-вниз, доходя до самого основания и возвращаясь к головке, где на штанах образовывается заметное влажное пятно. Чонгук стонет ему куда-то в шею, что, по скромному мнению Тэхёна, означает, что он действительно делает всё правильно, и поэтому он снова смелеет. Делает то же самое: чуть отодвинув трясущимися пальцами кромку спортивных штанов и белья, тоже касается разгорячённой плоти без лишних преград, под пальцами ощущая приятную тяжесть, тепло и пульсацию. Он и представить себе не мог, что будет так ласкать другого мужчину, но мысль о том, что это его мужчина, так сводит с ума, что терпеть не получается. Чонгук снова касается губами его шеи, чередуя острые поцелуи с лёгкими покусываниями, хрипло и низко стонет ему куда-то под ухом и под подбородком, проходясь по чувствительным местам языком, и вновь возвращается к губам. Целует ещё жарче, ещё более пылко, не жалеет уже больных губ; Тэхён совершенно теряется во всём, что происходит, но ему настолько приятно, настолько хорошо, настолько нравится ощущать на себе тяжесть горячего тела, что стоны начинают срываться ещё чаще. Они не становятся громче, потому что дышать нечем, сил на что-то, кроме хриплых, рваных вздохов не хватает, но, может, оно и к лучшему. Он совершенно точно знает, что на утро будет стыдно, но сейчас, ощущая, как спортивные штаны с него стаскивают до бёдер, он поддаётся: приподнимает таз, позволяя себя почти раздеть, и не сопротивляется, когда с него начинают стягивать футболку. Ему даже не холодно, когда он остаётся обнажённым по пояс, его согревает рука, гуляющая по груди, всё равно покрывшейся мурашками, и, когда его соска касается горячий влажный язык, становится совсем дурно и душно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тэхёну всё нравится. Он вскидывает бёдра навстречу руке, ласкающей его чуть быстрее и жёстче, старается подстроиться под этот же темп, отвечая на поцелуи с тем же напором, и рукой двигая в такт чужой, и понимает, что он крайне близко к финалу. Живот всё чаще сводит в приятной судороге, дыхание больше похоже на попытку урвать хоть немного воздуха, потому что он натурально начинает задыхаться, в висках пульсирует от жара и напряжения, хриплые рваные стоны на ухо выбивают из него остатки последнего здравого рассудка, и он кусает губу до боли, когда, находясь немного в бреду, шепчет натянутое: — Я... ещё чуть-чуть. Чонгук ему смеётся куда-то в основание шеи, вновь языком лаская чувствительные соски, и возвращается опять к истерзанным губам, выдыхая ёмкое, прямолинейное: — Кончай. Тэхён выгибается в пояснице и действительно кончает, пачкая чужую руку и свою грудь белёсыми подтёками, но рукой по чужому члену двигает на автомате. Он даже не замечает того, как Чонгук начинает самостоятельно толкаться в плотно сжатую от оргазменной судороги ладонь, и кончает следом, упираясь лбом в ложбинку между шеей и ключицей. Мягкие успокаивающие поцелуи касаются и подбородка. Тэхён засыпает совсем разнеженный, не думая о том, что он только что сделал и с кем, а утром просыпается впервые за долгие годы не в разбитом состоянии. Он и будильника не слышал, который установлен на противные семь утра, а потому, разлепив веки, промаргивается и сонно потягивается. Шея совсем немного ноет из-за неудобной позы, но это ничуть не портит его отчего-то вдруг хорошее настроение. Только горячее дыхание, обжигающее шею, немного смущает. Тэхён медленно поворачивает голову в сторону и почти сразу же вновь пытается укрыться одеялом, сползшим до живота, по самую макушку. Чонгук рядом выглядит ужасно умиротворённо – лежит на животе, одну руку спрятав под подушку, губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают – остаётся только догадываться, что ему снится и снится ли вообще, – а меж бровей залегла небольшая складка. Тэхён позволяет себе залюбоваться, настойчиво