Via Dolorosa

Тэхён не мог скрыть своего восторга: «Аккорхотелс арена», куда они прибыли около получаса назад, напоминала ему море. Лазурные цвета, окропившие все стены и многочисленные трибуны, вмещающие двадцать с лишним тысяч человек, погружали в небывалое умиротворение. Он, не стесняясь, озирался по сторонам, приоткрывал рот, воодушевлённо вздыхая, не обращал внимания на слоняющийся персонал и фигуристов, что так же приехали прочувствовать атмосферу перед предстоящим полуфиналом и дотронуться до начищенного до блеска льда, что под светом прожекторов, нависших над ареной, почти сиял. Привлекал и манил. На него ступить хотелось уже сейчас, будто с головой нырнуть в ледяное море, исполнить долгожданную программу, пропитаться овациями и восторгом, что непременно станут его путеводной звездой. А оставалось лишь проходить меж стульев, обтянутых искусственной синей кожей, и откровенно глазеть, дышать морозным воздухом, терять голову от мысли, что он уже совсем скоро вновь встанет на коньки и прокатает программу на высшие баллы. Ему пророчил низкий, хриплый голос. Тэхён ему отчаянно верит. Чонгук по приезде вместе с менеджером и другими тренерами отправился в конференц-зал, но оставил своего прекрасного фигуриста под надзором ассистента. Юнги по-прежнему относился к Тэхёну с явным скептицизмом и лёгким раздражением, но был чуть смиреннее, чем прежде. Ходил за нерадивым дитём – а именно таким Тэхён и казался, когда светящимися глазами стрелял из одной стороны в другую, охал и ахал, вертясь как юла, – и не менее поражённо выпускал прохладный воздух из лёгких с тихими стонами отчаяния. Хотелось присесть и наблюдать со стороны, потому что за ним было порой не успеть, но он знал, что Чон мог за свою птичку и голову оторвать, потому слонялся тенью и тоже позволял себе наслаждаться видами. Они действительно впечатляли. — Неплохо, — ассистент вырастает тенью за спиной Тэхёна тогда, когда тот, набегавшись, упирается локтями в металлический борт, увешанный баннерами партнёров чемпионата, и слабо щурится, вчитываясь в названия. Простая коммерция. Ничуть не удивительно. — Здесь просто потрясающе! Я в жизни такого не видел. Тэхён говорит, не оборачиваясь – оторвать взгляда от зажёгшихся по периметру голубовато-сиреневатых огней не получается. В Пекине арена тоже была по-своему красивой, но эта красота на фоне «Аккорхотелс» вмиг становилась блёклой. Родная, та, что осталась далеко-далеко в Тэгу – тень прошлого, болезненная, кровоточащая – и та, что возродила крылья, сеульская, так и вовсе чёрно-белое пятно. Эта же казалась определённо новой ступенью, красочным начинанием, самым сложным прыжком, вдохновляющим и лёгким. Это будет не полуфинал чемпионата. Это полуфинал его душевных терзаний. — Я про твою программу. Юнги разбивает иллюзии. Становится рядом, руки по карманам классических брюк, взгляд такой же неудивлённый, но теперь он смотрит на Тэхёна, обернувшегося в ответ. Послышалось? — Что? — он не верит ушам. Не Мин ли извечно принижал его достоинства? — Видел запись финального проката перед вылетом. Не сказал бы, что душераздирающе и трепетно, но неплохо. Что-то в твоём исполнении есть. Совсем непринуждённо. Так, словно он спрашивает про погоду, которая сегодня в Париже, к счастью, тёплая и солнечная. Тэхён в изумлении фыркает: — Неужто я слышу не оскорбления? — Я тебя ни разу не оскорблял. — Завуалированно… — Но не напрямую, — ведёт плечом ассистент. — И каковы мои шансы на выход в финал? Спрашивать нет желания. Юнги привычно может начать тираду о более опытных и талантливых, о подкупленных судьях (в лучшем случае), о том, что Тэхён – бездарность (в худшем), но поджатые губы и серьёзный взгляд перед собой наводят на мысли, что Мин действительно просчитывает вероятность. Не глумится, не оттягивает время, чтобы после выдать осточертевшее: «Особо не надейся, ты здесь лишь из-за Чонгука». Но нет. Пожимает плечами и озирается по сторонам, зачёсывая пепельные пряди рукой, – сегодня он без укладки. — Если канадец не прыгнет заявленный четверной лутц после тройного акселя, и участник из Германии упадёт на втором подряд каскаде, войдёшь в четвёрку первых, кто услышит свои имена на претендентов в финал. Мнение профессиональное. Тэхёну, признаться, льстит. И подогревает интерес. — А если кто-то из них сможет откатать без оплошностей? — это действительно тревожит. — Или оба? Юнги задумывается на секунду, кивая своим мыслям. — Если всё пройдёт сносно – в заветную десятку ты войдёшь. Я не буду, как Чонгук, заваливать тебя комплиментами, мне это неинтересно, но у тебя есть все шансы. Только не облажайся, — и усмешка в конце. Не едкая, как прежде, без цели действительно просто посмеяться над ним наивным, а, скорее, добродушная, наставническая, и это не может не заставить скромно улыбнуться. — Легко сказать. — Не хотел я говорить, — ассистент со вздохом смотрит на арену, пока ещё нетронутую остриём конька, вдыхает морозный воздух, облизывая губы, будто собирается произнести что-то действительно важное, что способно изменить чьё-то мировосприятие, а может, и жизнь, а не то, что, в силу характера, покажется слабиной, и щёлкает языком, — но эта программа Чонгука в своё время произвела фурор на одном из чемпионатов. Я, честно, удивлён – не думал, что он вот так вот даст тебе её из-за сложности элементов и твоей неумелости, — а нет, ноты язвительности не искоренить долгими ночными разговорами, — но ты и правда катаешь её неплохо. Я бы даже сказал, хорошо. И это тоже меня удивляет. — Ты меня недооцениваешь. — До сих пор, — не отрицает Мин. — И, возможно, это моя ошибка. Тэхён хмыкает. — Это она и есть, — и складывает руки на груди. — Самоуверенно. — Меня научили знать себе цену. И принимать себя тоже научили. Порой страшно, да, а кто не боится оступиться – это нормальное явление – но взгляд стал чуть смелее, голос дрожит теперь редко, крылья за спиной распахнулись. С них в одночасье стянули устрашающий жгут, от которого раны беспрестанно кровоточили. Так отчего же не порхать, раз называют птичкой? — Узнаю эти штрихи, — Юнги тоже знает себе цену. Поэтому проницательно заглядывает в глаза и говорит совсем не о том, о чём ведётся разговор: — Сделай всё правильно. Не будь трусливым кретином. Тэхён прекрасно понимает. Кивает, прикусывая губу. — Я стараюсь. И верю, что у меня получается. — Получается, — вновь добродушная усмешка. Второй раз за недолгие минуты. Прогресс. — Я знаю, о чём говорю. Хотелось бы тоже знать, что именно получается. Что траектория движения выбрана правильно, что он не оплошает, где-то нелепо шагнув не туда, что не пожалеет, и отчего-то вновь становится немного волнительно. Воодушевление проходит, восторг сменяется задумчивостью, разговор с подтекстом превращается в холодную тишину. Она не угнетает, как прежде, и тишиной её назвать сложно – они ведут молчаливый разговор, перебрасываются мыслями: каждый своими, но точно схожими; только разговор лучше клеится словами. Тэхён оборачивается, шумно выдыхая. — Юнги? — Да? — Почему из-за травмы Чонгука со льда ушёл и ты? Как гром среди ясного неба. Юнги немного теряется. Бегает раскрытыми глазами по пустому льду, не обращая внимания на то, как щеголяют по рядам другие фигуристы, морщится, словно от хлёсткой пощёчины – а она обжигающая, болезненная, травмирующая – и чуть ли не скрипит зубами. Нельзя об этом разговаривать. Тема закрытая. По-прежнему изредка гноится. Но и убегать ведь нельзя? Какой уж там «не будь трусливым кретином», когда приходится отойти на шаг назад, пытаясь скрыться? — Он тебе рассказал? — гораздо тише. Боится, сорвётся. Тэхён кивает. — Показал. Юнги готов истерически рассмеяться. — Красиво, правда? — теперь Тэхён хмурится. Что? — Я про тату. Так… символично. Перья, словно крылья, свобода… — Мне жаль. — Жалость не имеет смысла, когда в один миг ты мог потерять близкого человека и одновременно разрушить свою карьеру. Ей тут не помочь. С таким два варианта: лечебница или саморазрушение. Впрочем, тебе ли не знать? Тоже по больному. Простых разговоров по душам не бывает. — Ты мог не бросать лёд. Юнги всё же тихо смеётся, запрокидывая голову, и выпускает воздух из лёгких со свистом. Мог ли он не бросать? — Да я на него смотреть не мог, — злобно выплёвывает Мин, меняя взгляд на болезненный. Такой, от которого сердце обливается кровью и трепещет. — Меня тошнило от… всего этого, — руки в воздухе рисуют необъяснимые фигуры. — Чонгук по-прежнему считает, что я не должен был бежать за ним, как собачонка, — от прежних едких фраз коробит. Юнги кривится. — Но у меня ближе него никогда и никого не было. Я просто не мог двигаться дальше, когда он остался позади по моей вине, понимаешь? И нет в голосе больше злости, раздражения, презрения. Только отчаяние, искренность ранее скрываемых чувств, откровенность и доверие. Всегда угрюмый, эгоцентричный и язвительный ассистент открывался с новой стороны. Той, что тронула, несмотря на прежние разногласия. — Не думал, что ты можешь не быть сволочью, — без ехидства всё равно не получается. — Я сволочь лишь с теми, кто мне не симпатизирует. — Заметно. — Так уж ты и расстроился. — Не думай, что я ранимая душа, — Тэхён чуть лукавит. — Но придирки без повода всё ещё крайне неприятны. — Разве они были без повода? В какой момент напряжённые разговоры сменились оттенками старых дружеских подколов? — Назови хоть один. — Ты мне не нравишься. — Не аргумент. Если ты не заметил, — Тэхён негромко усмехается, — я с тобой практически старался не разговаривать. — И я очень этому рад. Твоей компании длительное время я бы не вынес. Неудивительно. Это взаимно. — Личная неприязнь всё ещё не объясняет профессиональные замечания, сделанные из вредности. Тэхён не придирается, скорее, юлит и издевается – не ему же одному отдуваться, хочется совсем