Твои нежные руки

Школьные коридоры всегда были оживленным местом, да и в целом после перестройки Пика Надежды здесь всегда кто-нибудь да прохаживал. Поэтому пустота сейчас, когда Макото задержался чуть дольше, чем нужно было, казалась такой странной… пугающей. И, увы, в данной ситуации, объяснением могла быть лишь чужая удача. — У тебя такие мягкие руки, Наэги-кун. Сбивчивое дыхание Нагито было слишком близко: тот буквально нависал над ним, двумя руками обхватив ладони. Их встреча здесь точно была случайностью, однако каждая клеточка тела почему-то была в странном напряжении. Инстинкты говорили Макото уходить прямо сейчас, придумать любой предлог, но природная вежливость и дружелюбие не давали сделать и шагу. В конце концов, что такого страшного могло случиться, да?.. — Даже просто стоять рядом с тобой — так волнительно! Я не могу выразить, как рад нашей встрече, как рад оказаться здесь… Твоя удача, в отличие от моей, удивительна, Наэги-кун. Хотел бы я иметь хоть немного этой надежды… Шеи касается что-то мягкое — и Макото съеживается от неожиднности, внезапно, впрочем, обнаруживая, что это лишь Комаэда уткнулся в его плечо. Ничего страшного, даже хватка заметно ослабла — однако от чего-то неприятные, мелкие мурашки прошлись по позвоночнику. Сейчас беловолосый просто был похож на уставшего человека, искавшего утешения — да, именно поэтому Комаэда и действовал так, верно? Что-то ужасно гложило его изнутри, дрожь в теле вызывая. Так не пойдет — и Наэги выдыхает тихо, не отталкивая от себя того, кто в нем нуждается. Напротив, его спокойный, мягкий голос заполняет чужое сознание, вытягивая из спутанных мыслей и чувств: — Все хорошо, Нагито. Честно сказать, ты немного напугал меня… Но это не значит, что я не рад тебя видеть! — чужая фигура замерла, перестав трястись. — Если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь поделиться этим со мной. Я буду рад выслушать тебя. Еще некоторое время Комаэда не двигался, затем медленно выпрямился, впрочем, головы не поднимая. Вдруг его плечи затряслись, а тихий, хриплый смех заставил вздрогнуть, сгоняя неуверенную улыбку с лица. Глаза, которые счастливчик поднял на него, были до пугающего глубокими — мутные зеркала, в которых одновременно отражалась и скрытая боль, и восхищение на грани безумия. — Наэги-кун… Я не перестаю поражаться тебе. Ты даешь такому ничтожному мусору, как я, возможность выговориться… Ха-ха! Но тебе не стоило, правда. Это было лишним. — Что ты имеешь вви- Ай! Нагито внезапно с силой перехватил того за запястья, заставляя вскрикнуть от боли и зажмуриться. Снова послышался этот тихий, скрипучий смех, но во взгляде Комаэды не было ничего, что отражало бы причину. Только непонятное, отчаянное желание, заставляющего сделать неловкий шаг назад. — Н-нагито, мне больно! — в попытке высвободиться вскрикнул Макото, пробуя двинуть руками, однако тут же чувствуя резкую боль. — Прости. Прости меня, Наэги-кун, — его искренние извинения вовсе не сочетались с тем, как он стискивал пальцы еще сильнее, невольно заставив со всхлипом втянуть воздух в легкие. — Такой жалкий человек, как я, к сожалению, не может принести ничего, кроме неприятностей! Макото едва чувствовал свои пальцы, не имея даже возможности сжать их в кулак. Нагито сделал шаг вперед, буквально вжав его в стену, а затем неожиданно наклонился, проходясь длинным, нарочито медленным движением по шее языком. От такого все тело вздрогнуло, заставляя вжать голову в шею и отвернуться, лихорадочно пытаясь сообразить, что происходит. Наэги сейчас просто не понимал, с чего вдруг Комаэда перешел к таким… действиям. Не было ничего, никаких намеком или того, что он могу упустить — однако горячий язык Комаэды проходился по коже снова и снова, иногда сменяясь едва царапающими зубами, оставляющими красноватый зудящий след. Наэги хотел бы что-то выдавить из себя, но слова застряли в горле и все, что тот мог, это тяжело дышать, замирая каждый раз, когда это происходило. Его будто хотели съесть, и одно лишнее движение — впились бы зубами не в кожу, а в артерию, вырывая ее. — Прости, прости меня, Наэги-кун… — шептал счастливчик, выдыхая жарко и неровно на чуть покрасневшую шею. Наконец-то оторвавшись от нее, Нагито придвинул к своему лицу руку, уже изрядно онемевшую, и ласково о щеку потерся, прильнул к ней, а затем и вовсе в пальцы зарылся с каким-то извращенным желанием. — Но я просто не могу остановиться… Не могу отречься от надежды, которая так близко… Испуг. Все, что отражали глаза Макото сейчас, но даже так он не переставал надеяться, что все закончится. Пусть все еще внутри отвратительный ком поднимался о того, что с ним сделали, а шея так и пульсировала в местах, где проходился чужой язык, он попытался