Эта пропасть между нами

Хосок выбивает дверь с ноги. Он бьет ровно в ржавый замок, сносит его одним ударом тяжелого ботинка, заставляя давно заевшие петли буквально завизжать, утихая звоном в ушах. Его оглушает на мгновение, но адреналин в крови не дает испугаться, запутаться, и он храбро шагает вперед, сжимая кулаки. Морозный воздух совершенно не студит разгоряченную кожу, пот стекает каплями по шее, впитывается в узкий ворот кофты. Глаза уже успели привыкнуть к ночи, пока Хосок бежал по темной лестнице. — Чимин! — выкрикивает он в нескольких метрах. Чимин, стоящий на самом краю, оборачивается. Сильный ветер треплет его волосы, оверсайз куртка мечется из стороны в сторону, отчего стройная фигура выглядит слегка комично, но Хосоку некогда об этом задумываться. Он не спускает взгляда с Чимина, медленно приближаясь. — Хен? — еле доносится до Хосока ответ Чимина. Он выглядит напуганным. Смотрит на Хосока круглыми глазами, говорит что-то, но Хосок не слышит из-за ветра. Хосок делает шаг вперед. Еще чуть-чуть и ему нужно будет всего лишь протянуть руку, чтобы схватить Чимина. Чимин замечает быстро сокращающееся между ними расстояние, отступает, опасно покачиваясь в сторону дороги шестью этажами ниже. Слезы на его щеках блестят в неоновом свете многочисленных вывесок. Он мотает головой, кричит, вскидывает в воздух пистолет, наводя дуло прямо на Хосока. Тот замирает. Страх за собственную жизнь окатывает ледяной волной, дымка в сознании сразу рассеивается, реальность становится слишком яркой. Чимин держит оружие в вытянутой левой руке, а сам кренится вправо, за край. Черные тучи сгущаются над его головой. Первые тяжелые капли стучат по стальному настилу крыши, бьют Хосоку по носу и макушке. Он старается не моргать. — Не подходи! — пистолет дрожит у Чимина в руке. — Еще шаг, и я выстрелю! Самое ужасное в данной ситуации, что Чимин всегда верен своим словам. Поэтому не сводит дула с Хосока. Поэтому Хосок не двигается, держа каждую мышцу напряженной. Его собственный пистолет оттягивает внутренний карман кожаной куртки. Это, конечно, не решение ситуации, но Хосок почему-то думает об этом, мысленно рассчитывая, сколько времени ему понадобится, чтобы вытащить его и снять с предохранителя. Чимин намного быстрее. И точнее с его аугментированным зрением. Так что Хосоку стоит сделать лишь одно дерганое движение, и он уже может распрощаться с этим миром. — Пожалуйста, спускайся! — пытается перекричать дождь Хосок. Тучи резко прорвало, и теперь их окружает стена полноценного ливня. — И пойти с тобой?! Чтобы сдохнуть там?! Какая тогда разница! — голос Чимина срывается. Он делает еще шаг назад, каблук ботинка стоит на крыше теперь только наполовину. — Понимаешь, они!.. Они не дадут мне!.. Чимин прерывается на глубокий вдох. Мокрые волосы закрывают половину его лица, и он тянет свободную ладонь, чтобы откинуть челку назад. В этот же момент Хосок, пользуясь шансом, подается вперед и кидается на Чимина, хватая его за ноги, утаскивает как можно дальше от края, несмотря на чужие крики и попытки вырваться. Нет, Хосок не может дать Чимину умереть. Вспышка боли пронзает его грудь. Невыносимо. В ушах снова звенит: так сильно, что совершенно не слышно ничего вокруг. Одна боль. Тело не двигается. Взглядом невозможно ни за что ухватиться. Разум не может сосредоточиться. Больно. Хосок и вдоха сделать не в состоянии. Ему так больно. Зрение мутнеет. Чернота окутывает его. Боль поглощает собой, оставаясь единственным ясным чувством. — Очнулся наконец, — слышит Хосок, словно через толщу воды. Ему требуется секунда, чтобы узнать голос Намджуна, и еще несколько, чтобы открыть глаза. Он промаргивается, фокусируется на облезлых плакатах под потолком, а после переводит взгляд на сгорбленную фигуру на стуле. В полутьме лица не видно, но он знает, что это Намджун. Судя по всему, они в комнате вдвоем. — Не пытайся двигаться. Твои раны еще недостаточно закрылись, а ты и так во сне дергаешься постоянно. Хосок, уже собравшийся подняться на локтях, замирает и расслабляется. Голова падает обратно на подушки, шея изгибается неудобно из-за высокого положения тела — он полусидит на них. В горле пустыня, и сухим языком он просит воды, а в следующую секунду чуть не давится жидкостью из поднесенного к губам стакана, потому что Намджун, как всегда, неосторожен. В итоге треть выливается Хосоку на грудь. Намджун откидывает