немного кольнуть в ответ – но видеть короткую улыбку на лице ассистента вместо привычно хмурой и недовольной мины всё же приятно. То ли из-за потепления отношений, то ли потому что Юнги кладёт ему ладонь на плечо и некрепко сжимает, как часто делал Чимин в поддержку лучшего друга. Нет, друзьями Тэхён их называть не спешит, даже в собственных мыслях это звучит громко и странно, но, может, они на пути к приятелям? Отчего-то он уверен, что этот разговор не пройдёт мимо ушей, не забудется, как только они покинут арену и разойдутся по своим делам. Слишком важны слова. И тема не та, что обсуждают коллеги за обеденным перерывом – личная, нехотя связывающая. Юнги его размышления будто слышит. Кусает изнутри щёку, сжимая ладонью кожу сквозь плотную ткань толстовки, и говорит достаточно спокойно. Его замешательство выдаёт только взгляд, устремлённый в пол. Прячет глаза. — Не обещаю, что мы всё-таки сможем стать лучшими друзьями, — как очевидно, — но можем попытаться хотя бы стать хорошими знакомыми. — Как быстро ты меня забраковал, — мысли лезут вперёд здравого смысла. Мин фыркает: — Ещё в самом начале. — Мне всё же интересно, — Тэхён поворачивается к нему, — что же я сделал не так, что ты меня так невзлюбил? На это ведь действительно нужна причина. Просто так не ненавидят. Влюбил в себя Чонгука? Не ревнует же он? Глупости. Он изначально и подумать не мог, не то чтобы целенаправленно соблазнять и привлекать к себе внимание. — Я о ненависти никогда и не говорил. Мне было на тебя наплевать до тех пор, пока на тебя не начали смотреть с неподдельным обожанием, — без злобы, без агрессии, без неприязни. Чуть-чуть сморщившись. Да нет… Тэхён в удивлении приоткрывает рот: — Ты ревнуешь? А Юнги распахивает глаза, изумлённо фыркая. — Да что ж вы все поголовно твердите о ревности? — он этого искренне не понимает. — Нет у меня романтических чувств к Чонгуку, и не было никогда. Тебе знакомо слово «забота»? — Тэхён кивает. Конечно, знакомо. Мама заботилась о нём до последнего своего вздоха. — Я всего лишь переживаю. — Он далеко не ребёнок… И снова столько отчаяния в голосе: — Я лишь хочу, чтобы он был счастлив. Счастлив? Кажется, Тэхён это слово слышал крайне редко. Оно ощущается чуждым. Был ли он сам счастлив хоть когда-то? Вспомнить сложно. Что вообще такое это счастье? Спокойные будни без тревог и панических атак? Желание жить с пробуждением, а не исчезнуть с лица земли, лишь бы избавиться от гнойников, разросшихся на сердце так, что кроме одного сплошного месива там ничего и не осталось? Может, именно сейчас он и счастлив? Он верит в своё светлое будущее, а оно, чувствуется, близко. Он просыпается по утрам с улыбкой – она стала появляться совсем недавно, но уже светит ярко и говорит о многом: он перестал бояться, перестал задыхаться – только от смущения, когда его вылавливают и целуют глубоко и нежно, закрывая ото всех в крепких тёплых руках, научился жить с ощущением свободы. У него только распахнулись крылья, появилась тяга к своему собственному возрождению. Дышать тоже хочется полной грудью – там больше ничего не болит. Тэхён начал ощущать себя счастливым рядом с Чонгуком, своей путеводной звездой, подарившей путь к новой жизни, в которой есть лишь трепет, любовь и ласковые слова в макушку, когда он носом зарывается в ворот чёрной водолазки и дышит таким успокаивающим ароматом цитрусов. — Он будет счастлив, я обещаю, — правда обещает, утаивая уже чрезмерно личное «потому что я с ним, потому что я для него хочу того же, и для себя тоже». — Не стоит так сильно переживать. Юнги улыбается нешироко, но искренне, отпуская до этого сжатое плечо. — Хочу тебе верить и попробую это сделать. — И на выдохе: — Спасибо. Ответная улыбка топит многолетние наледи.

***

Чонгук возвращается чуть больше чем через час. Удивительно спокойной атмосфере между ассистентом и своим фигуристом он поражается, но не говорит ни слова. Оба тоже молчат. Тэхён лишь ныряет под бок, но не жмётся сильно – держит на людях профессиональную дистанцию, но стоять вдалеке жутко не хочется – расспрашивает о переговорах с менеджером, уточняет услышанные детали о полуфинале, по дороге до отеля без умолку болтает о том, как впечатлила его арена и каким ярким и фееричным он представляет своё грядущее выступление, пока Юнги в стороне что-то увлечённо вычитывает в последней вышедшей о чемпионате статье. Тоже отстранённый, погрязший в своих мыслях, но без прошлого груза на плечах. Вопрос оказался закрытым. Может, какие-то недосказанности и остались, но это было лишь вопросом интересов и времени. Решатся, Тэхён уверен. Он в приподнятом настроении отправляется и на обед. Хотелось заказать доставку и пару часиков полежать в кровати из-за раннего подъёма, но он прекрасно помнил про обещанную прогулку, поэтому сам нашёл Чонгука спустя двадцать минут в его номере обнажённого по пояс с телефоном у уха и полный энтузиазма принялся расхаживать из стороны в сторону, иногда ловя себя на мысли, что заглядывается: на крепкие руки с переплетением вен, на грудь с явными мышцами, перья на спине, внушающие умиротворение, выгоняющие из совсем немного глупого мозга страх. Тэхён отчего-то не чурается мысли о том, что он, возможно, и на прогулку уже не хочет. Какой Париж? «Увидеть и умереть»? У него другие пейзажи вызывают трепет. И совсем немного жар в груди. Тэхён отчего-то смелый. Настолько, что не узнаёт себя. То ли просьба Юнги осела в голове, то ли его истинные желания стали просыпаться, и внезапная нежность, что разгорается там же в груди вместе с жаром, но он не чувствует себя неловко или смущённо, когда, прикусив губу, становится за спиной мужчины и оплетает его талию руками, выцеловывая чернильные перья на лопатках. Хочется побыть ласковым. Чонгук, не отрываясь от разговора, оборачивается через плечо, удивлённо вскидывая брови, пока Тэхён целует его в плечо и улыбается, чуть жмурясь от мелькнувшего в окне луча солнца, взглядом молчаливо спрашивает «что ты делаешь?», но кладёт одну ладонь поверх тэхёновых на своём животе и переплетает пальцы. — Да, я Вас услышал, месье Роше, я передам, — на чистом французском проговаривает Чонгук менеджеру, сбрасывает вызов и уже на родном языке обращается к Тэхёну: — Что с тобой? Тот кладёт голову ему на плечо, которое только что целовал, и невинно пожимает плечами. — Ничего. Он тоже умеет быть нежным. Он тоже умеет дарить чувства. Не всегда открыто, пока только учится, но по-своему и оттого особенно. Чонгук первый, кто удостоен его немного игривого настроения и желания миловаться. Первый, кто видит его искренность. — А говорил, что твой французский заканчивается на знаниях о простых вопросах про остановку, — невзначай бросает он. — Обманули, господин Чон. Чонгук разворачивается в его руках, оказываясь лицом к лицу, и укладывает ладони на талию в ответ. — Ты флиртуешь? — Чон всё ещё удивлён. — Не знаю. А похоже? И взгляд такой невинный опять. Только светится. — Очень. — Значит, флиртую. — Кто же научил? — серьёзно интересуется Чонгук. Тэхён ведёт плечом: — Самостоятельно. Честно. — Будь мы незнакомы, я бы повёлся. Чуть-чуть лукавства. Тэхёну приятно. Он заглядывает в глаза напротив, снова кусая губу, и аккуратно проводит ладонью по спине мужчины. — Приму за комплимент. — Ты меня сегодня удивляешь всё больше и больше, — отзывчивость, широкие улыбки, глаза, что наполнены тем же. — На тебя так влияет Париж? — На меня так влияешь ты. Тэхён ничуть не стесняется, когда говорит это так просто, получая в ответ заинтересованный взгляд. Ему тепло и уютно. И то, что смотрят с обожанием, тоже нравится. Ему нравится эта странная лёгкость под рёбрами. И солнце за окном после извечно пасмурного неба. Он под впечатлением от счастья. Так вот что оно значит. Чонгук подцепляет одной рукой его подбородок, склоняясь чуть вперёд, дышит в приоткрытые в ожидании губы и шепчет горячо: — Не вынуждай меня влюбляться в тебя ещё больше. Ты и так завладел моим сердцем полностью. — Ты делаешь так же. Откуда такая откровенность? Слова льются неконтролируемо. — Тэхён… Окончание тонет в поцелуе. Тэхён опять целует первым, потому что хочется. Горячая кожа под пальцами покрывается мурашками, и он шумно выдыхает в чужие влажные губы – это из-за него. Глубоко и желанно. Тоже из-за него. Он готов в поцелуе рассмеяться от своей же глупости. Чонгук отрывается от губ с шумным, хриплым вдохом. — Ты меня до инфаркта решил довести? — большой палец гуляет по алой нижней губе Тэхёна, а на него смотрят так доверчиво, что нет сил справиться с тахикардией. — Не забывай, я не так уж и молод. — Я не виноват. — Правда? — снова вскинутая бровь в ответ. — Правда, — уверенно кивает Тэхён. — Я мщу. — Это за что это? — За то, что в начале нашего знакомства до инфаркта меня доводил ты. До сих пор воспоминания о каждом касании, о каждом слове, о каждом поцелуе поначалу остаются яркими вспышками урагана эмоций. Чонгук вновь склоняется к губам, оставляя целомудренный поцелуй, теперь нежный, не опошленный языком, наивный, и улыбается уголками губ. — Получается, один-один? — заинтригованно спрашивает он. Тэхён незамысловато кивает, чуть склоняя голову к плечу. — Хорошо, я запомню. — Тоже будешь мстить? Только ему за что? За долгое ожидание? — Поговорим об этом чуточку позже, — Чон коротко подмигивает, нехотя выпуская Тэхёна из своих рук, и подходит к стулу возле небольшого стола в углу номера, чтобы забрать со спинки свежую футболку. — Так что насчёт прогулки по Парижу? Ещё хочешь? — меняет тему, иначе и правда придётся вызывать скорую. Его птичка неожиданно сводит с ума необузданной лаской. Тэхён кивает. Не хочет он прогулок, но времени упускать тоже не хочется. Они ещё успеют поговорить «по душам» и подоводить друг друга громкими словами. Он надеется, что времени у них будет предостаточно.

