Изящные (и не очень) способы попросить прощения

Дьявольщина началась спустя три месяца после пробуждения Кракена. Сначала поползли слухи, что в Карибском море появилась новая пиратская шайка. Настолько удачливая и прыткая, что к середине зимы 1718 года за ней начали охотиться не только британский флот, но и эмиссары генерал-губернатора Ямайки. Кракена не интересовала конкуренция. Его вообще мало что волновало с тех пор, как он поднялся из глубин почерневшей, скорчившейся от боли души Эдварда Тича и вышел на безжалостную и бессмысленную охоту.  «Месть» теперь по праву носила своё имя. Потерявший свой прежний лоск, но по-прежнему быстрый корабль, сейчас наводил ужас не роскошью отделки, а жесткостью, с которой его команда налетала на жертв. После этих рейдов в живых оставалось ровно столько людей, чтобы они смогли дальше разнести весть о безумстве, в которое впал Чёрная Борода.  Даже среди пиратов находилось исчезающе мало охотников встречаться с «Местью», но новая шайка под предводительством некоего капитана Томаса была, по-видимому, не только удачливой, но и тупой. Потому что постоянно норовила оказаться где-то рядом.  Более того, она оставляла после себя подарки.  Первым презентом стала французская бригантина, стоявшая на якоре на пути «Мести», шедшей из Фрипорта в Нассау.  Обычно, едва завидев на горизонте флаг Чёрной Бороды, все нормальные капитаны командовали поднять паруса и улепетывали во весь опор. А после того, как чёрное полотнище дополнилось окровавленным сердцем, смельчаки, рискующие пересечься курсом с «Местью», едва ли попадались даже среди пиратов.  Но бригантина «La Demoiselle» стояла смирно, точно стреноженная лошадь. Её паруса были спущены, палуба пуста, а стёкла кормовой надстройки блестели так заманчиво, что это можно было расценивать только как настойчивое приглашение на борт. Иззи начал было ворчать, что это слишком похоже на ловушку, но команде было плевать. С приходом Кракена атмосфера на «Мести» стала настолько нездоровой, что люди искали любой повод хоть немного расслабиться. Если это была ловушка, у них был шанс размяться, если это была лёгкая добыча — что ж, это была лёгкая добыча. Кракену было всё равно.  Удалившись в тёмное угрожающее логово, в которое превратилась ранее светлая изысканная каюта, он курил, пил и смотрел в стену, как и множество дней до этого. Пока в дверь почтительно не постучались и не раздался голос Клыка: — Босс, ты должен это видеть. В последние месяцы его старались не беспокоить. Честно говоря, рядом с ним даже Иззи пытался лишний раз громко не дышать, чтобы случайно не разбудить чудовище и не принести ему в жертву ещё пару пальцев.  Сейчас же Кракен тяжело поднялся наверх. Движения отдавались в колене пульсирующей болью, но он давно перестал обращать на это внимание.  Бригантина, притянутая к борту «Мести» абордажными крюками, тихо покачивалась на волнах. Она была совершенно безлюдной. По мосткам, перекинутым над водой, сновала команда, перетаскивая на борт добычу, которая была аккуратно составлена между фок- и грот-мачтами: пузатые винные бочонки с клеймами Бургундии и плотные тюки, по-видимому с тканями. А у шкива, приколотый ножами прямо к палубе, растянулся большой кусок невероятно яркой бирюзовой тафты с неровными буквами: SORRY. Пока Айван, Клык и Френчи радостно таскали добычу, Иззи стоял с таким кислым выражением лица, что бургундское красное рисковало превратиться в уксус прямо в бочках.  Кракен сощурился на солнце.  