Gangsta boogie!

Щелчок, полный жестокости и раскаяния на секунду звучит в комнате - и теперь в ней только Ричард; потому что Ричард беззащитен перед своими братьями, потому что он не стал бы убивать их. Первым. Без повода. Щелчок - шейных позвонков - это его звук, проникающий под слои обожжённой кожи и растекающийся по новой, донорской крови багряным, всё гуще чернеющим ядом в вине. Принятом им из рук его младшего брата. Его Коннора, которому он доверял больше всех.

***

Первым шагом... Становится шагом, который он делает от трупа своего старшего брата. Грудина Кеннета, развороченная выстрелом в упор, ничем не отличается от разорванных голов его охраны - потому что смерть пуста и простата. И бесконечна. И Кеннет бесконечно мертв; теперь. Потому что он жаждал забрать себе наследие Андерсенов - вырвав из окоченевших рук его отца или расплавленных в кислоте останков его матери. Или тётушки Эдит. А за свою мать Ричард убил не только Кеннета.

***

Но всё-таки первым звуком был не щелчок.  Первым был хрустальный звук голоса его матери - благодатный, полный ласки; звук последней надежды и неисполненного обещания, когда она укачивала на своих руках последней колыбельной главу своей охраны, истекающую кровью на платье для прогулок в саду - изрешеченную двумя очередями до сквозных ранений сквозь два бронежилета.  За день до того, как убили и её саму. Хотя Меган Рид. Глава охраны - ей не нужно было, и она не умела петь - но если бы умела, то пела бы так же, как говорила. Она бы пела на струнах чужих голосовых связок, когда вырывала их с хриплыми смешками и закрывала глаза своему сыну - который всего раз был представлен Ричарду;  Её окровавленные руки, полные жил и вен, оглаживали щеки Гэвина, едва ли потерявшие детский жир - пока его собственная мать закрывала ричардовы глаза своими тонкими, ледяными пальцами.  Нельзя видеть своего главу безопасности пока нет опасности - вот что Меган пела чужими пальцами и безучастными глазами, когда направляла руки Гэвина в глазницы тех, кто недосмотрел за похищением Ричарда и тех, кто закрыл в одном помещении будущего главу Андерсенов и его ещё не выдрессированного главу охраны. Гэвин и Ричард - тогда ещё сторожевой щенок на дрожащих лапах и маленький принц преступной империи. До того момента они ни разу не были предоставлены друг-другу - Ричард заканчивал учёбу в лучшей частной школе штата; Гэвин же проходил дрессировку где-то в младшей школе бойцовских псов. Меган Рид пела бы словно Эдит Андерсен - лишь для Ричарда, медленно погружая в ледяную воду руки Гэвина, запачканные кровью тех, кто пытался вытащить Ричарда из комнаты, где их держали. Меган Рид пугала его с самого детства, но его мать любила её больше чем отца, больше чем его братьев и целый мир, и черный омут её глаз тогда светился, словно на улице звенели рождественские колокола - она ласкала узкой ладонью его плечи, пока Гэвин послушно смывал со своих запястий кровь под руководством Меган. Пока невесомые движения рук Меган дробили кости тел, оставленных на допрос.