***

Париж казался совершенно другим миром. Привыкший к корейскому колориту, Тэхён с детским интересом и сочащимся любопытством рассматривал каждую улочку, без устали искал в википедии что-то об именитых постройках и памятниках, зачитывая всё вслух Чонгуку, пытался даже заговорить с местными на ломаном английском, удивляясь своей внезапной экстравертности. Ох, как он долгие годы нелепо ощущал себя в многолюдных местах, а теперь что-то обсуждает с юношей возле входа в Лувр, понимая из услышанного только половину, пока Чонгук покупает им билеты. Он в своём восторге забывает о том, что завтра его ожидает генеральная репетиция перед полуфиналом, о котором Чон и разговаривал с менеджером, пока Тэхён вдруг начал проявлять свои чувства, и просится погулять до позднего вечера. Они ужинают в одном небольшом ресторанчике у Кафедрального собора, разговоры непринуждённые, свободные, руки сплетены на столе, Тэхён смеётся громко и заливисто, слушая бархатные смешки Чонгука на его выражение лица с набитым ртом, воздух пропитан чем-то особенно сладким, но ничуть не приторным. Так пахнет первая влюблённость? Хочется верить. В отель возвращаются ближе к полуночи. В целях безопасности заходят в фойе на расстоянии, папарацци и слухи ни к чему, не для их глаз Тэхён уже в коридоре льнёт ближе к тёплой груди в светлом кашемировом свитере и сам лезет с поцелуями, не желая расставаться ни на минуту. Он привстаёт на цыпочки, цепляясь руками за крепкую шею, хотя до уха может достать и так, и признаётся со смешком и лукавой усмешкой, абсолютно расслабленный и разнеженный романтичным свиданием: — Хочу сегодня спать с тобой, — на удивлённый в сотый раз за вечер взгляд поясняет: — Не могу без тебя. Чонгук искренне поражается, бегая глазами по счастливому лицу. Кто же в его возрасте действительно так шутит? Опасно. Очень опасно. И речь не о часто бьющемся сердце. Порой держаться трудно. Тэхён за время их отношений таким открытым и любвеобильным бывает крайне редко, только когда накатывает, когда тоже хочется в ответ, и руки в руках, и поцелуи долгие, томительные, сладкие, и слова со смущённой улыбкой… Сегодня – апогей. Будто ядерный взрыв. — Что с тобой случилось сегодня? — Чонгук гладит его по щеке. Он не против таких эмоций. Ему нравится. Просто к такой резкой смене положения не был готов. По-настоящему обескураживает. Теперь-то Тэхён совсем немного краснеет щеками. А, нет, не всё потеряно. Вернулась его робкая птичка. Только крылья вопреки расправлены широко и гордо. — Я подумал, — приходится замолкнуть на пару секунд, чтобы подобрать слова, — что хочу наконец-то почувствовать себя счастливым. Я устал страдать годами. С тобой мне хорошо. — И полушёпотом, потому что, да, всё ещё немного стесняется – не все же сразу: — Очень. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. «Ты мне понравился. Этого мало?». Этого недостаточно. Теперь симпатия переросла во взрослые осознанные чувства, которых не стыдятся. Ну, мужчина? Что с того, если он готов порхать рядом с ним? Возраст? Ерунда. Кому важны цифры? «Боишься осуждения?». «А кто не боится?». «Те, кто борется за свою личную жизнь и желает себе самому безграничного счастья». Тэхён за него хочет всем перегрызть глотки. Его же учили не сдаваться. Не позволять себе разбиться. Так он разбитого медленно склеил по кусочкам не без помощи. Чувствует себя живым. Не просто птичка – гордый орёл. Чонгук им гордится. — Хочешь остаться со мной? — и на ночь. И всегда. Тэхён кивает. Глупые вопросы. — Только не шуми, — и чуть-чуть игривый прищур. В приятной судороге сводит желудок. Тэхён знает, о чём идёт речь. Щёки рдеют. И становится чуть-чуть жарко, когда Чонгук молча открывает дверь своего номера и предлагает войти внутрь первым, чтобы зайти следом и защёлкнуть замок. В маленькой, будто картинной, прихожей только свет бра, сработавший от датчика движения, он успевает лишь стянуть с ног привычные кроссовки – спиной вжимают в стену слишком резко. Тэхён охает в приоткрытые губы, оказывающиеся на его тоже неожиданно, и дышит тяжело. Заранее. Пульс бренчит в ушах как расстроенная балалайка. Громко и скрипуче. — Ты уверен? — у Чонгука взгляд потемневший. — Я не тороплю. Зато торопится Тэхён. Он будто что-то упускает. — Я хочу, — шёпот сбитый, надорванный. Он кусает свои губы, смотря исподлобья. — Правда. Он может себе позволить, они могут, так зачем отказываться? Что изменит медлительность? Она и разрушить может, терпение не вечное, время не резиновое. Тэхён взрослый мальчик. Чонгук кивает. И целует. Опять глубоко и желанно. Язык вырисовывает узоры на нёбе, гуляет по зубам, руки – по талии под кожаной курткой на белой футболке; мысли – где-то за пределами существующего мира. С порога пахнет обоюдным желанием. Тэхён и не знал, что, оказывается, умеет так хотеть… Не просто касаться и целовать, к чему тоже пришёл не сразу, а чтобы целиком и полностью, до последней клеточки забрать себе и не отдавать никому и никогда. Это счастье заслужил только он. Он его выбил дерзкой речью на сеульской арене, вырвал шанс сотнями падений и неудач. «После чёрной полосы наступает белая». Так говорила мама. И напоминала об этом вплоть до своей смерти. Он надеется, что это его рассвет, иначе к чему было самое тёмное время? И в новое утро он хочет, чтобы солнце на горизонте светило ему в глаза. Ослепнуть от этой яркости – лучшее решение. Чонгук выцеловывает его ключицы, пока раздевает, чтобы отвлечь от смущения. Целоваться и обниматься он привык, к чему-то более интимному – ещё только предстоит. Пока в душевой кабине по запотевшему стеклу стекают горячие капли, влажный тёплый язык блуждает по его шее. Мужчина на ласки не скупится – он делает всё, чтобы получить отзывчивость. Тэхён млеет. Он и не думает о том, что кожа его покраснела от жара в ванной, она пылает от другого. За курткой, сброшенной ещё где-то по пути, на пол падает и футболка. Прикрыться хочется сразу же, стоять в неглиже ещё совсем не в его репертуаре, но когда большие, чуть шершавые ладони смыкаются на его талии, он убирает свои от груди и отвечает на новый несдержанный поцелуй. Пытается и с Чонгука стянуть свитер, но пальцы не слушаются, они дрожат от волнения, ожидания, головокружения и неловкости – ему помогают, и любопытный взгляд случайно опускается на крепкий торс. Рассмотреть всё ещё хочется – это ведь его – и руками потрогать тоже: Тэхён кладёт обе ладони на плечи мужчины, под заинтересованный взгляд сползает ими вниз, совсем не ведая, что творит, цепляет отросшими ногтями соски, срывая с губ мужчины шипение, и по солнечному сплетению вниз, туда, где под резинкой выглядывающего из-под брюк белья виднеется дорожка чёрных волос. Тэхён гулко сглатывает. Господи, как он до такого дошёл? С ума сойти, он собирается переспать с мужчиной. Что бы сказал отец? А мать? Задуматься времени не дают: Чонгук толкает его под воду прямо в джинсах и носках. — Чонгук! Тэхён от неожиданности пищит, лишая свой голос чарующих нот. Он жмурится, открывая рот, дышит им, лишь бы вода не попала в нос, чёлка липнет ко лбу, ресницы слипаются. Чонгук ему на ухо смеётся. Слизывает бесконечный водопад с мочки уха, и вниз по шее, снова кусает, целует, остерегаясь меток, опускается на колени, чтобы языком обласкать грудь, пройтись по соскам и оставить дорожку на животе. Тэхён распахивает веки. Вода, попадающая в глаза, мешает, но то, что он видит, стирает весь дискомфорт. Он краснеет уже душой, когда умелые пальцы расстёгивают пуговицу на его джинсах, подцепляя резинку белья, и стонет. Тихо, но несдержанно. Громко ещё не научился. Тоже стесняется. Поэтому с ужасом смотрит на то, как губы мужчины гуляют вокруг пупка, пока шум воды перебивается шорохом прилипшей к коже джинсы, которую с него пытаются стянуть насильно – она по-другому не поддаётся, – и кусает ребро ладони. Дышать уже нечем. Он даже на секунду успевает задуматься о том, что погорячился. Не готов. Передумал. Всё слишком «слишком». Сердце грохочет как отбойный молоток. Пульс разогнался до такой степени, что скоро счётчик просто перегорит и перестанет наматывать бесконечные круги. Он не может просто отдаться моменту. Глупый. Но возбуждённый. До