Изысканные ткани и отличное вино — богатая, любезно сервированная добыча. Словно блюдо со стола размалёванных аристократов в напудренных париках. Только на этот раз нет двадцати вилок и тех, кто готов жестоко высмеять за неумение их использовать.  Кракен снова посмотрел на кусок ткани. Бирюзовый лоскут так сочно и совершенно неуместно выделялся на досках палубы, что это вызывало резь в глазах. И ноющую тяжесть в кишках. — Сжечь всё, — хрипло каркнул он, и, не слушая ропот команды, которая захватила ещё не всю добычу, развернулся и шагнул вниз. Кракен не умел читать.  Трюк не сработал.  Прошла пара недель. Они сбыли награбленное и теперь рыскали в поисках следующей жертвы, когда на горизонте мелькнули паруса шхуны, которая быстро исчезла из виду. Но оставила после себя второе подношение.  Им был двухмачтовый голландский барк «Eendracht», который дрейфовал у западной оконечности Гаити. В закатном свете корабль с продырявленными пушечными выстрелами парусами, снесённой бизань-мачтой и повреждённой палубой выглядел не так нарядно, как французская бригантина. Клык, поёжившись, даже начал что-то бормотать про «Летучего голландца», но злобный окрик Иззи вернул его в реальность.  Чтобы найти «подарок» пришлось обыскать корабль. Кандалы и густой смрад немытых человеческих тел в трюме сразу поведали о том, что за груз был на борту. Несколько рабов так и встретили свою смерть в цепях, но большинство явно были освобождены и уплыли — на борту не было ни единой шлюпки, а берег Гаити был достаточно близко. Особенно для тех, кто отчаянно хотел жить. Команда «Мести» обшарила орлопдек, где им удалось поживиться порохом, пресной водой и приличным запасом солонины. Но главная добыча ждала в капитанской каюте, куда пожаловал сам Кракен, равнодушно переступая по пути тела особо невезучих работорговцев.  Капитан «Eendracht» встречал визитёра, сидя в кресле за столом. Точнее, встретил бы, если бы трупы могли соблюдать законы гостеприимства. Голова голландца склонилась под неестественным углом, а кровь из глубоко перерезанного горла окрасила кружевной воротник в тёмно-бурый цвет. На столе, забрызганный кровью, стоял небольшой, но увесистый на вид сундук и Кракен мог поручиться, что, подняв окованную железом крышку, обнаружит в нём звонкое золото.  Но его внимание привлекло даже не деньги, а лист бумаги, прижатый рукой трупа к столешнице. Не нужно было знать грамоту, чтобы распознать на листке британский герб, грубый портрет Чёрной Бороды — безумец с дымящейся шевелюрой и бешеными глазами, не имеющий ничего общего с реальностью — и большие цифры: 3000 гиней. Награда за голову сдавшегося пирата и беглого капера.  Кракен молча смотрел на кровавую композицию, выстроенную с жестоким, но не лишённым изящества вкусом, и был уверен, что в сундуке будет ровно три тысяч гиней. И ни пенни больше. Словно кто-то покупал голову знаменитого пирата Семи морей и дарил ему его же собственную жизнь обратно.  Услышав хромые шаги Иззи за спиной, Кракен отмер, поднял со стола глухо звякнувший сундук и вышел вон.  Золото оттягивало руки, порванные паруса хлопали на вечернем бризе, а солнце тонуло в море, окрашивая его в цвет огня. Походка Кракена была твёрдой, но на душе клубились сомнения. Впрочем, они были гораздо светлее, чем чернильная тьма, к которой он привык за последнее время.  Шло время.  «Месть» определённо не искала встречи с быстрой шхуной «Ройял Джеймс», то и дело мелькающей на грани видимости. А Кракен не пытался украдкой разузнать, кто же такой, этот капитан Томас. Они захватили испанское торговое судно, потопили португальский корабль, легко ушли из-под носа Чарльза Вейна, который, видимо, сошёл с ума, раз решил, что можно поживиться добычей Чёрной Бороды. Кракен привык ничего не чувствовать — или делать вид, что не чувствует, — но то и дело в нём просыпался Чёрная Борода. Загадочные подарки и знаки будили забытое чувство любопытства, как бы Кракен ни сопротивлялся этому. Чудовище ничего не чувствует, но человек… Человек слаб и Кракен боялся этой слабости. Потому что за слабостью всегда приходила боль.  В третий раз это был английский бриг «Unicorn». Команда уже привыкла к подачкам судьбы и взяла судно на абордаж, даже не спросив мнения капитана. Впрочем, Кракен в кои-то веки не возражал.  Люди с гиканьем перемахнули через фальшборт и мгновенно рассыпались по кораблю, обшаривая палубы и каюты. Судно, судя по всему, перевозило переселенцев из Старого Света и на первый взгляд казалось, что поживиться тут будет нечем. Пираты разочарованно шныряли по сторонам, пока не наткнулись в трюме на груз чая и несколько ящиков приличного английского джина. Это тут же подняло настроение команде, но не Кракену.  Он осматривал каюты и силился понять, в чём смысл очередного подарка, если он не шёл ни в какое сравнение с ценностью предыдущих презентов. Пока не услышал в коридоре хриплое «Твою мать, блядь!» от Иззи. Кракен двинулся на звук и оказался на камбузе, который выглядел совсем не так, как должен выглядеть привычный камбуз. Посреди помещения стоял накрытый богатой скатертью стол, на котором было сервировано чаепитие. В свете, падающем из иллюминатора, поблёскивали золотые каёмки на тонких фарфоровых чашках и блюдцах. Серебряные ложки, сахарница, щипцы и молочник светились мягким светом, а белые кружевные салфетки казались сотканными из морской пены. На блюде посреди стола высилась горка давно остывшего поджаренного хлеба, а рядом стояло несколько фаянсовых банок. И в воздухе витал тонкий аромат апельсинового мармелада.  Кракен замер, уставившись на стол. Это было видение, вспышка из недавнего прошлого — такая болезненно яркая посреди его нынешнего бесцветного существования. И словно этого было мало, на глаза ему попался лоскут красного шёлка, аккуратно сложенный у сахарницы.  Это было уже чересчур. Это было далеко за пределами того, что он позволял себе вынести. Кракен взревел и, схватив за угол скатерти, в бешенстве сдёрнул её со стола. Чашки, блюдца, столовое серебро — всё с грохотом посыпалось на палубу. «Блядь, блядь, блядь!» — он крушил тяжёлыми подошвами тонкий фарфор, он топтал хлеб и мармелад из разбившихся банок, превращая всё в чудовищное месиво. В мусор, обломки и хаос, в которые превратилось его нынешнее существование.  Из его глотки рвался рык, но Кракен чувствовал, что ещё немного, и он превратится в рыдание. Последний раз пнув фарфоровую пыль, которой стала уничтоженная посуда, он вылетел из разгромленного камбуза. И от кривой улыбки Иззи, который поджидал его в коридоре, стало только дерьмовее на душе.  Кракен позорно бежал от видений прошлого.  Но его преследовал стойкий и нежный запах засахаренных апельсинов.  Если первые подарки ещё можно было списать на пиратскую удачу, то последнeе послание было слишком очевидным. После этого Кракен, как одержимый, рыскал по морю, пытаясь поймать шхуну «капитана Томаса».  Внутри у него бурлило море чувств и после месяцев затхлой пустоты это было больно. Но вместе с болью возвращалась жизнь.  