прогоняя из головы прошлую ночь – она оказывается на свежую голову слишком интимной. Он к такому ничуть не привык. Тэхён поджимает губы, боясь даже пошевелить пальцами на ногах, чтобы, не дай Бог, не разбудить мужчину, и бегает глазами по каждому миллиметру его лица. Он видел его вблизи множество раз, иногда засматривался, но на недолгие пару секунд, сразу же пряча глаза в любом попадавшемся взору предмете, понимая, что это почему-то для него совершенно непозволительная роскошь, а теперь, будто нашкодивший ребёнок, украдкой глазеет, не дыша. Чонгук красивый. Тэхён это и по своему субъективному мнению знал, никогда не отрицал, а теперь и сердце в груди чуть волнительно бьётся о рёбра, потому что он его. Полностью. Тэхён в этом абсолютно уверен. Не может же быть иначе? Волосы разметались по подушке в полном беспорядке, что кажется абсолютно неказистым, если сравнивать с всегда безупречной укладкой, чёрные пряди чуть вьются после душа, спадают на глаза, лицо безмятежное, пара родинок – на щеках, крыле носа; маленький шрамик тоже привлекает внимание, и у Тэхёна рождается мысль обязательно об этом спросить; одна родинка под губой. Невозможно было не влюбиться. Глаза бредут дальше: широкие смуглые плечи, что на белом постельном кажутся гораздо темнее, крепкая шея, чёткие очертания мышц на руке, что слегка напряжена, согнутая в локте и убранная под подушку, крепкая спина. Одеяло со стороны мужчины тоже сползло достаточно низко, болтается ненужной тряпкой на пояснице, и Тэхён с восхищённым взглядом цепляется за крупные перья, рассыпанные от лопаток до копчика. У Чонгука есть тату, и это совсем немного сводит с ума. Они просто чёрные, Тэхён насчитал порядка шести штук, но оттого кажутся ещё более привлекательными. Как много ему ещё предстоит узнать? Где у Чонгука ещё есть тату? Бёдра? Голени? Ягодицы? Он думает совсем не о том, но мысли беспорядочным ворохом копятся и копятся, смущают, вгоняют в краску, хотя бы из-за того, о каких местах он невольно задумывается, но оттого азарт разгорается ещё больше. Какой же он, Чон Чонгук – именитый тренер Южной Кореи? Пальцы робко тянутся к горячей коже. Тэхёну ужасно хочется провести по очертаниям перьев, убедиться, настоящие ли они, мягкие ли на ощупь, будто у живых свободных птиц, но рука так и замирает в воздухе, еле коснувшись. Неловко. Он и так позволил себе много – рассматривал, пропитывался образом, запоминал особенности в мельчайших подробностях. Потрогает потом. Ему же, вероятно, разрешат. Но сонный, низкий, хриплый голос мужчины словно хлёсткая пощёчина: — Я чувствую твой взгляд. Тэхён почти что испуганно дёргается, отползая на край кровати. Поймали, будто вора, а он всего лишь смотрел. Чонгук открывает глаза не спеша, но шевелиться не спешит, так и лежит и наблюдает за ворохом одеяла, собравшимся чуть ли не на полу. С его стороны это выглядит немного комично, поэтому, коротко улыбнувшись, он вытаскивает из-под подушки затёкшую руку и ложится удобнее, мягко прося: — Тэхён, вылези из своего убежища. И закрывает глаза снова. Тэхён высовывает голову на свой страх и риск, и, только убедившись в том, что на него не смотрят, с самого края переползает обратно, сохраняя расстояние в вытянутую руку. Он снова смотрит на рассыпанные по спине мужчины перья и тихо сглатывает. Несмотря на лёгкое волнение всё ещё жутко хочется коснуться. — Почему именно перья? — спрашивает он вполголоса, по-прежнему наблюдая краем глаза. Чонгук усмехается. Он знает, куда прикован любопытный взгляд. — Свобода. Конечно, кто бы сомневался. «Будь птицей. Воспари надо льдом…» — Почему не крылья? С ними, наверное, парить легче, — Тэхён пожимает плечами. Одеяло тихо шуршит. — Они громоздкие. И не скрыли бы то, что и лишило меня возможности парить. Тэхён хмурится. Он не совсем понимает, о чём речь. — Что? — Можешь