***

Второй шаг, сделанный Ричардом на ржавой лестнице клуба в самый грязный подвал пригорода, ослепляет его болью. Жгущей кисти, охватывающей запястья и выворачивающей суставы из сочленений до самых предплечий. Эта боль обнимает его мышцы и скручивает их - судорожно, больнее чем когда Коул и его охрана методично наталкивали его руки осколками, в нелепой имитации лопнувшего изнутри зеркала;  Больнее чем катетеры в венах, поставленные Коннором только для того, чтобы вся Ричардова кровь успела вытечь быстрее, чем он сможет высвободить руки, привязанные к крюку над его головой.  Боль закрывает его глаза словно солнцезащитные очки, - темной пеленой, не позволяя смотреть на грязь вокруг него; горы оружия и боеприпасов в ящиках и пакетах; на расфасованные наркотики; на зип-пакеты с подписанными номерами - для каждого дилера, в каждый район. Боль целует его руки словно Гэвин - и вгрызается в его пальцы зубами Гэвина, давно замененными протезами. Боль притирается к нему уже-совсем-не-младшеклассником, едва достающим до его груди, не то, что до его воротничка-стойки на бунтарской куртке старшеклассника - и лезет в него своими натертыми и мозолистыми пальцами, изувеченными шрамами от тяжелой дрессировки. Боль - всем своим естеством, смешливым и необычно жестоким, шрамами по глупому лицу - соединяется с ним в болезнетворный симбиоз, а потом исчезает. Как Гэвин. Которого он полюбил как его мать полюбила главу своей охраны - как Меган и Эдит, так Гэвин и Ричард. И теперь Ричард стоит в самом верху лестницы, ведущей к черному ходу самого отвратительного в городе клуба-борделя; где единственный раз был замечен мальчик Ридов... И ничего не чувствующим руками тянет на себя дверь - хромированный кейс задевает его колени и гулко стукается металлом о металл. Ледяной компресс на внутренней поверхности бедра чистит голову похлеще выстрела - может от того, что выстрел тогда дал осечку.   В духоте клуба, обволакивающей тело жаром причастности, стробоскопы лезвием режут слипшиеся веки, вынуждая открыть глаза, вынуждая посмотреть поверх очков на извивающиеся тела; на завсегдатаев у бара с такими же как у него глубокими провалами под глазами. Всё-таки освещение в клубе ни к черту - Ричард морщится от лазерных точек, въедающихся неестественными цветами в глаза и ведет плечом в сторону. Видела бы его его мать.  Или слышала бы. Он знает что играет в клубах - он бывал там; посветить новыми часами или выгулять младших братьев То, что звучит здесь... Не качает, не отвлекает; не глушит омерзительность освещения и запах сношающихся тел. Музыка для торговли. Чьи-то девушки начинают стриптиз наперебой со стриптизершами - охрана гроздьями снимает из с шестов; хастлеры в открытую потряхивают зип-пакетами - подходи, бери; с такими нельзя быть сговорчивыми или милосердными. Такие сожрут его - Ричард думает что у него есть все основания подозревать. Потому что у него нет охраны, у него нет защиты и его главенство над семьей Андерсенов условное до боли от разодранного до трахеи горла. Кислота на ужин - и пули на завтрак каждому, кто допустил. Ричард непроизвольно тянется к жёсткой стойке на его шее, надёжно скрывающей бинты и предотвращающий любые попытки задушить его ночью - и опускает руки так, что на него начинает щурится охрана. Клуб - скорее бордель, скорее место, где на торгах продают чьих-нибудь пропавших детей; вроде его одноклассников. Частные школы, никто и никогда не знает за кем приехал черный бронированный кортеж.  Бордель - с неоновой вывеской "клуб" - змеится коридором с тревожной подсветкой, бликующей по его ботинкам на каждый третий шаг. Пока он идёт по гладким плиткам музыка начинает теряться за его спиной - Ричард оглядывается затухающему звуку, перебирает в голове маршрут и его цель - пока под тугие бинты на его груди не врывается совсем другая, тяжёлая и гудящая в зубах и шевелящая волосы музыка.

***

На четвертый шаг, сделанный сквозь поливинилхлоридную штору, залитую золотым из баллончика, ему открывается освещенной алыми стробоскопами круглое помещение. Центральное место занимает огромный бокал высотой два метра, не меньше;  В нем пенится шампанское; в нем извивается обтянутое ремнями и лентами тело женщины - расплескивая алкоголь вокруг, съедая его запахом любые запахи и скрип то ли грязных полов, то ли диванов. Какая-то сука в белом топике с глубоким декольте... Её вязкие руки почти случайно шарятся по его груди - но все равно оттягивают шарф с его шеи и едва ли не душат, затягивая все сильнее и сильнее -  Понимание, искаженное его воспаленной кожей, чувствующей каждое касание кондиционерного воздуха; его рассудок почти-что-душевнобольного, пред-последнего-кажется-единственного наследника империи Андерсенов, рисующее угрозу жизни там, где её нет. Или, все же есть? Затянутая в белое; сука с декольте не жалеет сил, принуждая, вынуждая его склонить к ней голову - пока он не отбрасывает её руки с рывком за её взмокшие волосы.  Охрана одета в строгое и черное. У той, кто манит его пустыми глазами в место, где покупают людей - белый воротничок и кожаный хлыст. Чьи-то потные руки беспрепятственно шарятся по его пиджаку и он не стряхивает их в брезгливости только потому что в этих самых карманах у него нет пистолета; на всякий случай он запрятан в ботинки - и охрана на входе едва ли заметила его сквозь пульсирующие зрачки, кратерами разрастающиеся в их радужках.