Истощив силы в бесплодных поисках, «Месть» отправилась в Порт-о-Пренс, чтобы пополнить запасы. Команда сошла на берег, Иззи отправился закупать порох и ядра, а Кракен, бесцельно побродив по портовым переулкам и тавернам, вернулся на корабль. И…  Что ж, этого следовало ожидать. После всех подарков и вычурных посланий, самое идиотское, что можно было предпринять — это лично заявиться в логово зверя. Того, кого сам призвал из чёрных глубин.  Если Кракен и удивился, то только на мгновение. Только грёбаный Стид, мать его, Боннет мог быть настолько туп, чтобы добровольно сунуть голову в пасть чудовищу.  Бывший капитан «Мести» сам проектировал корабль, поэтому сейчас, пока они стояли в порту, по-видимому, воспользовался каким-то из тайных ходов, чтобы пробраться на борт. Как призрак, как тень себя бывшего Стид проник на корабль и теперь сидел в капитанской каюте прямо на столе за неимением вокруг других целых предметов мебели. Кракен остановился на пороге. Стоило признать, что Стид Боннет изменился.  «Возмужал» было не слишком подходящим словом для человека, которому давно перевалило за сорок, но по-другому это было сложно описать. Стид осунулся, черты лица заострились, ранее гладко выбритую челюсть теперь покрывала густая золотистая щетина. Для пирата он был по-прежнему щеголевато одет, но это не шло ни в какое сравнение с прошлым шёлковым великолепием.  — Здравствуй, Эд. Кракен тяжело шагнул вперёд и плотно закрыл дверь за собой. Уже очень давно он не слышал этого имени. После его пробуждения даже Иззи не смел извергать из своего рта звуки, которые складывались бы в «Эдвард». Но Стид Боннет, разумеется, всегда игнорировал предупреждения об опасности.  Он легко спрыгнул со стола — звякнули подкованные металлом каблуки сапог и пряжки на портупее — и солнечно улыбнулся. Блеск его глаз был заметен даже в полумраке.  — Прошу прощения за неожиданный визит, — он легко поклонился. — Знаю, это крайне невежливо, но я устал гоняться за тобой и общаться намёками. Нам нужно поговорить. — Нет. Чёрная Борода бросился бы на Стида с проклятьями. Жалкий мягкотелый Эд бросился бы на него с объятиями. Кракен остался на месте.  Боль — тяжёлая штука. Она скручивает, наполняет до краёв и рано или поздно ломает человека. И всё, что было раньше, уходит на дно, как затонувший корабль, оставляя на поверхности лишь обломки. А потом исчезают и они, оставляя после себя ничего. Лишь бескрайнюю морскую пустоту. — Проваливай. Свет в глазах Стида потускнел, между бровей залегла складка.  — Прости, но нет. — Не прощу, — прошипел Кракен. — Съебись. Тебе не привыкать.  — Нет.  Стид сжал челюсти и на его лице проступило незнакомое выражение — упрямство, решительность и что-то слишком напоминающее тоску.  — Я пришёл поговорить, и мы будем говорить. Кракен оскалился. Этот ублюдок хоть раз мог сделать что-то правильно? Если раньше, месяцы назад, ему нужно было просто появиться на причале, то сейчас, блядь, ему нужно было всего-навсего заткнуться и убраться к дьяволу!  Кракен не смог бы перенести крушение ещё раз.  — Эд. — Заткнись. — Эд, — шагнул вперёд Стид. — Не двигайся или я тебя прирежу, — предупреждающе прорычал Кракен. — У меня тоже есть оружие, — светло, по-прежнему солнечно улыбнулся Стид, извлекая из ножен клинок. — И поверь, я стал куда лучше с ним обращаться. «Кто-то ещё его учил?» — кольнуло острой болью под ребром. И кракен выпустил щупальца. — Блядь, я убью тебя! — с клокочущим в горле бешенством выплюнул он. — Убью! — Не раньше, чем я извинюсь, Эд. — Нет! Рапира со звоном вылетела из ножен.  — Не раньше, чем скажу, как дьявольски сильно я сожалею. — Захлопни свою лживую пасть! Клинки заскрежетали, столкнувшись.  — Как мне жаль, что я причинил тебе боль.  — Не смей!  Шаг, выпад, обманный финт и отход на позиции. Стид определённо стал двигаться более плавно и уверенно. — Эд, ты не заставишь меня молчать.  — Я вырежу твой поганый язык! — Не раньше, чем повторю, что ты всё ещё делаешь Стида счастливым. — Нет! — Да! — Стида наконец прорвало. — Блядь, да! Кракен взревел, уходя на дно. А на поверхность рванулся задыхающийся, жалкий, дрожащий и отчаянно цепляющийся за надежду... — Эд! Стид с трудом парировал яростный удар, отступил на шаг и — отбросил оружие. — Эд, я люблю тебя, кем бы ты не был. Эдвардом Тичем, Чёрной Бородой, Кракеном, хоть медузой, хоть громом небесным — мне, строго говоря, плевать. — Он развёл руки, открываясь, совершенно просто и обречённо. — А теперь делай со мной, что хочешь. Я всё сказал. Эд завыл. Он хлестнул рапирой наотмашь перед собой, рассекая портупею и вспарывая сукно куртки на беззащитной груди. Он отшвырнул клинок, вцепился в плечи Стида и со всей дури саданул его лбом в лицо. Тот охнул, покачнулся и привалился к столу, заливая подбородок кровью из разбитого носа. Эд зарычал — горло раздирало солёными корками давно пролитых слёз. А потом рухнул сверху на Стида и голодно, отчаянно и обречённо впился поцелуем в обветренные и мокрые от крови губы. Он вылизывал рот Стида, стискивал его шею, щёки, плечи. Хватал за волосы, огрубевшие от соли и солнца, но по-прежнему мягкие, и глотал задушенные звуки, которые издавал Стид. Почти такие же отчаянные и жадные, как у него самого. — Будь ты проклят, — Эд кусал линию челюсти, лизал позолоченную солнцем щетину, солёную кровь и горячую кожу, — ты проклятье, Стид Боннет! — Эд…  Чужая — не чужая — ладонь зарылась в его спутанные волосы и скользнула на взмокший затылок. Эд ощутил, как эта ладонь едва заметно дрожит, и гладит, гладит, гладит… До боли ласково гладит его по голове.  Он зажмурился. — Ещё хоть раз, — хрипло выдохнул он, — хоть раз, блядь, ты так поступишь… — Никогда. — Ненавижу тебя. Противореча собственным словам, Эд зарылся лицом в шею Стида и шумно втянул воздух. Сейчас Стид пах по-другому: солью, потом, пороховым дымом и нагретыми на солнце досками палубы. Но вместе с тем он пах по-старому: чаем, теплом, книжной пылью и — едва уловимо — чёртовым апельсиновым мармеладом.  — Стид. Эд вмял это имя в кожу, выписал языком, запечатал зубами. — Я… — дрожащий вздох, — ты…  — О, Эд…  Из-за разбитого носа, Стид звучал гнусаво, но так тепло. Так по-забытому привычно, что сердце замирало в груди. Глупое измученное сердце Кракена вновь ожило и колотилось о рёбра, рискуя их проломить.  Боль и тепло разливались по венам, а Стид всё гладил его по голове и грел дыханием влажную щёку.  — Знаешь, — хрипло сказал Эд, — подарки были дурацкие. — Джентльмены никогда не просят прощения с пустыми руками. — Мудак ты, а не джентльмен, — вздохнул Эд. Стид тихо хохотнул. Эд отстранился, глядя в светящееся счастьем и перемазанное кровью лицо человека, который управлял Кракеном. Его улыбка, его руки, голос и нелепые манеры могли как вызвать монстра, так и навсегда отправить его в небытие — чудовищная сила в руках слабого человека.  Но Эд был готов снова вручить эту силу в чужие — родные — руки.  — Я всё ещё хочу тебя убить. — Не страшно, — прошептал Стид, прижимаясь губами к его лбу. — Я это переживу. В конце концов, не в первый раз.