потрогать. Я знаю, что ты хочешь. Щёки снова алеют. Чонгук знает, не стоило и думать об обратном. Тэхён снова поджимает губы, поднимая руку, протягивает её к спине мужчины, опять на пару секунд задумывается, а стоит ли, мысленно благодарит за то, что его не подгоняют, и кончиками пальцев касается очертания одного из перьев. Кожа горячая, она от чуть прохладных подушечек тэхёновых пальцев покрывается мурашками, хотя Чонгук лежит, не двигаясь, и мягкая. Ким смелеет, оглаживает нарисованные перья, сначала одно, затем второе, и после укладывает на них всю ладонь, не понимая, почему рисунки на коже совершенно неощутимы. Будто их и нет. Тэхён в тату ничего не понимает, знает только, что их больно бить, на себе такие «абстракции» не видит ни в одном из измерений, но на чужих телах считает искусством. На крепкой широкой спине Чонгука перья кажутся шедевром. Тэхён совсем лишается чувства страха, уже не просто трогает чернильные рисунки, а медленно гладит мужчину по спине, но когда опускается с плеч ниже, к лопаткам, по позвоночнику, останавливается. Кожа в редких местах перестаёт быть мягкой, становится бугристой, а там, под изображёнными чёрной краской желобками пера, становится чрезмерно жёсткой. — Это гораздо страшнее, чем перелом лодыжки, — Чонгук отзывается спокойно, вновь открывает глаза и смотрит на взволнованное лицо напротив. Тэхён так и лежит, необдуманно пальцем наглаживая то самое место. — Откуда… — выходит достаточно хрипло. — Откуда у тебя на спине шрамы? Их много, Тэхён это понимает, когда проводит рукой вновь до лопаток, нащупывая ещё несколько маленьких и два достаточно больших – от самых глубоких ран. Зашитых. — Последствия моей невнимательности и одного несчастного случая. — Это случилось на льду? Тэхён боится услышать ответ. Он сразу же отнимает руку от спины, прячет её опять под одеялом, прижимая к груди, и просто смотрит на мужчину в ответ. Чонгук медленно кивает, чуть приподнимая голову с подушки. Садится на кровати и проводит ладонями по лицу, оставляя чужому взору лампу на прикроватной тумбе. Тэхён всё равно переводит взгляд снова на спину. — Один фигурист не заметил моего падения и споткнулся, разрезав мне кожу лезвиями коньков. — Господи… Представить страшно, насколько это больно. Страшно подумать о том, что чувствовал в тот момент Чонгук. Тэхён присаживается рядом, удерживая одеяло у груди. — После этого я не решился вернуться на лёд, хоть шансы и были. — Страх? Тэхён по той же причине не вернулся после травмы. Короткий кивок в ответ подтверждает догадку. — Первые пару лет я не желал возвращаться на лёд совсем. Даже тренером. Это было выше моих сил. — Почему всё же вернулся? Наверное, вопрос снова глупый, но Чонгук не смотрит на него со злостью, с разочарованием или негодованием – поворачивает к нему голову и коротко улыбается. — Потому что рядом со мной был человек, который не отходил от меня ни на шаг, поддерживал, уверял, что страхи нужно перебарывать, не позволять себе падать в отчаяние с каждым днём всё больше и больше. Я был благодарен Юнги и благодарен ему до сих пор. Тэхён согласно мычит. Он знал, что вредный ассистент значит для Чонгука гораздо больше, чем принято говорить вслух, но и сложно представить Мин Юнги, которого он знает, кем-то вроде заботливого друга. Сможет ли он сам когда-то с ним подружиться? — А того фигуриста… сделавшего это, — неловкий кивок на спину мужчины, — дисквалифицировали? Чонгук мотает головой. — Он ушёл сам. Не смог простить себе такой ужасной оплошности. — Самоотверженный поступок. — Юнги может идти на жертвы, когда действительно чувствует себя виноватым перед кем-то. Он не настолько отвратительный, насколько ты думаешь, —Тэхён в удивлении раскрывает глаза. — Мы находились на одном чемпионате. Финальный прокат перед выступлением на публику, — и Чонгук