***

Его пятый шаг - шаг к плоскому столу, заваленному скрученными купюрами и припорошенному белым. Просто антураж, не более - Ричард знает как здесь ведут дела; совсем не так. Он приподнимает голову и очки соскальзывают на пол. Шаг назад - и они трескаются под каблуком его туфель, когда он открывает заплывшие кровавой пеленой глаза и звонкий смех слишком энергично пританцовывающей девушки вызывает фантомную, но бесконечно невыносимую боль в связанных и вздернутых над головой запястьях;  Возвращающую его в тот день, когда он чувствовал себя обезглавленной свиной тушей насаженной на крючок.  Едва ли на секунду. Чемодан, брошенный небрежно, не раскрыт - но и он, и охрана перед комнатой и даже сутерерша знает за кем он пришел и сколько готов за него отдать. Она жеманно улыбается, кусает зубами полную нижнюю губу - её грудь порикрыта, но синяки по шее не скрыть так дёшево. Не белым воротничком точно. -Ох, Ричи… Неужели ты захотел девочку?, - она шире распахивает густо подведенные глаза и склоняется над чемоданом, ведя по краю острым ногтем, - Посмотришь всех? Или бери десять! Я сделаю тебе скидку. - Я хочу Рекса. Она мотает головой. Словно Меган - когда одним из выстрелов ей пробило лёгкое, но она всё равно закрыла собой мать. Щурится и трёт глаза, почти извивается перед ним, как тело в бокале.  -А может другого мальчика? Есть подороже, есть симпатичнее… - она взмахивает рукой к шторе, из-за которой вышла, и оттуда доносится едва уловимое перешептывание и перестук каблуков, - Есть практически твой близнец. Ричард вскидывает брови. Тут же морщится от боли в разбитых веках и застывает лицом как цемент. - Рекс. Сейчас, - он кивает на чемодан, - Сумма в чемодане полностью покрывает расходы на его содержание, ваши попытки сделать из него своего пса… И позволяет выкупить любого твоего мальчика.  Она морщится - не от фамильярности, больше от брезгливости и того, что у нее самой до сих пор на руке не зажили швы от откушенного Гэвином пальца. -Мы хотели его усыпить. И он дикий, так что если он заразит тебя бешенством…  Предплечья Ричарда цветут оттенками пурпура, пока левая скула пухнет в черный и ржавый; его губы рассечены осколками, а на шее до сих пор чувствуется чужая крепкая хватка и пара больших пальцев, - но словно паровым молотом по нему ударяет осознание что Мадам Солнце, хозяйка Ночного Неба хочет подарить ему любую свою звезду только что бы защитить от астероида. И Ричард хмыкает. Делает шаг ближе - кривит в усмешке разбитые губы и сплевывает на пол горькую слюну, пахнущую антисептиком и хирургическими швами. -Мне и такой сойдёт. Бешенный. Мадам Солнце - немолодая, некрасивая женщина со следами хронических болезней на всех открытых частях тела - вздыхает и нервно ощупывает плеть, сидящую в креплениях на бедре. Ричард ловит искры электричества на кончике. -Рекса в переговорную!, - зычно рявкает она куда-то за шторку и вновь смотрит на Ричарда с тем, что он неожиданно узнает как искреннее сочувствие, - Может всё-таки Звезду с неба? Они у меня хорошие. Даже медики есть, смогут… обработать. Ричард пожимает плечами. Смотрит себе на руки - разбитые пальцы неровно срослись и теперь совсем не пригодны для пианино. Теперь и незачем; Гэвин петь не умеет, а мать больше не будет играть с ним вместе. -Не надо, Мадам. Рекс… Хорошая собака, хоть и бешенная.  - И твоя, - после паузы произносит она и вскидывает взгляд, ища подтверждения на лице Ричарда - Ричард не даёт ей этого, но всё-таки отвечает. - И моя. Так что зря вы его пытались дрессировать.