промокшее одеяло, ладонью вытирает воду с подбородка и шеи Хосока, осматривает его тело. Хосок тоже опускает взгляд. Бинты туго стягивают его грудь (вот почему неудобно дышать), красное пятно проглядывает между слоями ткани. Кровь. Намджун замечает тоже, уходит из комнаты, возвращается с тазиком теплой воды и новыми бинтами. Осторожно сняв повязки, он осматривает рану. — Шов разошелся, — заключает он. Хосок пялится на грубый свежий шов, торчащие нитки и стянутую кожу, между соединениями которой сочится кровь. Похоже, это произошло давно, раз уж бинт успел пропитаться до верхних слоев. — Не бойся, сейчас все переделаю. Но лучше не смотри. Больно не будет, в тебе лошадиная доза морфина. Судорожно вздохнув, Хосок закрывает глаза и стискивает одеяло в кулаке. Он слышит щелканье ножниц, чувствует, как Намджун вытягивает нитки из его тела, а через некоторое время заново прорывает кожу иглой. Странные и неприятные ощущения, особенно когда толстые нити трутся о кожу, натягивая ее; Хосок хочет, чтобы это быстрее закончилось. Еще ему хочется узнать, что же все-таки произошло. Когда Намджун заканчивает, он пытается спросить, но тот бесцеремонно переворачивает Хосока на бок и осматривает рану на спине, только после этого опуская обратно на подушки. — В тебя выстрелили, — объясняет Намджун, пока накладывает бинты. Ему пришлось помучиться, чтобы смочь усадить Хосока в нужное ему устойчивое положение: тело, накаченное морфином, словно мешок. — Пуля прошла насквозь, зацепила печень, но ничего, что выходило бы за рамки моего жизненного опыта. Когда уже Чонгук найдет хирургический набор, а? Я устал зашивать обычными нитками и рвать кожу швейными иглами, заливая внутренности нанораствором. — Что с… — удается выдавить Хосоку, несмотря на кашу в голове. Чем дольше он остается в сознании, тем хуже ему становится. Он кашляет от все еще сухого горла, делает пару глотков из снова наполненного стакана — в этот раз Намджун не пытается его утопить, на том спасибо — и не находит в себе силы шевелить ртом. Благо, что Намджун понимает его с полуслова. — Не поверишь! Мы поймали парня, пока он пытался затянуть тебе прострел, — Намджун громко смеется, сотрясаясь всем телом. Хосок морщится. — Посадили его в подвал. Не смогли ни слова вытянуть. Чонгук хотел переходить к жестоким мерам, но я решил дождаться, пока ты не очнешься. Хорошо. Очень хорошо. Их жертвы не были напрасными, как и силы, план не сорвался, несмотря на все обстоятельства. Хосок чуть не умер не просто так. Плохо, что их целью оказался Чимин, потому что теперь он, скорее всего, ненавидит Хосока, несмотря на все, что их связывает. Нет, именно потому, что между ними было. Он злопамятен, а Хосок совершил слишком многое. Они оба подорвали доверие друг друга. Жизнь заставила их предать. Хосоку требуется почти неделя, чтобы встать на ноги. По его приказу Чимина оградили от Чонгука, когда последний влез без спроса к нему в камеру, и в итоге они подрались. Что добавило Намджуну немало хлопот, как исполняющему обязанности лидера, пока Хосок лежал полутрупом на кровати. Не то чтобы в их трио кто-то еще мог занять эту роль. А Чонгук — малолетний долбоеб, насмотревшийся фильмов и считающий, что ему все сойдет с рук. — Я понимаю, что тебя злит его молчание, но насилием ты тем более ничего из него не выбьешь, — Хосок ненавидит читать нотации. Особенно Чонгуку по поводу отношений с другими людьми. Когда уже он научится не срываться? — Наоборот, теперь все может быть хуже. Прекрасная работа, Чонгук. Чонгук вжимает голову в плечи и слегка краснеет от стыда. Хосок рад, что у него есть понятие совести, на которую он может давить. У Чонгука нет рамок поведения, ты ведь его с улицы подобрал. Ну да, точно. Зато он может достать любую вещь, приготовить съедобный суп из очисток и пролезть даже в самые труднодоступные места. Хосоку приходится в очередной раз напомнить себе, почему он держит этого пацана рядом, несмотря на все его выходки. — Я запрещаю тебе вообще контактировать с ним, — выносит вердикт Хосок. Кивнув в согласии со словами хена, Чонгук помогает ему подняться. Хосоку еще тяжело менять положение тела в пространстве, хотя он быстро восстанавливается, спасибо всеисцеляющему нанораствору. Ходить он может уже сам, опираясь на стены, и от самодельных костылей Намджуна отказывается: нечего тратить ценное время, за которое они могут насолить