такой степени, что начинает дрожать в руках, сжимающих его уже обнажённые бёдра. Чонгук всё ещё перед ним на коленях, по его лицу соблазнительно стекают прозрачные капли, от укладки давно ничего не осталось – пряди прямыми мокрыми рядами оседают на лбу, брюки тоже намокли, неприлично обтягивая собой крепкие бёдра и внушительный выступ в районе ширинки – Тэхён на ощупь помнит размеры. Господь, он точно передумал. Чимин в подробностях не рассказывал, поэтому шерстить сайты приходилось самостоятельно, и будь прокляты те, кто писал, что в первый раз жутко больно. А может, ему и понравится. Он ведь любит боль? Любил когда-то. Губы касаются его шрамов на внутренней стороне бедра. Тэхён от неожиданности вздрагивает и запрокидывает голову, снова издавая стон. Чуть громче и протяжнее. Он о них и забыл. Забыл, что один – совсем маленький и незначительный, по сравнению с его калейдоскопом отметок, оставлен тем, кто эти шрамы и залечивает. Тэхён был на грани панической атаки в истерике, Чонгук – в ярости. Не имеет значения. Этот шрам целуют дольше всех, а взгляд выражает сожаление. Можно было бы и на душе шрамы залечить поцелуями, он бы позволил целовать его изнутри. Но ему хватает и тех, что достаются его коже. Они трогают не только тело, но и там, гораздо глубже, что всегда сокрыто от чужих глаз. Тэхён никому не позволял пробираться к себе в истерзанное сердце, никому не позволял его утешать, кроме Чимина. Может, потому что все остальные ему не нравились и вызывали недоверие, может, потому что, кроме Чимина, у него никого и не было. Разве что Хосок, слишком шумный и позитивный. Не в его, Тэхёна, списке на кандидатов в лучшие друзья. Просто приятель и хороший сосед. Тэхёну нужен был кто-то умнее, спокойнее и рассудительнее. Кто-то, кто не просто хлопнет по плечу, бросит банальное «крепись, приятель!» и уйдёт, махнув на прощание. Чонгук действительно не позволил ему разбиться. Только зардеться ещё больше, обнажив совсем. Краснее себя представить уже было нельзя, но уверенность в том, что он напоминал по цвету рака, приходила с каждой секундой. Чон разделся и сам, наконец-то освобождая себя от противной, мокрой одежды, бросив её в угол душевой кабины, и Тэхёна оттуда вытянул чуть ли не за руку. Несмотря на возбуждение, насухо обтёр полотенцем и себя и его, и отвёл к кровати, как непослушное дитя. А Тэхён себя таким и ощущал. Непослушным было его тело: оно хотело всего и сразу, но подчиняться отказывалось. Дрожало как осиновый лист от обжигающего взгляда, и горело от рук, губ, тела напротив. Его ласкали. Много и тщательно. Целовали каждый сантиметр, в кулаке сжимая твёрдый член, выбивая новые стоны и поджатые на ногах пальцы, пока меж разведённых коленей потирались сочащейся головкой о бедро. Тэхён уже тогда готов был кончить и закрыть глаза, лишь бы избежать позора. Но у головы мелькнула смазка и презервативы, и вот тогда он запаниковал. Уже хотел сказать нет, снова, потому что взгляд всё равно цеплялся за член у его собственного, тяжёлый, влажный от смазки, достаточно крупный – в размерах и стандартах он был полным профаном, но то, что член Чонгука чуть больше его собственного, оставалось фактом, – только стоило щёлкнуть крышке бутылька, а языку мужчины коснуться его уздечки, Тэхён застонал в голос и вцепился пальцами в простыни под собой, не замечая того, как в него проникает первый палец. Новые ощущения оказались неопределяемыми. Ему никогда прежде не делали минета. Да и не растягивали. Поэтому от чего-то нового в дрожь бросает ещё больше. Тэхён зажимается, мотая головой по прохладной подушке, рассыпая по ней влажные волосы, не может найти применения рукам, они как тряпки просто елозят по простыням. Зарыться бы в жёсткие чёрные волосы на затылке, но соображать сложно. Чонгук берёт глубже: и ртом, и пальцами. Мешает ощущения как лучшие коктейли. Взболтать, но не смешивать? До запредельного невозможно. Тэхён содрогается в предоргазменных спазмах – в силу неопытности уже готов кончить, поэтому, уловив то, как часто начинают сводиться к его голове обнажённые бёдра, Чон выпускает член изо рта и целует в живот, снова выше по груди, к шее. К одному пальцу добавляется второй. Тэхён разочарован оборвавшимся удовольствием, от растяжки он пока получает мало, поэтому судорожно всхлипывает, всё же отрывая непослушные пальцы от простыней, и сжимая ими крепкие плечи. Чонгук затуманенным взглядом смотрит ему в глаза. — Не напрягайся сильно, — шепчет, обжигая кожу на ключицах. — Расслабься. Как расслабиться-то, когда он похож на оголённый нерв? Слишком много всего. И губ, и рук, и дыхания, и запаха, удушающего и сумасводящего. — Я не сделаю больно, — как заверение, и поцелуй в подбородок. Тэхён смущённо разводит колени. Чонгук одобрительно губами касается виска. Так и потерять сознание недолго. Он абсолютно раскрыт и обнажён. Телом, душой, сердцем. Всё нараспашку для одного-единственного. Кто бы мог подумать? С третьим пальцем внутри он громко вскрикивает, тут же подтаскивая ко рту уголок подушки. Он никогда не ощущал себя таким… наполненным. Это чувство необычно, кажется, будто что-то мешает, немного неудобно, от постороннего в своём теле хочется избавиться. Как люди любят секс? Что в нём такого? Не понимает до сих пор, неосознанно пытаясь соскользнуть с влажных пальцев в нём. Чонгук продолжает выцеловывать шею, кусает губы, подбородок, кадык и ключицы. Изредка своим членом потирается о его, заставляя вздрагивать. Тэхён для себя неожиданно осознал, что петтинг ему нравился больше. Только стоит мужчине чуть провернуть пальцы внутри, задевая что-то такое, он со стоном снова сводит колени и кусает нижнюю губу почти до крови. Жар вспыхнул с новой силой. И затянуло внизу живота так томительно приятно, что стало не по себе. По виску покатилась капля пота. Поэтому люди любят секс? Он шепчет будто в бреду: — Ещё. Почти умоляет, постанывая от давления, которое снова и снова с пальцами оказывается на той самой чувствительной точке. Он уже и наполненности особо не чувствует. Наоборот, стало вдруг казаться, что мало. Недостаточно. Захотелось больше. Чтобы наконец-то кожа к коже и одно дыхание в перерывах на двоих. — Чонгук… — Тэхён хнычет почти жалобно, то прикрывая, то распахивая веки. Он хочет другого. Произнести стыдно. Он и так себя превзошёл сегодняшним днём. — Что такое? — а тот будто издевается. Пальцы не вынимает, но двигать ими перестаёт. Нависает тенью, целует в губы, опять глубоко и жадно, и ловит чужие надорванные вдохи и вьющиеся бёдра своими боками. Прекрасно понимает, что от него требуют, но хочет услышать чарующим голосом. Тэхён мотает головой. Почему так сложно стало озвучивать свои желания вслух? — Скажи, — просит почти невинно, как иногда делает Тэхён, выпрашивая в тени поцелуи. — И я продолжу. Его хватает на зажатое связками: — Пожалуйста… И жалобно так, что становится за себя неловко. Он просто хочет… Неужели так сложно его понять? У него горит каждый миллиметр тела, слова и так даются с трудом, он плохо соображает, ослеплённый своими эмоциями. Какое, к чёрту… — Скажи. Уже с нажимом. Чонгук плавно входит пальцами вновь, кончиками упираясь в заветную точку. Тэхён поджимает пальцы на ногах и выгибается в пояснице. Как же невыносимо ожидание. Это испытывал Чон, пока ухаживал и добивался? Тэхён так жесток? — Чонгук… — опять хватает только на имя. Кажется, он из всех слов помнит только его. — Слушаю, — а его дразнят, целуя в шею. Опять и опять. — Я мщу, моя птичка, — нежно так, но с озорством в хриплом голосе. — Говорил же, запомню. Ах, вот оно что. Нарвался сам. А кто думал, что его слова в шутку обернутся против него самого? Да и в такой момент? Он шумно сглатывает скопившуюся во рту слюну и рассредоточенным взглядом смотрит перед собой. — Я хочу… — почти шипит сквозь зубы. Прикусить бы себе язык. — Тебя. Пожалуйста… И то ли на первый раз над ним сильно издеваться не решились, либо действительно услышали то, что хотелось, но Чонгук вынимает пальцы медленно, снова покрывая лицо поцелуями, под растерянный взгляд тянется за презервативом, раскатывая его по члену, на пальцы выдавливает немного смазки, пока Тэхён за ним наблюдает из-под опущенных ресниц – любопытный, заинтересованный, что же его ждёт – и пару раз проводит головкой по раскрытому входу. Можно задохнуться от переизбытка чувств. Тэхён поэтому и задерживает дыхание, когда ощущает как медленно в него проникают, свободной ладонью оглаживая грудь, трогая соски, чтобы на пару секунд отвлечь от тянущего ощущения, и замирает с распахнутыми глазами, когда Чонгук входит лишь наполовину. Он был прав. Много и непривычно. Тэхён жмурится, ловя перед глазами белые блики. Попал на небеса? — Потерпи чуть-чуть, — ласковый поцелуй в губы. Его прямо-таки зацеловали с ног до головы. — И дыши глубже. Медленнее, — как знакомы эти слова. Он после тренировок тоже иногда чувствует, что задохнётся. — Не зажимайся. Тэхён этого даже не замечает. Он сжимает колени, почти не дышит, лишь бы избавиться от дискомфорта, тупой боли, что пульсирует где-то там внизу – а где, он понять не может – и продолжает жмуриться. Слушает только голос, жужжанием мотылька оседающий у уха. Медленно вдыхает. Шумно выдыхает. И так несколько раз. Пока голова не начинает кружиться. Сжимая в руках чужие плечи до отметин полумесяцев ногтей, снова разводит ноги, и почти готов сказать заветное «стоп». Точно перестарался со своей напористостью. Лёгкое покачивание бёдер Чонгука выбивает весь набранный воздух. Он не толкается глубоко, не входит по основание, не выходит, просто немного удобнее усаживается на кровати, отчего член внутри немного меняет угол, и Тэхён протяжно стонет, запрокидывая голову. Того гляди, и шея хрустнет. — Всё хорошо? — нежно и ласково, пальцами по спутавшимся волосам. Тэхён запоздало кивает. У него и правда всё хорошо. Он ведь любит боль? А эта даже чуточку приятная. Конечно, она в любом своём проявлении мучительна, но он готов потерпеть. Терпел же столько лет? Что ему пара минут? Чонгук двигается в нём плавно. Неспешно, равномерно, от основания до головки, вылавливая непослушные руки и губами сцеловывая шрамы на запястьях, касается сильного возбуждения Тэхёна, выбивая всё новые и новые ноты надорванных стонов, целует губы, лижет, посасывает. Искусный любовник. У Тэхёна он так вообще первый, ему сравнивать не с чем, но и этого достаточно. Другого не надо. Он забылся в своих эмоциях, чувствах, ощущениях, мягких, но глубоких толчках, не приносящих больше такого отвратительного дискомфорта. Совсем чуть-чуть ещё тянет, мышцы поддаются размерам постепенно, но через пару-тройку минут становится легче. Он даже начинает получать удовольствие. Неосознанно самостоятельно подвиливает тазом, чтобы насадиться, вытягивает губы в привычном жесте, выпрашивая очередные поцелуи. А целоваться он ой как полюбил. Чонгук его инициативу, проявляемую слабо, но на подсознательном уровне, принимает как разрешение чуть ускориться. Упирается ладонями по обе стороны от головы Тэхёна, входит чуть жёстче, до отзвука шлепков кожи о кожу, немного увеличивает темп и интенсивность. Тэхён уже наслаждается. Он сам расставляет ноги шире, ногтями царапает напряжённые лопатки, которые днём ласкал губами, смотрит в глаза напротив своими широко распахнутыми, и полностью теряется. Даже не замечает того, как кончает себе на живот, неосознанно руками прикрывая широко раскрытый рот, и морщится от продолжающихся недолгих толчков. Чонгук кончает минутой позже, замирая глубоко внутри, и ещё минутой позже выходит из горячего нутра, осыпая вспотевшую грудь градом нежных поцелуев. Тэхён ничуть не жалеет, разморённый, засыпая в нагретой постели. Теперь он по-настоящему чувствует себя счастливым.

***

От стука в дверь приходится укрыться одеялом с головой. Тэхён ни в какую не желает просыпаться. Он не раскрывает глаз, почему-то думая, что время достаточно раннее, но он слышит отдалённые голоса, хмурится, причмокивая сухими губами, и нехотя всё же поднимает тяжёлые веки. Перед ними – размытые силуэты идентичного с его номера, яркий блик солнца, гуляющий по полу – как он и хотел – и желание пить. Поворачивает голову, не замечая того, как немного тянет поясницу и совсем чуть-чуть болит где-то сзади, там, где и подумать страшно, и снова прикрывает глаза. Воспоминания прошлой ночи врываются в голову слишком ярко. Тэхён краснеет, разглядывая потолок. И ещё сильнее заливается краской, когда у входа в небольшую спальню обнаруживается ассистент, окидывающий его не сильно заинтересованным взглядом. — Доброе утро, птичка, — с издёвкой тянет Юнги. В его руках знакомый чехол. Костюм. Точно. Они вчера вечером с Чонгуком договаривались на утреннюю примерку перед репетицией. Тэхён корчится. Из уст Чонгука обращение звучит ласково. Из уст Юнги омерзительно. — Заткнись, — бурчит он себе под нос, укрываясь одеялом по подбородок. Он под ним абсолютно обнажён – одеваться вчера сил не было. Да и вся одежда осталась где-то в душевой. Вероятно, ещё волглая. — Мог бы и поздороваться. — Чего тебе? — Поднимай свой голый зад, пора мерить костюм. — Юнги, заткнись уже, — Чонгук вырастает за спиной ассистента тенью. Сонный. С чуть опухшим лицом. Растрёпанные волосы, в одном нижнем белье. Видимо, тоже надел то, что нашёл, чтобы открыть дверь. Со следами ногтей на плечах, что перетекают на спину. Боже, как стыдно. Тэхён валится на подушки, игнорируя боль в вышеупомянутом заде, и закрывает лицо руками. Юнги усмехается. — Все мы взрослые люди, не надо разыгрывать драму. — Тебя это не касается, — ровным голосом озвучивает очевидное Чонгук. Он проходит мимо Мина к своему чемодану в углу номера, выуживая оттуда идеально сложенные чёрные спортивные штаны, и натягивает их на ноги, скрещивая руки на груди. Ему-то стыдиться нечего. Оба видели его обнажённым, да и своего тела он никогда не смущался. Даже шрамов, что первые несколько лет не были прикрыты чернилами. — Ладно-ладно, не буду вам мешать, — сдаётся он поразительно быстро, натягивая уголки губ в полуулыбке. Тэхёну от неё не по себе. — Тэхён, — он вдруг обращается к нему, — примерь костюм. Если где-то будет жать, скажи мне, я сегодня же свяжусь со штатным портным здесь, он за пару часов перекроит там, где надо, — вроде и официально говорит, как положено ассистенту, занимающемуся подобными мероприятиями, но в его голосе улавливаются нотки дружелюбия. Лёд и правда растаял? — Я буду ждать вас через полчаса на завтраке. Он кладёт чехол с костюмом на стоящее у прохода кресло и, кивнув на прощание, выходит из номера. — Иногда мне кажется, что он издевается, — Тэхён нехотя снова присаживается на кровати – всё же поваляться всё ещё хочется – и складывает руки на вытянутых ногах перед собой. Чонгук снисходительно хмыкает, присаживаясь рядом на край. — В его стиле. Не обращай внимания. Стоило бы привыкнуть. — Да уж… Привык уже. Но не тогда, когда его после первого осознанного в жизни секса застают почти голым в постели. К такому он не был готов. — Не сильно болит? — Чонгук меняет тему. Тэхён смотрит на него немного с непониманием, но, осознавая, к чему вопрос, смущённо улыбается, мотая головой. — Совсем чуть-чуть. — Трахать тебя перед репетицией идея плохая, да? — точно, Чон же иногда прямолинеен. Вот к этому он тоже вроде привык. Но не так же сразу. Пощадите его ранимую душу. — Всё… нормально, — он прокашливается, пряча взгляд в окне левее. Чонгук его вспыхнувшие уши замечает. Смеётся тихо, протягивая руку, чтобы убрать от глаз непослушные волосы, торчащие в разные стороны после сна, и притягивает ближе к себе, усаживая на колени. Тэхён от такого жеста глупо ойкает, чувствуя, как со спины сползает одеяло, оставляя его сзади совершенно неприкрытым, и шумно выдыхает, когда на ягодицах ощущает чужие горячие ладони. — Иди в душ и выходи, я пока закажу хотя бы кофе. — Хорошо. Тэхён сползает с колен, так не вовремя понимая, что он всё ещё нагой, и за дверью в ванную оказывается почти бегом. Разбросанная одежда на полу, капли воды, за ночь так и невысохшие, снова воспоминания. Он чувствует себя идиотом, когда наскоро ополаскивается в чуть прохладной воде, влажными пальцами укладывая торчащие пряди, и, понимая, что не взял никакой запасной одежды, возвращается через десять минут в одном полотенце на бёдрах. Чонгука в номере он не видит, что совсем немного позволяет свободно выдохнуть, но замечает на