выдавить из себя улыбку, с искренностью заглядывая в лицо Комаэды. — В-все н-нормально, Нагито… Просто отпусти меня, хорошо? И сделаем вид, что ничего не было. Слишком спокойный взгляд стал немым ответом на это предложение. И даже так холодок прошелся по позвоночнику только после того, как тот подтвердил его догадки: — Ах, прости меня. Вздох облегчения сорвался с губ — кровь резко прилила к рукам, когда Комаэда ослабил хватку, буквально на секунду отпустив запястья. Впрочем, уже в следующее мгновение воздух выбило из легких окончательно: затылок больно ударился о стену, пока руки, скрещенные, своей механической рукой Нагито прижал над головой. Но настоящий страх накатил тогда, когда вторая, теплая и живая, без промедлений скользнула вниз, как ни в чем ни бывало расстегивая ширинку джинс. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет- — Н-нагито, что ты делаешь?! — словно в один момент кто-то вывел Макото из ступора, заставляя всем телом зашевелиться, игнорируя и резкую боль в запястьях, и просто наседающее тело беловолосого, не дающего никак вывернуться на свободу. — Прекрати! Прекрати это сейчас же, прошу тебя! Ответом ему был скрипучий, неприятный смех, словно шифер кто-то тер друг об друга. — Я знаю, что такой, как я, не могу тебя касаться… — рука и дальше ползла вниз, пока Наэги не охнул от неожиданности — холодные пальцы коснулись паха, стягивая неаккуратными движениями белье вниз. — Мне жаль, что тебе приходится терпеть это, Наэги-кун, правда жаль. Макото не мог его остановить. Он пытался оттолкнуть, пытался вырваться, хоть как-то помешать, но все, что чувствовал — это подкатывающую к горлу панику. И всхлип, когда наконец чужая рука замерла, а после обхватила его член, скользя снизу-вверх по плоти и тут же сжимая грубо, заставляя вздрогнуть бедрами и замереть. — Пожалуйста, Нагито, — едва сдерживаясь, чтобы не залиться слезами, проговорил Макото дрожащим голосом, сглатывая ком в горле. — О-отпуст-ти меня. Я не хочу, я… — Я не могу этого сделать, Наэги-кун, — ласковый, заботливый тон только еще больше сбивал с мысли, заставляя поджать губы. — Я должен увидеть это. Должен увидеть, как сама надежда сияет. Резкое, грубое движение — Наэги охает, тут же голову вниз роняя и сбивая дыхание напрочь. Нагито не предупреждает, просто сразу же начинает надрачивать, плевав на всякий ритм и подготовку: просто проходится по члену, затем рвано двигает своей рукой, болезненно, почти невыносимо — и все же это приносит свое удовольствие. Макото ощущает странную смесь отвращения и возбуждения, от которого еще более тошно становится. Он не хочет это чувствовать, не хочет здесь быть, однако под пальцами Комаэды, который на удивление ловко его слабые места выискивает, чувствует, как член встает и твердеет, уже в краску вгоняя. Стыдно, отвратительно, неловко — и все равно колени чуть подрагивают, а тяжелое, сбивчивое дыхание выдает его с головой. — Макото, — беловолосый впервые зовет его по имени, и парень поднимает голову, чувствуя, как слезы на глазах проступают от обиды. — Я так отвратителен. Я заставляю тебя плакать… Но даже так я знаю, что это не помеха тебе, верно? Его движения вдруг становятся еще более энергичными — и только хочется отвернуться, как тут же Комаэда еще больше к нему прижимается, буквально в паре сантиметров свое лицо останавливая. — Пожалуйста, Наэги-кун, смотри на меня, — это не просьба, это настоящая мольба. То, что должно сейчас срываться с его уст, но так и застыло, потому что еще немного — и скорее Макото ударится в истерику, чем во что-нибудь другое. — Позволь мне увидеть, как ты победишь это отчаяние. Я хочу видеть это своими глазами. Конечно, такой, как я, не достоин этого, но прошу… это действительно то, что я желаю сейчас больше всего на свете. Рваные, приятные, грубые движения; вздохи, полувсхлипы, срывающиеся с плотно сжатых губ — просто не хочет давать другому то, к чему такое извращенное стремление тянется. Только вот так или иначе чувствует накопившийся в паху жар, почему-то не отводя взгляда от полубезумных, пустых глаз и мягкой, успокаивающей улыбке. Словно все идет так, как надо — только тело кричит, что так быть не должно. И одновременно с этим содрогается, кончая прямо в чужих руках, отчего трясет уже не по-детски. — Ах. Это просто… просто замечательно! — тон чужой восхваляет так, как будто сейчас не произошла с его помощью столь отвратительная вещь. — Ты действительно победил, Наэги-кун. Я и не смел сомневаться в тебе, однако видеть это своими глазами… Нагито бормочет дальше свою неясную чушь, пока в голове у Макото лишь одно — пусть это все наконец-то закончится. Он согласен с чем угодно, лишь прямо сейчас его руки, что уже онемели, были свободны, чтобы закрыть