Организации, на физиотерапию. Только на лестнице приходится быть максимально аккуратным, чтобы не слететь со ступенек. В подвале темнее по сравнению с остальным убежищем. На самом деле, никто не собирался использовать его для содержания пленных, поэтому и дополнительного света сюда не провели, решив, что тусклой лампочки на потолке остаточно. Всего месяц назад все здесь было завалено нужными и не особо нужными вещами, которые Чонгук исправно приносил с каждой вылазки. А когда был разработан план по поимке информационного посла Организации, парни втроем разгребли помещение за несколько ночей и организовали камеру содержания, усовершенствовав входную конструкцию металлической дверью с бронированным стеклом и коваными решетками, прочно вмонтированными в потолок, которую снести без определенных аугментаций не представляется возможным. Сами проверяли. Чонгук к тому же запитал электричеством металлическую лестницу, ведущую из подвала, и сразу же благополучно забыл об этом. А когда крикнул Намджуну щелкнуть выключателем наверху, то поджарил свою протезированную ногу, шагнув на ступеньку, и вырубился на несколько минут. Намджун отключил все аугментации Чимина, оставив ему основные органозамещающие функции. Только зрение не удалось сохранить; искусственные глаза оказались новой модели с усиленной от взлома охраной. Снимки всех важных документов хранились в микроскопических отделениях памяти прямо под сетчаткой — для информационного посла глаза были буквально самым дорогим, и Организация никогда не скупилась на них. Так что Намджуну не оставалось ничего, кроме как полностью заблокировать работу глаз. В ту ночь пару недель назад Хосок впервые видел аугментированные глаза Чимина. Он даже подумал, что обознался, настолько иным стал его взгляд. Само лицо за годы не изменилось, лишь пухлых щек больше не было, что придавало Чимину холодности и замкнутости, а опущенные уголки губ создавали впечатление, будто он не умел улыбаться. Когда они были вместе, Чимин улыбался каждый день. Хосоку до сих пор снятся нежные карие глаза, от которых он не мог никогда отвести взгляда — ни на солнце, когда они становились цвета молочного шоколада, ни в темноте, где они были почти черными. Ему снится милый смех с глуповатым заиканием в конце, как маленькие руки крепко держат его собственные, как мило выпячиваются во сне пухлые губы. Снится, как тишину ночи разрезает резкий хлопок выстрела во входную дверь, и первое, что видит распахнувший глаза Хосок — искаженную от ужаса гримасу у Чимина на лице, гротескно острую в приглушенном неоновом голубом. Он что-то кричит, пока Хосока хватают под мышки и грубо вытаскивают из кровати, выворачивают ему руки и так и тащат из квартиры на дождливую улицу в одних трусах и домашней футболке. Фигура Чимина маячит у подъезда, в обреченно висящей руке у него пистолет. Хосок надеется, что тот не простудится стоя в луже босиком. Дальше всегда идут смутные воспоминания о днях перед судом, как его держали в тюремном блоке, как допрашивали, избивая до крови и синюшных боков, даже сломали несколько ребер. Но по силе боли все это не сравнится с тем, как разорвалось его сердце, когда он встретился с Чимином в последний раз. Тот сидел по другую сторону бронированного стекла, не улыбался, даже не смотрел особо Хосоку в глаза, упершись взглядом в глубокую царапину на металлическом столе. — Чимин? — осторожно позвал Хосок. Чимин дернулся, но взгляда не поднял. — Почему ты ничего мне не сказал? — Хосок никогда не слышал столько горечи в голосе Чимина. Мысль, что это может быть их последняя встреча, заставила его запаниковать, и все вменяемые объяснения разом исчезли из головы. Он просто затуманено смотрел, как Чимин поджал губы, встал, не дождавшись ответа, и ушел навсегда. Хосок останавливается перед дверью камеры. Ворох непонятных чувств поднимается от живота к груди, будто взбаламученный ил со дна реки, и в горле резко начинает першить, а дыхание перехватывает. Хосок стоит прямо напротив стекла, рассматривает слегка размытую фигуру Чимина на кровати, теребит облезшие края ключ-карты, не решаясь войти. Что ему говорить? Как себя вести? Насколько сильно Чимин возненавидел его за эти годы? Захочет ли он вообще общаться? Скорее всего нет, но у них нет иного пути. Нужно добыть информацию. Сделав глубокий вдох, Хосок вставляет карту в замок, чуть ли не ломая ее от напряжения, отодвигает