краю кровати приготовленную для него одежду. Его. Принёс специально? Тэхён откровенно польщён. Он надевает белую футболку и свои шорты, про которые совсем забыл, предпочитая удобные свободные штаны, и с трепетом смотрит на чехол с костюмом. На полуфинал своего одеяния он ещё не видел. Только слышал о нём из уст костюмера. Поэтому даже представить сложно, как он будет выглядеть. Что-то такое же лазурных цветов? Оттенки охры? Классика чёрного? Белого? Более пёстрые цвета? Прикоснуться страшно. Боится испортить. — Если его гипнотизировать, он на тебе не появится, — Чонгук появляется в проходе слишком внезапно. Тэхён переводит на него задумчивый взгляд. В его руках два бумажных стаканчика. Он носом тянет аромат любимого латте на кокосовом. — Мне кажется, я его испорчу, если случайно дотронусь, — признаётся в своих глупых мыслях. — Не утрируй. Ты его даже не видел. — Это ещё страшнее. — Одевайся, Тэхён, — привычно строгим тоном. Начальник ведь. Тэхён об этом позабыл. — Я уверен, он будет смотреться на тебе изящно. Ох, Тэхён в этом сомневается. У него снова дрожат пальцы, стоит поднять с кресла чехол и медленно расстегнуть молнию. Он задерживает дыхание, прикрывая глаза – секунда, выдох, блёстки перед глазами. Не те яркие вспышки, когда жмуришься до бликов, а с переливами оттенков радуги под гуляющими лучами солнца. Стразы сваровски струящимися волнами от ворота до острых концов на пояснице. Кружевные вставки, телесный ситец, чёрные перья… Шумный выдох срывается с губ. — Ты ведь птичка, — Чонгук за его спиной. Дышит в затылок. — Уверен, эти перья подарят свободу. В них ты воспаришь. Восторг. «Почему именно перья?» «Свобода». «Почему не крылья? С ними, наверное, парить легче». «Они громоздкие». С перьями легче. Гордый орёл. Отражение в зеркале восхищает осанкой. — Он… Он просто превосходный, — Тэхён с трепетом проводит по мягкой и приятной к телу ткани, аккуратно, чтобы ничего не задеть и не оторвать, касается страз, лоскутков, напоминающих уже знакомые перья. Оторвать от себя взгляд не получается. Он поражён красотой и изяществом. Чонгук кладёт ладони на его плечи, и Тэхён через зеркало видит, что на него смотрят с откровенным обожанием. Таким, от которого мурашки по коже. — Ты гораздо прекраснее, — обжигающий шёпот в ухо вынуждает прикрыть глаза. Тэхён гулко сглатывает, когда вновь чувствует губы на своей шее, оставляющие мягкие нежные поцелуи. Мужчина одну руку перемещает на его талию, сильно не сжимая — тоже о сохранности костюма беспокоится, — и ведёт носом по загривку. — Увижу тебя на льду – сойду с ума от красоты. — Преувеличиваешь, — с губ срывается шумный выдох. Теперь от них двоих невозможно отвести взгляда. Тэхён смотрит на то, как ласково чужие губы смыкаются на его затылке, шее, щеках, на то, как правильно смотрится большая рука на его животе, как должно было быть уже давно. Никаких сомнений не остаётся в правильности его выбора. Он сделал тот, который обязан был сделать давно. Чтобы просто ощутить себя свободным от предрассудков и от своих оков, мешающих дышать. Это сводит с ума. Сердце под рёбрами в этот момент неистово трепещет. — Ни капли, — снова шепчет Чонгук. — Моё мнение не предвзято, помнишь? — Я в этом очень сомневаюсь. — Ты будешь сиять ярче Сириуса. Самая яркая звезда. Его личная. Та, что затмит других своей одной вспышкой. Чонгук бережно разворачивает его в своих руках, без раздумий целуя в губы. Тэхён только поражённо выдыхает, укладывая обе ладони на крепкую шею, отвечает с охотой и теми же чувствами, искренними и тёплыми. Растворяется в моменте, теряя счёт времени. Утро поистине доброе. И всё ещё счастливое. Каким не было очень давно. — Нас Юнги ждёт на завтрак, — оторваться приходится с трудом. Тэхён упирается лбом в лоб Чонгука и клюёт его губами в кончик носа. Опять стал слишком игривым и ласковым. — Впервые в жизни хочу послать его нах… — Он обидится, — смеётся Тэхён, не позволяя ругательству сорваться с губ. — Переживёт. — Как же ты так со своим лучшим другом? — настроение: флиртовать. И быть собой. Открытым и честным в своих желаниях. — Я всё ещё подумываю его послать. — Чонгук, — вдруг серьёзным тоном. Как тренер на льду. — Мы опоздаем на генеральный прокат, — а потом вдруг задумывается, хмуря брови: — Как думаешь, я смогу выйти в финал? Юнги сказал, что место в десятке точно моё. С твоей программой. Чонгук удивлённо вскидывает брови. Он в последние пару дней только и делает, что удивляется. Как же Париж влияет на его застенчивую птичку. — Юнги сказал? — он даже чуть повышает голос, головой кивая в сторону выхода из номера. — Тот самый? Мой ассистент? — Тэхён со смешком кивает. — Он тебя не унизил словесно? — Сам в шоке. — Я попал в рай? Не вижу райских врат. — Перестань, — Тэхён позволяет себе легонько стукнуть ладонью мужчину по груди. — Да, тот самый. И я почему-то… сомневаюсь в его словах. Он всё ещё может надо мной издеваться. Ну, специально. — Он сказал тебе чистую правду, — заверяет Чон кивком. — Поэтому я и поражён. У тебя есть все шансы. Соперники сильные, я отрицать не стану, и, если ты откатаешь хотя бы без единого падения – о технике говорить не будем, – то место в финале твоё. — Я так переживаю, — он прикусывает губу, отходя на пару шагов в сторону. От одной только мысли дрожит нутро. — Я… никогда не был на таком уровне. Мой – старая арена Тэгу и региональные. Это международный чемпионат… Я так боюсь не оправдать надежд. — Чьих? Вопрос риторический, но Тэхён с ужасом в глазах отвечает: — Твоих. И лучше бы он молчал. Чонгук почти скрипит зубами. — Мне нет до этого дела. — Конечно, — почти истерично усмехается фигурист. — Когда стоишь за бортом и просто смотришь, переживать не стоит. — Мне нет дела до того, выиграешь ли ты или проиграешь, — суровый тон голоса непривычно серьёзен. — В моих глазах это не сделает тебя хуже. — Это важно для меня, Чонгук! — Тэхён разводит руками в стороны. Он в смятении и неверии. — Потому что я по-прежнему здесь, чтобы доказать себе, что я что-то ещё могу! — этого же от него требовал тогда недостижимый тренер Южной Кореи. Спрашивал не единожды. Тэхён от своей цели, несмотря на обстоятельства, не собирался отступать. — Не ты ли говорил, что важно довести дело до конца? Что со слабаками, бросающими всё при первой возможности, ты не работаешь? Ты ведь дал мне шанс! Ты поверил в меня! Отдал свою программу, одну из самых лучших, терпел меня… Я хочу довести дело до конца! Это моя цель! — Я горжусь тобой, — и именно это заставляет Тэхёна глупо уставиться в ответ. — Ты сделал правильный выбор, не смотри так на меня. Этого ответа я от тебя и ждал. А шестерёнки в голове назойливо гудят. — Ты… специально, да? Проверка. Серьёзно? — Отчасти, — Чонгук совсем невинно пожимает плечами. — Но я действительно тобой горжусь. Ты лучшее моё творение из всех, кого я слепил своими руками. И дело не в наших отношениях, — а звучит так искренне и убедительно, что Тэхён перестаёт дышать. — Зачастую те, кто приходил ко мне – серьёзно к спорту не относились. Для них это было хобби. Как рисование или музыка. Кто ещё может пойти к заслуженному тренеру страны, если не дети богатеньких родителей, чтобы просто потешить и своё, и их эго? А ты совсем один. Беден и несчастен, — слова бьют больно, но они чересчур правдивые. Спорить нет желания. Зачем отказываться от истины? — Сделал себя сам. Твоё имя после Пекина уже мелькает в прессе часто и уверенно, потому что ты показал себя. Без чьей-либо помощи, — а вот тут он не согласен. Чонгук видит, как он мотает головой в отрицании, но уверенно продолжает, пока не началась нелепая дискуссия: — Сам, моя птичка, — ласково и нежно. — Я только подталкивал в правильном направлении. Всё остальное – твоя заслуга. — То, что я снова на льду, — шепчет Тэхён, горько усмехаясь, — как раз-таки твоя заслуга. Сам бы он не пробился. Кому он такой побитый нужен был? — Может быть. Но я подарил лишь возможность. Ты ей воспользовался с умом. Ему. Тэхён кивает. Хорошо, он спорить не хочет – нервы и так ни к чёрту. — Спасибо. Чонгук мягко улыбается и подходит, чтобы поцеловать в лоб. Заключает в объятия, наплевав на костюм и слышит тихий смех. Всё было сделано правильно.

