светяшки

дилюк пролежал в лесу с увядшей светяшкой в руках до первой мешанины из темного грустного синего и светлых мазков с бледнеющими звездами. нужно идти домой и тихо пробраться в кровать, а тело пригвоздило к земле штырями досады. — я хочу встретиться еще, мне не нравится твоя грусть, — мальчик кладет цветок у корней древа, с кроны которого на него смотрели глаза-янтарные капли, черчя по детскому лицу интересом и опаской. кровать теплее земли, мягче и роднее. кэйа сопит, но дилюк знает, что тот не спит: —кэйа, ты врушка. мальчик подрывается и шипит, хмурясь: — почему ты не был дома? я искал тебя, придурок, — сжимает одеяло в ручках, — я переживал. дилюк улыбается сонно и падает на подушку, потягиваясь. дома куда лучше, чем в холодном лесу. дома папа и брат, тут не страшно, не одиноко. тут по ребрам не скребут и слезы на глаза не наворачиваются от гадкого чувства — а тебе все расскажи, — смеется в подушку, — спи, я ведь цел, я дома. мальчик уснул крепко. сон был вкусным десертом под конец этого долгого дня, он забил своей сладостью неприятную горечь, что оставила за собой та встреча с кем-то удивительным. мягкие пуховые облачки и поле дивных цветов, что он оглядывал с интересом. трава в этом поле нежно касалась его, как теплые руки кого-то доброго и заботливого. он смотрел на солнце, что лениво светило, а в глазках его танцевали блики-зайчата, бегая от края до края — тепло и хорошо. дилюк все думал, почему небо кажется таким близким — рукой ухватишься и стянешь. а что там, за ним? он не хотел знать. мальчик встал и осмотрелся, цепляя взглядом парящие сбитые, как пенка на молочном коктейле, стайки облаков и это ввело его в чистый восторг — он так высоко! радость захлестнула его и уносила все дальше, показывая невиданные просторы. тут было сказочно, иначе не скажешь. мальчику казалось, что нога человека здесь не ступала, это место казалось чей-то большой тайной, в которую его поневоле посвятили. что ж, он умеет хранить секреты. на одном из пиков он увидел расплывчатый силуэт: это не было попыткой спрятаться. скорее всего, этот человек просто нашел место покоя и отдыхал. страшно стало только тогда, когда он оказался так близко, что смог разглядеть наряд и маску, висящую на штанах. — не надо меня бояться, я не наврежу тебе. тот загадочный юноша лежал на массивной ветви дерева, расслабленно свесив руки. от него веяло спокойствием и теплом, а еще казалось, что он чем-то немного взволнован: — это мое извинение, — повернулся к дилюку и оглядел, примечая растерянность в больших глазках и скованность — завел руки за спину и начал ковырять землю носком туфель, краснея, — за то, что напугал тебя. прости. — это ты прости, ведь тебя потревожил я, — дилюк закрывается, горбясь, и ему так неловко. сяо еще раз обращает свой взгляд на мальца и по-доброму хмыкает, медленно прикрывая глаза. он просит его хорошо провести время здесь и больше ни о чем не волноваться. дилюк поднимает голову и смотрит на того с такой искренней радостью, что на душе теплеет — алатус раньше и представить не мог, что простая улыбка может добраться до его глубин и осветить их, согреть нутро. он понял, почему тогда, когда впервые увидел пацана, остановился и наблюдал: его свет, переливающийся в красных волосах, отражающийся от опаленных у краев ресниц, он манил. этот ребенок был сплошным потоком чего-то невероятно светлого, доброго — как гавань для кораблей на его землях. мальчик вновь стушевался, а затем встряхнулся, и спросил о их встрече. алатус думал, как бы ответить, чтобы вопросов было меньше, ведь он сам толком и не думал о том, почему за столько лет решил пройтись по мондштадту. — земли, в которых ты живешь, дают мне чувство спокойствия, понимаешь? — глаза прикрыты, и он почти окунается в дрему, но продолжает: — и еще, мне было интересно узнать, как все поменялось, — сяо легко спрыгивает с ветви на землю и садится на корточки, жестом руки приглашая дилюка подойти ближе, — а потом ко мне подошел малец с красными волосами и начал рассказывать о местных цветах. адепт улыбается легко и расслабленно, вспоминая, как не почувствовал присутствие кого-то постороннего и был готов обороняться от ребенка в ночной рубахе. дилюк подходит и вскарабкивается на спину сяо, руками цепко хватаясь за плечи, а затем добавляет тихо: — это были светяшки. сяо хмыкает в ответ, запоминая название, и спрашивает, не боится ли пацан высоты, на что получает твердое «неа», а после этого легко отпрыгивает от земли, зависая в воздухе ненадолго. он слышит восторженные крики сзади и добавляет, что держаться следует крепче, а потом взмывает еще выше, пролетая чудные массивы каменных пород: они переливаются золотом, светятся изнутри, их обточило само время, а красная листва создает причудливые узоры игрой света и теней, и это было до искорок перед глазами красиво. вода шелком разливалась и поила землю, а трава приятно гладила щиколотки, когда они решили приземлиться на одной из гор. дилюк не знал, что это за место, не знал своего спутника. он только знал, что это было опасно — отец давно его научил тому, что с незнакомцами нельзя водиться, но он совсем не чувствует ее, опасности, сейчас. он будто нутром знает, что этот парень его не обидит. и ему хотелось довериться, хотелось подружиться. сейчас того гадкого чувства в груди не было, но шлейф проносился за ними двоими по ветру. оно не давило, но всегда показывало свое присутствие сяо смотрит на небо, что рдело на глазах, и понимал, что пора прощаться. «всего лишь посмотрим на начало рассвета, и я уйду» хотелось, чтобы рассвет не наступал. хотелось растянуть этот момент тишины и спокойствия, когда ты не чувствуешь себя одиноко, хотя бы еще чуть-чуть. в голове его проносились какие-то смутные воспоминания, где он маленький, но они поплыли по контуру и стали бесцветными, почти прозрачными. а их так хотелось разглядеть и вспомнить все. он украдкой глянул на пацана рядом, и видел, как в его огромных глазах разгорается ленивое зарево; оно озорными огоньками переливается в этой доброте и наивности, присущей детям сяо опустил голову и задумался о том, почему решился на этот шаг, в его душе засело сомнение: впустить человека в свое пространство, пойти на контакт с ним — все это было так чуждо, непривычно. возможно, адепту было слишком одиноко. возможно, этот ребенок напоминал ему о чем-то из прошлого, что он уже растерял в памяти, а может, нарочно обронил. возможно даже, что — нам пора. дилюк ведет голову на звук холодной фразы, а видит только темноту перед глазами. чувствует копошение со стороны и прохладу: — дилюк, вставай, нам пора! завтрак ведь остынет, — кэйа сдергивает одеяло с брата и тормошит того за бока, хихикая с сощуренных глаз и непонятного бормотания. мальчик резко подскочил, чуть не впечатавшись лоб в лоб с кэйей, и смотрел так растерянно куда-то сквозь, чем немного напугал младшего. — ты чего?.. кошмар приснился? — мальчик обеспокоенно лупает глазками, а затем тормошит волосы на голове брата, ободряя. — я не помню, — дилюк смотрит на кэйу с полными удивления и непонимания глазами, и повторяет: — я не помню, кэйа. совсем ничего не помню.