дверь и входит в камеру. Чимин никак не реагирует. Он продолжает лежать на спине с закинутыми за голову руками, но глаза у него открыты. Хосока ужасает их пустота; они не выглядят человечными, созданные в первую очередь с целью сканировать, хранить и передавать информацию, а не заменять потерянный орган. Он отчетливо видит биолинзы: радужка неестественно серебряного цвета с металлической каемкой вокруг зрачка и на наружном крае, и кажется, будто даже белки слишком яркие. — Ты так и будешь смотреть или все же начнешь меня бить? — раздраженно спрашивает Чимин, усаживаясь на кровати. Он собирает руки в кулаки и поднимает их перед собой в боевой стойке. — Я не собираюсь тебя бить, — на секунду у Хосока коротит мозги, но он быстро вспоминает, что Чонгук сотворил пару дней назад. Похоже, Намджун не рассказал Чимину об ограничениях Чонгука. — Никто больше не будет применять насилие. Судя по выражению лица, Чимин больше удивлен встретить Хосока: он поднимает брови, но сразу же поджимает губы и заметно холоднеет, скрываясь обратно в своем пузыре. Руки он опускает. Хосок замечает выразительный синяк на скуле и разбитый угол рта. Зная, что Чимин не видит, он все равно старается не смотреть в упор, потому что раньше Чимин всегда смущался, если Хосок уделял много внимания его ранам. Уже ничего не будет как раньше. — Нам нужна вся информация, которую ты получил на последнем собрании директоров, — Хосок сразу переходит к делу. Он знает, что ее просто так не удастся получить, и Чимин это тоже знает, поэтому лишь смеется. — Тебе ведь прекрасно известно, что меня убьют, если я скажу хоть слово. А у вас даже нормального хакера нет — никакой защиты. Как только вас обнаружат, можешь попрощаться со своей командой. Хосоку не нужно об этом напоминать. Вообще-то, он как раз начал заниматься поиском хакера, но полученная в живот пуля немного отодвинула планы. Юнги даже пообещал познакомить его с одним талантливым парнем. — Правда, не знаю, насколько вас можно назвать командой, если ты постоянно держишь беснующихся псов за ошейники, чтобы они не вырвались и не натворили дел, — Чимин указывает на синяк на скуле. Хосок стискивает зубы от укола совести. — Проще их приручить, не так ли? Или у тебя нет на это способностей? Чимин отлично умеет залезать под кожу. Поэтому Хосок всегда боялся его злой стороны: он расчетливо ударит по самым большим слабостям, высмеет, раскрошит всю уверенность в себе и оставит умирать в осколках собственной гордости. Резкий взгляд, подвешенный язык и быстрая рука — полный набор информанта. Хотя сейчас один из пунктов вычеркнут, другие два, похоже, решили его скомпенсировать. — С Чонгуком сложно. Его никто никогда не воспитывал правильно. — Так его зовут Чонгук? Приятно познакомиться. Передай ему мои извинения за то, что в прошлый раз я называл его уебком. Хотя нет, он сам виноват. Опустив голову, Хосок чувствует себя бессильным. Он никогда не мог удержать свои позиции перед Чимином, особенно когда тот был зол. Сейчас все еще хуже. Хосоку хочется выбить все нахальство из Чимина и одновременно с этим упасть на пол и расплакаться, словно двухлетка, которому запретили есть конфету до обеда. Еще и рана разболелась от нахлынувших эмоций. — Он уже понес свое наказание, — тихим голосом говорит Хосок. Он поднимает глаза на лицо Чимина, лишенное каких-либо эмоций, и пугается его холодности. Глаза — зеркало души, как говорят. А они у Чимина отражают его опустошенную предательством Хосока душу. Для Хосока нет ничего ужаснее, чем смотреть в эти нечеловеческие глаза. Он чувствует, как все его нутро рвет. Тошнота подкатывает к горлу. Спина начинает потеть. Кажется, у Хосока поднялась температура от перенапряжения. Ему стоит прилечь. Не говоря больше ни одного слова, он выходит из камеры, захлопывая за собой бронированную дверь. Замок противно пищит, оповещая о блокировке. В ту же секунду отключается напряжение в лестнице. Мысль о том, что Намджун сейчас стоит наверху, что именно он выключил электричество, слыша все, что происходило в подвале, странно тянет виски. Хосоку хочется быть с Чимином наедине, спустя семь лет разобраться в своих и чужих болезненных чувствах. — Ну как? — спрашивает шепотом Намджун. Хосок лишь качает головой. Губы чешутся в желании закурить, а руки — в желании придушить всех вокруг. Но сил хватает только на то, чтобы щелкнуть переключателем тока.