***

С момента генерального проката Тэхён находился в подвешенном состоянии. С самого выхода на лёд «Аккорхотелс арены» он полностью погрузился в себя. Он после того разговора действительно идеей-фикс сделал для себя только чемпионат. Поутопать в чувствах и своих отношениях (а звучит как красиво и по-взрослому) он успеет и потом, поэтому ближайшие четыре дня предстояли быть по-настоящему тяжёлыми. Программу с поставленным светом и декорациями на репетиции он откатал хорошо. Действительно хорошо. Просто отключился от внешнего мира, сосредоточился на каждом шаге, на каждом взмахе руки, на финальном каскаде, который долгое время не давал покоя и выжимал все соки… Он, конечно же, не мог не допустить и мелких осечек с немного грязными приземлениями, спотыканиями на ровном месте и чуть неверным заходом в лутц, но они казались совершенно незначительными с устрашающими падениями. За «грязь» баллы и снимут, но это волновало его не слишком сильно. Будет неприятно, обидно, но главными всадниками Апокалипсиса по-прежнему были прыжки, и именно их Тэхён прокатывал из раза в раз, только потом уже соизволив показать всю программу бегающим как муравьи в муравейнике стаффу и менеджеру, стоящему пообок с Чонгуком и Юнги. Тэхён ощущал на себе прожигающий взгляд. Знал, кому он принадлежал. И он его, несомненно, волновал, но старался от него абстрагироваться. Получалось с трудом, он просто знал, что на него смотрят, что от него ждут успеха, что им гордятся. Он работал около трёх часов, не вылезая с арены, и его упёртость похвалил даже Юнги, когда, совсем выбившись из сил, Тэхён уселся на диванчик в гримёрной и жадно хлестал прохладную воду. Это по-прежнему удивляло – слышать от ассистента не придирки, а поддержку, было приятно, поэтому даже вечером он ушёл спать к себе в номер, почти оставив Чонгука за порогом. Полуфинал приходился на следующий вечер. Он просто желал выспаться и побыть немного наедине с собой, но из-за тревожных мыслей выходило отвратительно. Всё равно хотелось уткнуться носом в шею, вдохнуть любимый успокаивающий аромат, почувствовать под рукой биение ставшего родным сердца, услышать тысячу слов поддержки и получить свои поцелуи. Заснуть в нежных руках и в них же проснуться. Только будильник решил совсем иначе. Его окружал лишь ворох из одеяла и пледа, одна подушка с кресла и прохлада, гуляющая по номеру, потому что он совсем забыл закрыть форточку. Утром собирался лениво. Казалось, что время вообще тянется уродливо медленно, будто над ним издевается. На часах было не больше десяти утра, а его уже бросало то в жар, то в холод, то в пот, то в дрожь. Целые американские горки. Казалось, даже лодыжка начинала порой ныть, что вызывало тревогу ещё больше. Всего лишь самовнушение, но как он переживал, грызя ногти без остановки. Чонгук устал бить ему по рукам, чтобы вытащил их изо рта. Юнги ядовитой змеёй шутил, что лучше бы взял в рот что-то другое, просто пытался веселить, из-за чего получил непрофессиональный, но дружеский подзатыльник от Чонгука, а Тэхён шипел на него в ответ. На том и замолчал, отвечая на вопросы прессы – на арену прибыли ко второй половине дня. В гримёрной около двух часов вились стилисты, которые только раздражали, то тыча кистями в разные части лица, то сто раз перезавивая волосы. Он на это время остался совсем один – тренер с ассистентом занимались своими прямыми обязанностями. Развлекали всю ту же прессу и беседовали с председателями комиссии. Кто в ней находился Тэхён знать не желал. Ещё больших переживаний ему было просто не вынести. Он, оставшись совсем один, даже подумал выпить успокоительных, которые пил в период депрессивных моментов, но стоило увидеть Чонгука, стоящего на пороге гримёрной, он без раздумий просто прижался к его груди, не боясь тональным кремом на своём лице испачкать идеально чёрный костюм-тройку. Сегодня уважаемый тренер Чон Чонгук выглядел словно вышел с обложки мартовского выпуска «Forbes». — Я не могу, — он шепчет это, уткнувшись носом в шею, от которой помимо цитрусов пахнет чем-то мускатным, видимо, какой-то новый парфюм, и сжимает на лопатках ткань его пиджака почти до скрипа. — Я сейчас с ума сойду. — Ты сильно переживаешь, — констатирует мужчина очевидный факт. Тэхён истерично усмехается. Правда, что ли? — Попробуй выйди за меня на лёд перед двадцатью тысячами зрителей, — он пытается съязвить, но Чон мягко шлёпает его по ягодице. Неожиданно. Он тихо ойкает. — Уже выходил, — спокойный тон выводит из себя. Как можно оставаться настолько равнодушным, когда Тэхён готов на себе красиво уложенные волосы рвать? — Но те переживания не сравнятся с моими за тебя, — уже шёпотом. — У меня колени дрожат. — И не я тому причина. Тэхён почти краснеет. Благо румянца под косметикой не видно. — Не смешно. — Я не смеюсь, — Чонгук аккуратно приподнимает его лицо за подбородок и целует в губы, стирая с них увлажняющий бальзам. — Всё пройдёт хорошо. Я обещаю. Просто постарайся. — А в это уже поверить сложнее. Он ведь тоже человек. Человек, что сильно боится неверного шага. Спасает одно: — Я буду рядом. До самого конца, — шёпотом, губы в губы. Тэхён хочет расплакаться, но стоически держится, шумно вдыхая такой нужный сейчас кислород. — Не бойся. В ответ – кивок. Тэхён первым отходит от Чонгука, лишаясь своей защиты в тёплых руках, и подходит к зеркалу в полный рост в углу гримёрной. Костюм на нём надет уже полчаса как, а он даже не видел своего отражения. Теперь видит – всё та же невероятная картина: чёрные перья в бликах страз, невидимая бежевая сетка, плотные облегающие стрейтчевые брюки, что в бёдрах сели прекрасно: подчёркивают натренированные мышцы, округлые ягодицы, некрупные голени, тонкие щиколотки… Фарфоровая статуэтка с выбеленным лицом и стройной фигурой. То ли от стресса, то ли в силу профессии. — Чёрный лебедь, — изрекает Чонгук, подкрадываясь сзади. Пока они наедине, друг для друга, в небольшой комнатке, других не существует. Ни пространства, ни людей. Руки снова на талии, аккуратно, чтобы не сорвать крупицы сияния, расшитого вручную; зарыться бы носом в идеально уложенные волосы на затылке – нельзя, красота падёт. — Когда-нибудь слышал о балете «Лебединое озеро»? — спрашивает точно на ухо. Тэхён вновь кивает вместо слов. Смотрел постановку на льду пару лет назад. Зрелище незабываемое. — Единственный и неповторимый в своём роде. Такой, — нежный поцелуй за ухом, — от которого захватывает дух. По телу мурашки, несмотря на то, что в гримёрной тепло. — Не такой уж и неповторимый, — задумчиво шепчет Тэхён в ответ. Рассматривает их со стороны. Как тогда. И снова думает, что правильнее быть не может. Он коротко улыбается. — Для кого-то, может, нет. Для меня – моя единственная сказочная птичка, — от таких слов сводит желудок. Тэхён гулко сглатывает. — Хочу тебя, — совсем бесстыдные желания. Томительная нега. Интимный шёпот. Невозможно дышать. — И буду хотеть всегда. — Чонгук, — имя срывается с губ непроизвольно. Как мольба. Или остановиться, или продолжить. Он ещё не решил. — Ты выглядишь потрясающе, — одна рука с талии игриво переползает по пояснице к ягодице. Сжимает. Дразнит. Нельзя так – до начала полуфинала менее двадцати минут. — Еле держу себя в руках. — Хватит, пожалуйста. Всё-таки просьба прекратить. От волнения и так грудь ходит ходуном. От возбуждения вкупе с сильными переживаниями он сойдёт с ума. А жар уже бьёт в голову. Ещё чуть-чуть, и он тоже будет еле держать себя в руках. Познал все прелести одного удовольствия на двоих, теперь желает снова. Времени нет. И место не то. — Покажи всё, на что способен, — и больше не дразнит. Чонгук опять мягко целует за ухом и отходит на безопасное расстояние, поправляя классический пиджак. — Я буду ждать за бортом. Звучит удручающе. Тэхён скромно улыбается, провожая фигуру мужчины взглядом и вновь поворачивается к зеркалу, последний раз окидывая себя скептическим взглядом. — Лебедь… А лёд моё озеро.