объясняет, замечая, как дрожат пальцы Тэхёна, сцепленные на коленях. — Во время отработки прыжка, я не заметил фигуриста, катающегося рядом, а тот в свою очередь просто поставил мне подножку при приземлении, избавляясь от конкурента. Я упал, сломав голеностоп, Юнги оказался рядом не вовремя – затормозить в секунде от моего тела он бы не смог, не причинив мне вреда. Тэхён с трудом верит в услышанное. С дрожью в голосе почти шепчет: — Последствия могли быть хуже… — Я мог бы остаться инвалидом, ты прав. Но, к счастью, всё сложилось не так ужасно. Как видишь, я жив и полностью здоров. А будь всё иначе? Смог бы Тэхён встретить Чонгука? Раньше он бы и не задумывался об этом – очередной проходящий человек в его жизни, не имеющий значения, – а теперь, уткнувшись болезненным взглядом перед собой, понимает, что не смог бы прожить и ни дня без тёплых рук и лестных, нежных слов. Тэхён признавал, что влюблён и зависим от мужчины рядом с собой. Может, даже слишком, но долгие годы одиночества закончились, и быть одному нельзя. Он совершенно не сможет. Без разговоров за завтраками не сможет, без коротких поцелуев в лоб, пока они прогуливаются по территории жилого комплекса, болтая обо всём и ни о чём, чтобы узнать друг друга лучше, без вечера с горячим чаем и просмотром старой корейской комедии, выбранной Тэхёном за десять минут, и без разговора перед новым сном в одной кровати, пока Чонгук рассказывает об их долгой и крепкой дружбе с Юнги, утаивая некоторые моменты, что могут не понравиться взволнованному новой информацией Тэхёну, в которой узнаётся, что ассистент, оказывается, в отпуске, но через пару дней вылетает с ними в Париж, потому что его присутствие на чемпионате важно, и что Юнги может сильно и много вредничать, но с ним можно разговаривать спокойно и весьма мило. Тэхён на эти фразы смеётся, совершенно не представляя, как налаживать контакт с нелюдимым ассистентом, но обещает постараться его не убить при следующей встрече, что происходит, когда сонный Тэхён отрывает голову от плеча Чонгука, рассматривая здание аэропорта, будто видит его в первый раз, и замечает Мина, идущего к ним с тремя стаканчиками кофе в бумажной подставке. — Не знаю, что ты пьёшь, но здесь три американо. Просьба не выкобениваться, иначе попрёшься за кофе себе сам. И именно с этими словами Юнги, натягивая кепку себе чуть ли не на нос, вручает один из стаканчиков Тэхёну, усаживаясь рядом с Чонгуком. — И тебе привет. Я даже соскучиться успел по язве в твоём лице, — но Ким и не думает обижаться. Смеётся себе под нос, отпивая немного горячего американо, что приятно обжигает горло, и прикрывает глаза, чувствуя руку Чонгука на своём колене. — Кстати, я люблю латте на кокосовом. Это так, на будущее. — Спасибо, я не запомню, — Юнги даже дарит короткую улыбку в ответ, но тут же отворачивается, уставившись в мобильный. — Я с вами с ума сойду раньше сорока, — шепчет куда-то в сторону Чонгук. — Тебе почти сорок, дедуль, не прибедняйся. Три года погоды не сделают, — всё равно хмыкает Юнги, увлечённый каким-то чтивом на экране смартфона. — Так бы и уволил за длинный язык. — Ты уже пытался. Потом опять будем до пяти утра воспитательные беседы проводить? — выглядывает из-под кепки Мин. — Пожелаю – будем. Мне не сложно. — У меня рома дома больше нет. В следующий раз приезжай со своим. На этом шуточные препирательства заканчиваются, как считает Тэхён, и на посадку отправляются в полном молчании. В самолёте на удивление народу оказывается не слишком много, что, несомненно, радует, и то, что Чонгук выбрал место рядом с ним почти в самом хвосте самолёта, подальше от посторонних глаз, тоже радует. Он засыпает в самом начале полёта и просыпается только тогда, когда объявляют посадку в Шарль-де-Голле. Оттуда, минуя папарацци, что привычно встречают участников чемпионата, направляются