лицо. Сердце в груди стучит бешено, а внутри какое-то мерзкое, гулкое опустошение — и только чужие слова заставляют голову подняться. — …твоя надежда не сравнима ни с чем иным, Наэги-кун. Даже если ее частичка окажется во мне… я смогу помочь тебе снова победить это беспросветное отчаяние. Стать ступенькой на пути… Пусть это и будет ужасно для тебя, прости. Но я возьму на себя это ношу, раз уж в остальном я такой бесполезный, ха-ха! Все тело вмиг напрягается: Макото уже сам вжимается в стену, бешено головой крутя, но Нагито, словно пушинку, тянет к себе, разворачивая, а затем руку за спину заламывает, грудью в стену утыкая. Он не собирается останавливаться — и вот эта мысль уже в истерику вгоняет, подавляя все остальные мысли. — Нагито! Нет! Я не хочу! — мурашки колющие расползаются по телу, когда пальцы с его же спермой внутри оказываются, растягивая с болью. — Прошу, мне больно! Больно! Я не хочу этого, хватит, умоляю, остановись… — Я не достоин твоего прощения, — в его голосе отвращение к своему себе, и удивительным образом оно перекликается с тем чувством, что внутри сейчас сидит, расползаясь вместе с чужими движениями. — Но и не стоит меня прощать. Просто используй, чтобы твоя надежда сияла еще ярче, прошу тебя… Все выливается в крик — когда Комаэда входит без предупреждения, резко, заставляя крупные капли слез сморгнуть прямо на пол и задохнуться. Не останавливается, продолжает, но от каждого движения чертовски больно: все внутри прожигает, нервные окончания горят, тут же всхлипами собственными возвращая в реальность. Это не похоже на привычный секс, это вообще на секс не похоже: только лишь резкие, необъяснимые, судорожные толчки без всякого ритма, сбивающие дыхание раз за разом вместе с собственными рыданиями. Наэги стонет, плачет, чувствуя, как толчок сзади вжимает его в стену, отдается болью через все тело, гвоздем впиваясь в мозг. Вторая рука приобнимает его, обхватывает снова член рукой, вызывая громкий, судорожный всхлип — и боль удваивается, потому как пальцы впиваются в чувствительную кожу, будто желая погрузиться в нее полностью. Он прямо над ним, прямо над ухом: склонился, удерживая в своих руках, не давая двинуться, так сильно сжимая чуть ниже локтя, что вот-вот кости треснут. Нет, что-то внутри Наэги уже ломается, быстро, с каждым рваным толчком, похожим на предсмертные судороги. Одна его часть, которая бьется сейчас в ментальной агонии, чувствуя удушающее, липкое отвращение, перекрывающее кислород вместе с залившими горло слезами, прогибается, как и он, под второй. Неправильной, не менее отвратительной — собственным телом, которое стонет, сжимается внутри, заставляя Нагито хриплый стон издать, и еще больше от таких звуков крепнет в обвивших его холодных пальцах. Комаэда ломает его, ломает, кажется, с очередным движением пытаясь достать дальше обычного — и тогда ноги подкашиваются, заставляя опереться единственной свободной рукой о стену. Макото не хочет этого чувствовать, но вот-вот кончит. Всхлипывает, умоляет это прекратить, плачет вместе со странными, томными звуками, издающимися из его рта — и получает лишь тихие, полные искренности извинения, заставляющие чувствовать себя еще хуже и виновато. Ему не хочется думать. Не хочется ощущать этого. Только вот голос, раздающийся у самого уха, туманом застилает все в голове, вызывая ворох мурашек. — Еще немного. Не сдерживайся. Сдавленное мычание даже громче обычного: Нагито снова двигает рукой, все еще продолжая удерживать плотно в своих пальцах. Это невыносимо. Это болезненно. Это приятно, но движения собственным тазом вызывают только новую волну боли — что, впрочем, Макото не останавливает. Он хочет кончить, безумно, почти с таким же отчаянным желанием, которое видел в чужих глазах. Хватает ртом воздух, не сдерживаясь уже и почти готовый сдаться — когда Комаэда, в конце концов, отпускает его член, делая несколько быстрых, сильных, неожиданных толчков. Все эмоции, все омерзение и удовольствие смешиваются в одном протяжном стоне, выливаясь на стену и капая на пол вместе с парой капель слез. Его колени дрожат, как и он сам. Наэги лишь выдыхает жалобно, чувствуя, как еще немного, и перед глазами потемнеет: слабость накатывает дикая, как и внезапная апатия. Все это случилось не с ним — так хочется сказать, только вот бедра подрагивают все еще, а член Нагито пульсирует внутри. Страх, что это продолжится, усиливается в сто раз, когда беловолосый внезапно обнимает его, как и вначале, утыкаясь в плечо. Пожалуй, это и становится той последней мелочью, неправильным пазлом, ломающим всю картине. Не выдержав, Макото просто начинает рыдать, закрыв лицо рукой, даже и не думая хоть как-то отталкивать от себя Комаэду. Сейчас у него просто нет сил.