***

Под взором двадцати тысяч пар глаз дурно. Пока Тэхён сидит в зоне ожидания, он и не думает об этом. Просто сосредотачивается на своём. Мысли в его голове беспорядочные: они ураганом сносят всё, за что он пытается зацепиться, лишь бы отвлечься от переживаний и не зацикливаться на подрагивающих пальцах, то и дело сжимающихся на коленях. Ладони в холодном поту, по спине – тоже он; кажется, костюм неприятно липнет к позвоночнику, когда он краем глаза глядит на прокаты участников, что перед ним: вот канадец идеально выполняет выброс, не проронив ни одной крошки льда, конкурсант от Германии бьёт его рекорд в турнирной таблице превосходной техникой и артистичностью, за которую, похоже, баллов больше уже никому и не набрать; француз заигрывает с публикой, пошло усмехаясь, пока идеально прогибается в спине с кантилевером, отчего та ревёт, а кто-то на трибунах даже подпрыгивает и шлёт ему воздушные поцелуи, что ловит камера, транслируя всё это на огромных таблоидах под потолком. Итальянец и японец поражают каскадами и отличным репертуаром. Тэхён после них – не в перечне выступающих, а по вышедшим по итогу баллам. Он уверен. Ему их не превзойти, даже если он откатает без единого падения, но время быстротечно, на всю арену объявляют его имя – час славы. Лишь бы не вечность позора. Чонгук с Юнги появляются возле него слишком неожиданно. Или просто он настолько погрузился в себя, что не заметил. Ассистент помогает снять с него олимпийку, потому что в «Аккорхотелс» достаточно прохладно, не возникает и не бубнит, что удивительно – то ли держит лицо перед камерами, то ли просто решает его пожалеть и не нагнетать ещё больше; Чонгук смотрит сурово. Меж бровей залегла складка – слишком сильно их свёл вместе, голова чуть опущена, так, что от этого взгляд кажется почти угрожающим, руки сложены на груди, он свою птичку не касается – кругом нежелательные лица, но подходит ближе, склоняется к уху, потому что на арене гомон голосов, бубнёж комментаторов из рубки и сотни затворов камер, пока берут интервью у японца, и говорит громко, пусть из-за шума кажется, что слишком тихо: — Помни про лебедя. Сосредоточься на технике. Если не можешь сочетать и эмоции, не играй лицом. Выполни каждое движение хорошо, не гонись за идеалом. А как не гнаться? Всё равно не получится обойти и японца, залетевшего на третье место турнирной, обогнав молодого парнишку из Бразилии. Главное – войти в десятку. Другой цели Тэхён и не преследует. Не сможет. — Я и не смогу, — он вымученно улыбается, стараясь игнорировать камеру, которую оператор перетаскивает ближе к ним. Благо разговоров не слышно. Тут игра на публику. Просто красивая картинка перед напряжённым моментом: тренер и его подопечный. Чтобы тронуть зрителей. — Сможешь, — Юнги тоже смотрит достаточно серьёзно, перекидывая через предплечье сложенную олимпийку. — Отключись от окружения. Сосредоточься на себе. Всё получится, — и то, что вводит в ступор – ассистент дарит короткие объятия, похлопывая по плечу. — Удачи, Тэхён. Порви их. Приятно. Под прожекторами не видно трибун совсем, и это даже хорошо. Тэхён выезжает на лёд, сжимая пальцы в кулаки. Они холодные, всё ещё дрожат, сердце пробивает рёбра, отчего немного кружится голова, но он принимает заранее проработанную начальную позу и вслушивается в первые аккорды уже полюбившейся песни. Пора «отключаться». Первые движения выходят совсем немного скомканными из-за неуверенности. Недостаточно выпрямляет руки, ногу ставит немного не туда, пока зрители молчат, наблюдая за каждым его последующим шагом. Этого было не избежать – ошибки будут, он знал это с самого начала, но ближе к середине программы он совсем нечаянно бросает взгляд в сторону, где точно должны быть его тренер и ассистент, и не может сдержать улыбки. Раскатался. «Чёрный лебедь. Единственный и неповторимый». «Моя птичка». «Воспари надо льдом». «Порви их всех». «Не позволь себе разбиться». Единственно важные слова. Не ради себя, ради них. Ради него. Тэхён забывает обо всём. Как переключается со своей нерасторопности и напряжения на лёгкость и силу, вдруг переполнившую, не замечает. Волчок, ласточка, выброс акселем. В ушах звенит пульс вперемешку с битами и голосом артиста, где-то отдалённо слышатся овации публики – приземление после акселя выходит хорошим. Не чистым – нет, чуть запнулся, но не критично, сойдёт за фишку в исполнении. Каскад пролетает мимо восприятия реальности. Его Тэхён даже не помнит, действует по наитию, пока завершает прокат там же – в центре арены – и подъезжает к борту, встречая шумные аплодисменты. Запыхался. Он не слушает никого, хватает из рук Юнги бутылку воды, жадно осушая её почти целиком, ловит дрожащими пальцами на плечах олимпийку и садится на диванчике в отведённой для интервью зоне. Чонгук молчит с поджатыми губами. Тэхён не ждёт от него слов, наспех отмахивается от репортёра, задающего примитивные вопросы: «Что чувствовали перед выступлением?»; «На какие баллы рассчитываете?»; «Как думаете, пройдёте в финал?»… Их было ещё с десяток. И все – мимо. Язык от нёба оторвать было крайне сложно. Только когда он видит своё имя в турнирной таблице на четвёртом месте – выдыхает. Не обошёл, но и не в самом конце. Уже успех. Чонгук только выдаёт скромное: — Молодец. И помогает надеть чехлы на лезвия коньков. Юнги одобрительно кивает. В финал он прошёл, спустившись на седьмое место. Тоже радует. Воспарит ли он и в нём? Оставалось только надеяться.

***

В новостные каналы Тэхён не лез. Ему хватало того, что после горячего душа и мучительно долгих поцелуев под напором воды, он с носом зарылся в крепкое плечо и просто лежал, прожигая стену задумчивым взглядом. Осталось немного, но от этого становилось ещё более волнительно. — Ты ничего не сказал, — это именно то, что он говорит спустя около двадцати минут молчания, и приподнимается на локтях, заглядывая в полуприкрытые глаза напротив. Чонгук медленно поворачивает к нему голову, поглаживая по обнажённой спине. — В смысле? — он даже не совсем понимает. Почти спит. — Просто… молодец. — Ты молодец, — уверенно повторяют в ответ. — Ты хочешь услышать что-то ещё? А что он хочет услышать? Похвалу. Слова поддержки. Что он прекрасный лебедь. Его птичка. Тэхён закусывает губу, присаживаясь на кровати, отчего натягивается одеяло, оголяя чужую грудь, и снова задумчиво смотрит вперёд. — Не знаю, — врёт он. — Ты действительно молодец, — Тэхёну кажется, что Чонгук даже немного ворчит, когда садится рядом, протягивая свою ладонь к его, что покоится на колене. — Ты знаешь, где твои ошибки, но программа откатана достойно. Признаться, я ожидал результата хуже. Даже так? — Спасибо, — фыркает он. — Убедил. Чуть-чуть обидно. — Тэхён, я уже говорил, что смотрю объективно, не надо дуться, — Чонгук легко щёлкает его пальцами по насупленному носу. — Мне понравилось. Я думал, с ума сойду там от волнения и меня всё же хватит сердечный приступ. — Ты мог сказать это сразу, — Тэхён звучит как обделённый вниманием ребёнок, но он всего лишь эмоционально вымотан, а через два дня финал. Чуть капризов ему простительно. Заслужил. — «Молодец» – сухо. Усмешка на губах мужчины рождается случайно. — Что ещё скажешь? — с интересом спрашивает он, склоняя голову к плечу. — Я… — даже слов не находится. — Я хотел услышать большее, — опять это «большее». Как много его стало в последнее время. — Ты представляешь, какой стресс я пережил? А послезавтра финал! Я… мне кажется, я с ума сойду, а ты просто говоришь мне, что я «молодец». Я… я хотел твоей поддержки, — честно и откровенно. Он больше не юлит, не стесняется и не отходит от тем. Просто побочный эффект эмоциональной вспышки, но как приятно слышать. — Я… — но приходится замолчать. К чёрту. Он слишком устал. — Ладно, неважно, это… — Я люблю тебя. …не имеет значения. Тэхён так и замирает с открытым ртом. Цепенеет, моргая медленно и глупо. Он сходит с ума? Спит. Уснул на родном тёплом плече и в своих фантазиях представляет лишь эту картину. До тех пор, пока пальцы не касаются его щеки. Не спит. Его любят. И обещают быть всегда рядом. Вот оно – счастье. Какие обиды? Мелочи. Тэхён зарывается носом в шею с парфюмерным ароматом геля для душа – цитрусами он надышится дома – и обнимает руками за шею, бесстыдно перелезая с постели на горячие под одеялом бёдра. — Я прощён? — тихо хмыкает Чонгук ему в макушку. — И я, — шепчет он в ответ. Зачем скрывать очевидное. Как бы Тэхёну ни было трудно бороться с собой, он нашёл того, кто подарил крылья и помог не разбиться в самую тяжёлую минуту отчаяния. Он светится изнутри, испытывая необъятное количество эмоций, игнорируя то, как горят щёки от смущения. Не имеет значения. Что так сразу и громко. Что, как всегда, обескураживающе и в омут с головой. Чонгук ведь такой. И Тэхён учится быть таким же: всецело принадлежащим ему. Может, он со своими ответными словами спешит. Кто ведь знает, что такое «любовь»? Но у него щемящее тепло внутри, сотни невысказанных слов, трепет при одном только взгляде на мужчину, подарившего ему жизнь, а не существование. Тэхён любит. По-своему. Может, сам не понимает как. Но любит. Поэтому по-прежнему прячет лицо в чужой шее и слушает бархатный смешок в макушку, ощущая на слегка влажных волосах поцелуй. Его «Путь скорби» пройден. За ним – лишь яркое парижское солнце на рассвете.