сразу в отель. Юнги по приезде молча удаляется в свой номер, желая приятного вечера, а Чонгук с Тэхёном после заселения в разных концах одного этажа (так было оговорено комитетом) отправляются на ужин. Тэхён, сидя за дальним столиком одного из уютных кафе, рассматривает вечернюю французскую столицу через витражное стекло, подперев подбородок, и совершенно не замечает мужчину, вернувшегося из уборной. — Хочешь погулять по Парижу? — на его голос Тэхён слишком резко поворачивает голову. — Очень. Я раньше видел его только на фото из интернета… Эйфелеву башню, Елисейские поля, Нотр-Дам-де-Пари, сад Тюильри… Хочу побывать там вживую. Одна из детских мечт – путешествовать. Тэхён в юношеские годы был слишком увлечён географией, до тех пор, пока в приоритет не поставил лёд. — Завтра после просмотра площадки можем съездить к Эйфелевой башне и Лувру. Это даже не вопрос. Как всегда. Тэхён коротко улыбается – возле них возникает официант. Чонгук делает заказ, свободно разговаривая с курчавым парнишкой на французском, что-то говорит о пасте с морепродуктами, потому что это единственное, что Тэхён воспринял на слух, да и чуть хриплое «pâtes aux fruits de mer» звучало крайне соблазнительно. Тэхён оценил его владение языком. — Так что ты думаешь? — спрашивает скорее из вежливости. Официант кланяется и оставляет их одних. Тэхён задумчиво ведёт бровью, но уверенно кивает, сдерживая эмоции. — Я был бы рад. — Так и скажи, что пищишь от восторга, — смеётся мужчина. Тянет руку к лицу Тэхёна, заправляя выбившуюся каштановую прядь за ухо и мягко щёлкает пальцами по носу. Тэхён вновь готов залиться краской, поэтому он отворачивает голову и совсем неловко шепчет наигранно возмущённое: — Чонгук… По имени он стал господина Чона звать тоже совсем недавно. Оно на языке ощущается пряной клубникой в карамели. Непривычно, но так приятно. Словно что-то сокровенное, и плевать, что Юнги половину полёта косился в их сторону и недовольно морщился. — Что? — а на лице Чонгука привычное бесстрастие. — Здесь кругом люди. — И что? — Папарацци не дремлют, — на самом деле, аргумент весомый, но из уст Тэхёна звучит как оправдание. — Снова поползут слухи о том, что ты спишь со своими фигуристами. Чонгук вскидывает бровь. — А мы разве спали? Издевается. Тэхён видит по лёгкому огоньку в карих глубоких глазах. И такой флёр флирта его чуть-чуть смущает. Он не привык к тому, что Чонгук может быть иногда игривым. — Но… как же… До сих пор вспоминает ту ночь. — Это был не секс, Тэхён, чтобы о нём писали в газетах и на разворотах популярных журналов. — А… Он и сам не особо понимает, что хочет сказать – приоткрывает рот, привычно натягивая на пальцы рукава длинного белого свитера, и оглядывается: на них никто и не смотрит. Чонгук мягко смеётся и берёт его руку в свою, согревая теплом ладони замёрзшие кончики пальцев. — Я вижу, что ты мало что в этом понимаешь, я не дурак. И я на тебя не давлю, мне и взаимных ласк хватает. Тэхён готов провалиться сквозь землю. Он и не думал, что безобидный ужин в кафе перетечёт в обсуждение интимной жизни. Он хотел поболтать о Париже и чемпионате. — Я не… — Я подожду. Главное, целуй почаще. Чонгук улыбается. Привычно так, что уже воспринимается как проявление его искренних чувств, но Тэхён смущённо выдирает свою руку из чужой и снова отворачивается к окну. Дышит пару раз глубоко, прогоняя жар с зардевшихся щёк, и молча смотрит на многочисленных прохожих в пёстрых одеяниях, пока официант приносит основные блюда и бутылку вина, разливая алкоголь по бокалам. — Я хочу, — произносит он это только тогда, когда они остаются наедине и так, чтобы не слышал никто посторонний, пусть и французы вряд ли понимают корейский язык. На Чонгука не смотрит. — Но… не особо готов. — Хорошо, — спокойно отвечает мужчина. — Поужинай, Тэхён. Я хочу ещё прогуляться