***

Он делает шаг назад, когда замечает отражении потолочных зеркал рубленые изгибы чужого тела. -Что, Солнце мертвых, снова снижать зарплату будете?, - едва сломавшийся голосом раздается из-за спины и Ричард оборачивается через плечо. Лицо Рекса рассекается широкой усмешкой, дрожащей и грозящей перерасти в оскал, полный сколотых зубов. Он как-то смог превратиться из старшеклассника с кастетом в обтянутый латексом глок,- Так ниже некуда, и так бьют. Мадам Солнце улыбается в ответ, - извиняюще Ричарду и холодно Риду. Гэвин - Рекс, здесь только клички, - жадно облизывает его горячим взглядом, каждый излом пальцев и каждый наливающийся синяк. И видит опасность.  И вскидывается. Рекс поднимает руку, выкручивает свою кисть, словно ломает большой палец, чтобы высвободиться из наручников. Совсем как Звёздочка Мадам Солнца тупит глаза в наигранной скромности - трое охранников, сделавших шаг из-за ПВХ-завесы не верят этому ни на грамм. Неприкрытая демонстрация силы - вот что делает Рекс, и Ричард удовлетворенно кивает. Он ждал худшего; он ждал изувеченной и перемолотой в кашу груды осколков костей; сквозной дыры в затылке бешеного пса. Но Гэвин - теперь глава его охраны, - цепной пёс, затянутый в трясину проституции. И его непреклонность как плевок в прогнившие души людей в костюмах. Кислотной слюной. Потому что навыки Рекса и сила сжатия его челюстей бесконечно больше, чем все их прошлое морпехов и шоковые дубинки.  Мадам Солнце кашляет - кажется, даже искренне.  Ведёт пальцами по запястьям и охрана, пусть и с промедлением, не спуская глаз с Рекса, выходит за дверь. Он поправляет воротник-стойку и у Ричарда до безумия чешутся руки поправить свою и поправить шарф.   - Чтож, Рекс. Ветер донес из порта слухи что империя Андерсенов потеряла императора… - она ненадолго замолкает, наконец опуская руки; теперь глядя прямиком в глаза Риду. Ричард не делает ничего, но только потому что знает что глаза не предают; предают слова. - Но я вижу перед собой Ричарда. И он сказал мне что ты будешь заменой… Ты же Гэвин, да? Сын Мясницы Меган.  Ричард фыркает - потому что Гэвин глядит на Мадам Солнце пустыми глазами, но жарко касается рук Ричарда, едва отстраняясь и вновь и вновь обводя пальцами бледную кожу, втягивая знакомый запах. Ричард прикидывает сколько Гэвин мог проторчать в Ночном небе - сколько дышал алкоголем, электрошоком и наркотиками.  Выходит почти год. Мадам Солнце затухает. Знает, что догадалась правильно; знает что будет молчать об этом - и пронзительно кашляет белым на стол, словно раздробленными костями. Одна из её Звёздочек выбегает из-за занавески, протягивая в граненом стакане воду и целую пригоршню таблеток. Мадам глотает их - все сразу - и железная, затертая в её руках обмотка хлыста крепко сжимается. Ричард отводит взгляд. Гэвин нет - тупая псина, - и Ричард дует ему в нос. Гэвин прикрывает шальные глаза. А Мадам Солнце, словно нарочно привлекая внимание надрывно кашляет, раздирая сухую глотку красивыми пальцами;  Но рискуя выблевать потроха за туберкулёзным кашлем она словно с переключением тумблера прекращает агонизировать и вновь смеется.  Её смех мягкий - но тревожное дребезжание на границе гортани и раскрашенного алой помадой рта выдает что-то болезненное.  И Ричард, с полным правом владения, сжимает руками иссохшие, но жёсткие бедра; ведёт обожжеными подушечками пальцев по твердому корсету, не скрывающему ни ножевых Гэвина, ни клейма с именем Ричарда над подвздошной костью.  Слушает тихое цоканье из-за занавесок - Гэвин, послушный в его руках, не сводит глаз с Ричарда, но напрягает мышцы, готовый защищать всем, что осталось от его дрессировки и тела. И Ричард смотрит на него в ответ - бесконечно очарованный, получивший гораздо, гораздо больше, чем готовый отдать. Крах империи Андерсенов, наличные из каждого сейфа в поместье - даже залитые кровью десятки из кошелька главы охраны Кеннета - ничто из этого не стоит торчащего из всего Рида пирсинга, выглядящего особенно мерзко. Но Ричард...в слепом порыве он обводит пальцами торчащие из шеи и запястий штанги; едва касается черных проводов, которые держат кольца.  Кончики пальцев покалывают слабые электрические разряды. Наконец, Мадам Солнце хлопает в ладоши - её ногти неловко цокают. -Чтож, Ричард. Продано. - с легочным присвистом произносит она его имя и Ричард, слыша беззвучные, скользящие шаги за своей спиной, переводит взгляд на костенеющего в его руках Гэвина. Охрана, открывшая дверь, впускает в переговорную духоту и запах дешёвого алкоголя. Звук чего-то стриптизного, все время игравшего не периферии, сейчас кажется Ричарду непривычно оглушающим. -Благодарю, Мадам, - вежливо кивает он в ответ и подцепляет Гэвина за злой строгач, удовлетворенный тем, как послушно за его рукой склоняется голова, - Я хочу чтобы вы сняли с него… Предупредительные меры профилактики побега. -Даже поделюсь одеждой, Ричи. И напоследок, - Мадам Солнце оглаживает кейс, смотря на него с каким-то неуловимым сожалением. Как будто она честный человек. - Возьми кейс; Рекс не моя звезда… Он твой астероид. Ричард кивает. Знает, что в его положении от такого не отказываются. Оглядывает заваленный свернутыми купюрами стол, припорошенный белым. Щелкает цифровым замком - напоследок смотря на Мадам Солнце, но та уже оборачивается к занавеске, одними жестами что-то говоря своим Звёздочкам.  Рассеянно касается кромки ножа в открытых ножнах - рассекает собственную кожу, чёрную в беспечном сиянии клубных светодиодов. А потом протягивает руку Гэвину и тот, безо всякого сомнения, лижет его руки и кровь; так грязно, что его тонкие губы пачкаются за их белым контуром, будто подкрашенные помадой. И когда он становится похож на бордельную шлюху, - Ричард тянется к его лицу второй рукой и стирает ребром ладони кровь.