светяшки

его сны аккуратно, петелька за петелькой вплетались в реальность, и граница эта тлела на закате, ее жадно съедало сумасшедшее солнце, а луна ему все приговаривала, что нужно успеть, пока не станет совсем темно. и тогда мягкий свет нитями гипноза подплетет это невесомое кружево иллюзий, что накроет разум, туманами заведет в лес, из которого не найти выход дилюк знал, что это сговор, но он был согласен. согласен бродить по нескончаемым тропам, затянутым полупрозрачной вуалью. согласен искать непонятно что — что-то, что у него забрали, заставили забыть. оно слабыми вибрациями на грани между забвеньем и реальностью отдавало куда-то в самые недра его памяти, покалывало в мозгу, и он хочет. желает. бредит тем, чтобы найти это оно тянет его, манит, дразнит и подзывает пальцем, а затем убегает еще дальше в глубины этого леса. дилюк понимает, что найди это, и он станет целостным. он будет идти, пока не сотрет себе ноги о землю. будет ползти, если этих ног не останется, потому что — я хочу еще. пожалуйста, покажись мне еще хотя бы на мгновение, я прошу, — он сипит, скулит, вымаливает эту размытую тень — чей-то силуэт — показаться за деревом, как сотни снов-интоксикаций назад. это было мутное явление с размытыми контурами, почти грязь из осколков чего-то несуразно-выдуманного, но оно отзывалось, неохотно подсказывало, что где-то им будет суждено встретиться, и дилюк готов идти на встречу он переступил через свою гордость еще в начале этих снов-опьянений морфином, и все, чего он действительно желал здесь — это почувствовать присутствие кого-то особенного еще. он один слишком долго, и не тронуться умом, бродя по нескончаемым тропам, было почти невозможным. дилюк просил, падал на колени от усталости и складывал руки в мольбе, обращаясь к небу, что затянул здешний туман густой и больше похожий на дым чувство близости — обернись, оно точно в той роще — заставляло идти снова и снова, и он готов к тому, что сегодня тоже не найдет свою истому. его обманывало здесь абсолютно все: издевалось и смеялось от его беспомощности, но наваждение не покидало, оно будто шло за спиной, любовно гладя плечи, или же плелось где-то, ступая ровно на шаг вперед, стоит дилюку подобраться поближе пробуждение из раза в раз больно било по вискам и выдергивало его из скопления хаоса, в котором нужно навести порядок, а засыпание было началом; замкнутый круг. и даже если дилюк свихнулся, ему было плевать, потому что там было все, чего он желал. но он никогда не вспоминал об этих поисках и о своих желаниях днем. поэтому солнце жадно ело, а луна его спешила, а потом она же и развешивала эти сети-ловушки, в которые он попадался сам, намеренно теряя бдительность. потому что его загипнотизировали, и вновь тропа-одна-вторая-тысячная — не ищи меня. слышит просьбу и рвется туда, откуда шел звук, а он изливался из каждой трещинки на коре этих мертвых деревьев — почему? почему? почему я не должен искать? разве я заслужил заточения здесь? объясни, почему…— дилюк валится на землю, закрывая глаза. он гладит иссохшие корни, и пытается через них донести наваждению боль, что его изматывает — потому что я вижу, как тебе плохо — обрывки фраз такие слабые, что их еле можно расслышать. будто воля крошится на куски от этих слов; неясно, чья — дилюка или наваждения? — мне плохо одному, и все. сейчас, и каждый раз, когда я здесь, мне плохо только потому, что рядом никого нет, — он запоминает каждый шелох внутри, потому что теперь это что-то вышло на контакт, — я устал быть один.

«опять пустота»

даже секунды в присутствии этого феномена дали ему долгожданное облегчение. и он пройдет еще одну бесконечность поисков, он повернется на этом фантоме, что дарует чувство безопасности и легкости, потому что нужно бежать

«от кого ты бежишь, пацан?»

***

годы смазались в какую-то отвратительную какофонию из сломов и потерь, и даже жара не так угнетала, как пустота в голове — будто кто-то аккуратно вырезал кусок за куском этой гадости. и юноша вроде как должен был быть благодарен за это буквально благословение, но с каждым вырезанным кусочком картина перед ним начинала плыть еще пуще, и в конце концов, он знает наверняка, она станет маленькой ссохшейся корочкой масла с трещинками, еле держащаяся на пустом холсте. он не хотел этого, он боялся. дилюк не терял память, нет. он помнит первый ожог, который нанес себе сам, когда получил свое виденье. он помнит папину руку на макушке, лозы винограда и унисон детских писклявых смешков — его с братом смешков. он помнит кавалерию, помнит давление в лопатках и рыцарскую выправку, помнит кровь, кровь-кровь, так много крови и бьющие по напряженной спине капли-слезы — свои и неба, помнит дрожь в руках и взрыв, ослепивший на секунды. помнит иллюзию. помнит, как она облизывала лезвие меча, помнит силу. и свою цель дилюк тоже помнит. но он не чувствует, все это словно есть, но за стеклом. он может посмотреть, он может прогнать эту нуар-пленку хоть тысячи раз, но смотреть на шум и дерганье замыленных кадров было удручающим занятием, поэтому он палил ее, смотря на то, как она тлеет, — как линия заката, которую жрет это, блять, до жути жадное светило — а потом поднимается вверх в виде битых осколков витражей. черные, в копоти — огарки. дилюк смотрит на это, замирает и вздохнуть не может. зрачок растекается густой лужей, почти поглощая красную каемку, и сужается, как будто время отмотали назад — черные лепесточки-тонкие полупрозрачные, и вздымаются вверх. «кто это. кто ты. я вспомнил. я помнил это каждый поджог. почему я упускаю тебя? я хочу схватить тебя за руку, но ловлю лишь пустоту. ты убегаешь. нет, ты избегаешь меня. почему? почему я не? ничего не понимаю» он сжег так много. дилюк жег траву, бумагу, фотографии. дилюк также сжигал поля, и кажется, что его однажды зацепило, и он тлел там же, среди теперь уже пустырей. отречение, люди без лиц, погоня за крошками информации, догадки, и эта иллюзия, бренчащая в кармане — все это было одним большим затянувшимся сумасшествием, в котором ты можешь только плавать и держаться за бортик плота, потому что сил взобраться попросту не осталось. если бы он мог, он бы уже давно утонул, но кто тогда ответит на его вопросы? эти сны были мелким песком, и он пропускал их сквозь пальцы. на коже, в трещинках узора подушечек оставались какие-то несчастные крупицы. он хотел целостности, а эти пески оказались зыбучими, и он почти что закопал себя, если бы тот случай в ли юэ с засадой от фатуи. и эти частички черные, полупрозрачные, почти невесомые. он бредил. он сам сжег здесь все до тла, какие к черту цветы, что вспомнились совсем ни к чему. он увядает? но ранение ведь не смертельное, тогда почему перед глазами стоит эта светящаяся пыльца, которая сыпется из бутонов светяшек? дилюк чувствует такую адскую тяжесть в груди, ему точно сломали ребра. так трепетно-тревожно: это чувство возникает, когда ты не знаешь, что произойдет наверняка, но знаешь, что оно непременно как-то повлияет на тебя. пальцы разжимают рукоять меча, и он вытирает с лица копоть в перемешку со сгустками крови — непонятно, своей или чужой, и глядит а там это чувство. и кажется, что все двенадцать пар размолотило в пыль. и он. «кто это?» — ты — я.