по палисаднику при отеле. Ужин проходит в молчании. Тэхён забывает о неловкой теме, заведённой совершенно случайно, почти что мурчит, съедая всю порцию пасты, что оказывается чрезмерно вкусной в сливочном соусе, довольно облизывает губы, смакуя на языке привкус ягодного каберне фран, и, снова чуть захмелевший от алкоголя и с алыми щеками, с энтузиазмом щебечет Чонгуку о том, что знал о Франции ещё со времён школы. — Кажется, чтобы ты вёл себя непринуждённо, тебя нужно напоить, — мягко перехватывая ладонь Тэхёна, Чонгук кивает на входе в палисад паре девушек в знак приветствия и заводит его на узкую тропу, освещённую садовыми фонарями в форме ласточек. Тэхён смотрит на него исподлобья. — Ты становишься таким разговорчивым, когда не стесняешься меня. — Я давно перестал тебя стесняться, — а заявляет гордо. Даже плечи расправляются для пущей убедительности. — Правда? Чонгук знает, что нет. И не злится, не насмехается. Наоборот, наслаждается таким поведением вечно смущённого Тэхёна. — Да. — Поверю на слово. — Откуда ты знаешь французский? — Тэхён и правда разговорчив. Забывает и о том, что они идут за руку по людному месту среди вечно зелёных елей и газона, взрощенного искусственным путём. — В школе учил. Часто бывал на чемпионатах во Франции. Я знаю его не в идеале, но заказать ужин в ресторане и спросить, как пройти на автобусную остановку, я могу. — Здорово. Я всегда хотел выучить итальянский, чтобы, когда я отправился туда в путешествие, ко мне не приставали настырные дамочки или такие вот непробиваемые мужчины, как ты, — он громко смеётся, заливисто, звонко и тычет пальцем Чонгуку в грудь. Совсем разошёлся. И это после бутылки каберне, разделённого на двоих. Но оттого такая лёгкость и в теле, и в голове, что забывается всё на свете: и сотни трагедий, и груз на душе, что идёт с ним рука об руку долгие годы, и все предрассудки. Слишком хорошо, чтобы о чём-то беспокоиться. — Думаешь, я отпущу тебя туда одного? — Чонгук этот глупый ребяческий жест не берёт во внимание. — Запрёшь дома под семью замками и будешь кормить по расписанию? — вскидывает брови Тэхён, с наигранным удивлением поглядывая на Чона. — Запру и буду любоваться своим сокровищем, — не шутит. Говорит серьёзно. Тэхён широко улыбается. — Так я прям и сокровище? — Дороже наследия ЮНЕСКО. Прогулка продолжается в молчании. Тэхён наслаждается вечерним приятным воздухом и теплом чужой руки в своей, Чонгук рассказывает о тонкостях чемпионата, пусть о нём сейчас говорить совершенно нет желания. Тэхён его и не слушает, просто осознаёт своё счастье и изредка кусает губу, когда редкие гулёны в палисаднике бросают на них заинтересованные взгляды, но он не смущается, не спешит вырывать своей руки, а просто коротко смотрит в ответ и продолжает слушать, словно действительно на чём-то сейчас сосредоточен, кроме очевидного свидания. В отеле тоже почти сразу расходятся по своим номерам, потому что подъём предстоит ранний, и возле двери, ведущей в номер Тэхёна, оба задерживаются. Расставаться на десяток часов сна совершенно не хочется, но заметить их вместе не должны, слухи могут подпортить репутацию. И Тэхён это понимает всем своим существом, но когда Чонгук разворачивается и собирается уходить в дальнее крыло к себе, он хватает его за руку и на пару секунд задерживает взгляд на хмуром от непонимания лице. Мимолётное желание сильнее здравого рассудка. Тэхён почти на цыпочках в два шага сокращает расстояние, первым целует в губы на прощание, стараясь этим минутным глубоким поцелуем сказать слишком многое, а потом так же неожиданно отстраняется и шепчет с улыбкой на чуть алых губах: — Спокойной ночи, господин Чон. Чонгук нежно гладит по щеке, целуя в лоб. Удержаться тоже нет сил. — Спокойной ночи, моя птичка. И уходит к себе в номер. Тэхён уверен, что будет спать сладким сном.